Каштанка и Чиркаш

До «Красного&Белого» от дома Костика было рукой подать: вышел из подъезда, свернул направо в арку, мимо детской площадки, где зимой и летом одним цветом Толик, турник и переполненная людскими впечатлениями мусорка, потом снова арка соседнего дома. Можно по дорожке, но кто ж по ней ходит? Удобнее под сенью раскидистых мясистых каштанов по тропинке, через высокий бордюр, и вот она, заветная стеклянная, вечно гостеприимно распахнутая дверь в логово зелёного змия по акции, чипсов «Русская картошка» с курицей и колбасной нарезки фирмы «Бычок и Пятачок». А рядом толпящиеся, как проститутки из ГТА Сан-Андреас, которые застряли в текстуре, представители панк-культуры с острыми ирокезами, проколотыми бабкиной булавкой губами и мутными глазами, отличающиеся от местных колдырей разве что хрипящими попытками напеть: «Смелз лайк тин спирит» без акцента. Костик бегал туда, ну разве что не каждый день: натягивал на ноги потрёпанные гриндара, любимую кожаную куртку с протертым локтем и дыркой в кармане, куда вечно пряталась зажигалка, сжимал в кулаке сотню мятых, согретых мозолистой ладонью рублей и летел пулей, пока мамка не спохватилась и не заставила зайти на почту, чтобы отправить очередную посылку. Нет, конечно, Костик был и рад помочь любимой родительнице в ее маленьком интернет-бизнесе, где она плела из бисера странные ожерелья-удавки на заказ, но то ли дело утром или днём, если универ прогуливал, а вечер, он же для авантюр, для приключений, для любви в лёгком подпитии, а не для тёти Вали, вздыхающей ему из окошка номер 2: «Кость, мамке привет передавай, а ещё посмотри, там гречка по скидке...» Костик всегда передавал, даже если появлялся в неприметном здании под синей вывеской по семь раз в день, сколько просила добрая, вечно уставшая тёть Валя, столько и передавал. Потому что потом она украдкой вкладывала в его широкую ладонь пятьсот рублей, встречая на лестничной клетке, шепотом сообщая: «Матери ток не говори, а себе купи чего-нибудь! Для души, для сердцу́», потому что тётя Валя была не просто соседкой и подругой, она была настоящей, любящей родственницей, у которой своих детей не завелось, а вот Костик был. И у него, считай, было всегда и два дома, и две мамы, и двойные звездюли, если он попадался на плохих отметках, прогулах или, чего хуже, на распитии чего покрепче с рыжим соседом Арктуром Лазаревым и его бомж-командой. Мамка шарманку тогда заводила, тёть Валя садилась за аккомпанемент, а Костик лишь надеялся, что ему просто дадут по шапке, а не предложат солировать. В целом он всегда был послушным парнем, компанейским, чего стоят его футбольные матчи с Митькой и Ваньком из соседнего подъезда: мяч они любили погонять так, что дым шел из ушей, а потом ругались до бойкота на два дня, в которые Костя делал важный независимый вид, натягивал на длинные растрёпанные волосы бандану, напевая себе под нос: «Я свободе-е-ен!», и отправляясь на почту, потому что заняться больше было нечем. На эти дни он был свободен от друзей и бремени этой дружбы. Но так было ровно до той поры, пока Костя не влюбился. Да так крепко и до безумия, как только в книжках немногочисленных читал: до дрожи в коленках, до помутнения рассудка и до смены музыкальных предпочтений. Когда всю сознательную жизнь рыгал под Арию, а потом переобулся в полете и начал стонать в подушку: «А дождь на окнах рисует, напоминая о твоих поцелуях…» Влюбился Костя в мужчину. Шел как-то на почту, ныряя по привычке под широкий каштан, чтобы по дороге зацепить пачку сухариков в «К&Б», рыкнул что-то на матерном привычным панкам с угла, да так и остался стоять с раскрытым ртом, когда рядом остановилась блестящая иномарка южнокорейского пошиба, стекло опустилось, а на него взглянули самые прекрасные голубые глаза на свете. — Брат, подскажи, где тут кафе «Мелодия»? Костя несколько раз моргнул, спину 2 на 2 выпрямил, как по линеечке, тряхнул косухой в три кило, опасно потрескивающей на плечах, и пробасил в ответ: — Давайте покажу, а то так не объяснить! Щёлкнул замок, и Костик без чувства самосохранения нырнул на переднее сиденье, такое же кожаное, как и его куртка, скрипнул задницей, устраиваясь поудобнее и повернулся с такой идиотской улыбкой к водителю, что слепило глаза. — Погнали? Где кафе «Мелодия» Костик знал отлично, оно находилось в том же здании, что и почта тёть Вали, только с другой стороны, но голубоглазому ангелу знать это было не обязательно. За «спасибо» тот покатал Костика по району, пока парень с деловым видом вдруг не «вспомнил» адресок, с напускной стыдливостью отводя глаза. — Запамятовал… — вздохнул он без всякого сожаления, старательно маскируя наглость, одуревший от дорогого запаха «Табакко» в салоне и красивых длинных пальцев на руле. — Тебя как зовут, братишка? — мягко спросил тогда молодой мужчина, а Костик решительно к нему лицом развернулся и с напором улыбнулся прямо в глаза: — Костик! Я и телефон дать могу! — добавил он дерзко, лишь слегка смутившись. — Вдруг вам ещё раз дорогу показать нужно будет! Мужчина хмыкнул. — Ну давай… Его звали Альберт. Он приехал тогда на поминки товарища, жил в хорошем районе и никогда не думал связываться с Костиком, если бы тот в ответ не оказался бы так настойчив: забил номер телефона, стоило мужчине кинуть звонок, начал звать на свидания, терроризировал смс-ками, потом нашел страничку в интернете и засыпал слащавым картинками из пацанских пабликов. Про любовь и преданность. Но с той мужской утонченностью, от которой сводило челюсть, потому что волки на фоне диких гор Канады — это та ещё романтика. Альберт относился к этому снисходительно, но настойчивость Костика (а ещё его крепкая задница в кожаных штанах, не иначе) сыграли в их странных отношениях решающую роль: через две недели авто мужчины вновь оказалось в том районе, только на этот раз поминать нужно было Костино погибшее скоропостижно сердце. Снова голубоглазый взгляд, снисходительный, но теплый, снова распахнутая настежь корейская дверца и хриплый шепот в вечерней темноте салона: «Ты когда-нибудь целовался с парнем?» Альберт был потрясающим. Костя голову терял, как второй носок в собственной комнате, с такой завидной регулярностью, что даже Толик мог ему в этом позавидовать. А уж стабильнее Толика у них на районе никого не было. Они целовались, как умалишённые, дрочили друг другу в машине, припаркованной под щедрыми ветвями каштана около «К&Б», пока рядом плевались, матерились и прожигали свою жизнь цветноволосые панки. Слушали иностранную музыку, из которой Костик не понимал ни слова, но чувствовал, что там про любовь, потому что такая же пела в нем самом. Встречались украдкой: Костик не хотел мамку подвергать общественному порицанию, все же он крутой мужик в косухе и с принципами, а Альберт и вовсе ориентацией не светил, лаконично игнорируя о ней любую тему. Костика это никогда не волновало, ему достаточно было поцелуев, прикосновений, а потом и быстрого, чуть грубоватого траха на кожаном заднем сиденье машины, когда голубоглазый Альберт шептал ему на ухо всякие пошлости, удерживая решительно за бедра. Костик плавал в любви, как в летней речке: освежающе, потрясающе и хочется прыгать с брызгами, даже если с головой ныряешь. Только вот плавать Костик умел плохо, потому «звоночков», как говорил назидательно Толик, не замечал. Не видел, что Альберт никогда не выходит из машины, не слышал, чтобы тот говорил о чувствах, и не ощущал ничего, кроме страсти. — Не хочется на ваших панков нарваться… — тянул любимый сладко, прикусывая Костино ухо, а тот плыл, как по теплой Клязьме летом, прикрыв глаза и балдея от шума в голове. — Придурков этих? — бормотал он в ответ. — Брось! Шер-Хан Табаки не боится! Ему тогда казалось, что он такой весь из себя умный, раз использует для обольщения Киплинга, хотя по теме только мультик советский смотрел. Альберт впрочем лишь косил из-за тонировки голубым глазом на кучкующихся рядом с «К&Б» ребят с цветными волосами и железом в лице, качал головой и вновь лез к молодому любовнику в штаны. — Предпочитаю быть благоразумным. А потом вытворял такое, от чего любое благоразумие покуривает нервно в сторонке, краснея всеми фибрами души. Панки их района были похожими на голубей: сбивались стайкой, подбирали с асфальта бычки, курлыкали что-то из Курта Кобейна и цыкали прохожим, стреляя пять рублей. Бабки звали их нехристью за торчащие из носов и губ железяки, местная культурная молодежь выбирала обходить стороной, а такие решительные рокеры, как Костик лишь смотрели свысока, предпочитая не задаваться святой кипеловской мыслью, отчего же сложилось так, что долговязый получил прозвище Колтун, а тот, что самый мелкий и тощий, с зелёными волосами и губами навыкате, — Чиркаш. Куда благородному рокеру, последователю байкерской культуры, взрощенному Арией и Шевчуком, заботливо завернутому в кожанку и отрастившему волосы ниже плеч, до странных парней, которые утверждают, что Аборт мозга — это не диагноз, а Водопад имени Вахтанга Кикабидзе — два Юры и Валера, а не достопримечательность Грузии. Обычно они перебрасывались друг с другом дерзкими междометиями, пока одни клянчили мелочь у магазина, а вторые эту мелочь с гордостью спускали на «Три корочки» и «Охота крепкое». — Эй ты, н-на! — стучало вслед, а влюбленный Костик отмахивался, показывая, словно Олимпийский огонь, неприличный в народе средний палец. — Чё-каво, э? — и Костик скалился на один бок, сжимая под курткой у сердца бутылку кагора, которую уже предвкушал, как разопьет в машине Альберта, а после получит свое личное от него «спасибо», да так глубоко тот свое спасибо присунет, что назавтра Костик будет уточкой ходить и тактично стоять, пока мать завтрак делает. — Э, — свист, — Слышь, Каштанка! — гремело хрипло вслед, когда Костик семенил по тропинке, дерзко оборвав с раскидистых веток пахучие цветы. Это стало его весенней терпкой традицией: сгонять вечерком до магазина, купить бутылочку красного с запахом юга, страсти и свободы, а потом сорвать нежную гроздь дурманящих цветов, отбросив в сторону приличие и лишние листья, чтобы рухнуть спустя несколько минут в кожаный салон, бросить ту на приборную панель и выдохнуть перед собой: — Заждался? Но кличка приелась, будто не могли эти странные парни без них. «Каштанка, ёпт, э!» «Это, на-на, сюда, а, Каштанка?!» «Бля, Каштанка, ну-а?» Красноречием ни Колтун, ни Прыщ, ни Горилла не отличались, и лишь Чиркаш всегда выдавал что-то забористое, возмущенное и междометкое вслед, на что Костик разворачивал могучие не по годам плечи, хмурил брови и выдавал грозно: «Завали!» Один раз даже пульнул букетиком в дерзкого тощего пацана, который волосы не иначе как в зелёнке извазюкал, на что тот взбеленился, вспенился, заголосил, кидаясь вперёд и напарываясь на Костин крепкий рокерский кулак. — Чтоб тебя, Каштанка, слышь! — прошипел тогда Чиркаш сквозь кровь и слюни, а Костик развернулся и пошел невозмутимый прочь, впервые заявившись к Альберту на свидание без цветов. Спустя время он упрекал себя за этот поступок: нет, вовсе не за то, что прописал панку в табло, а за то, что своему голубоглазому любовнику не принес цветущий весной каштан. Если б не каштан, Альберт все ещё был бы с ним, целовал бы до потемнения в глазах и боли между ног, до исступлённого желания, до стонов, заглушаемых кожаным салоном проклятого блестящего корейца. А так получилось то, что получилось. Сначала исчезли переписки: Альберт и до того был в сети немногословен, но после дрянного каштана и вовсе стал игнорировать не только глубокомысленные мемы с цитатами, но и полные стыдливой похоти фотографии самого Костика, преступно обнаженного, застигнутого им самим в провокационной позе. Следом Альберт стал чаще сбрасывать звонки, поначалу отписываясь что, мол, занят, прости, а потом и вовсе молча, пока влюбленный до песен «Хай-Фай» Костик рвал с таким трудом отрощенные волосы. А потом вновь настал душный теплый май. Снова зацвели каштаны, сирени и черемухи. Альберт позвонил сам, сказал, что им нужно встретиться, что он приедет, а Костик, в тот момент соскучившийся, чуть с ума не сошел от радости. Рванул к магазину, на ходу снося только раскрывших частично беззубые рты панков, с таким остервенением сунул кассиру в руки деньги, что того на витрину позади отбросило, как в боевиках с Сигалом, потом ринулся к заветным, полыхающим нежным ароматом ветвям, подпрыгивая и чуть хвостиком не виляя. — Чё, Каштанка, снова дают? — протянул Чиркаш с гаденькой улыбкой, скалясь выбитым таинственным врагом клыком. Костик вдруг обернулся с лучезарной улыбкой, счастливый, волосы картинно колыхнулись на ветру под удивленное «бля» от Прыща, и ответил, искрясь: — Ага! Оторопели все: Прыщ снова затянул кислое «баля-я-я», Горилла потёр лысый затылок, Колтун качнул торчащим острыми пиками ирокезом, задумчиво пожевывая проколотые губы, а Чиркаш, как самый главный, насупился, сплюнул через дырку, где зуб должен был быть, и отвернулся: — Ну и пошел ты… — буркнул он, скрестив руки на худой груди. Костик, сверкая как тёти Валин начищенный таз для малосольных огурцов, перепрыгивая через шаг, заторопился к заветной машине, сверкающей блестящим боком под старой яблоней у дома. — Привет. Скучал? — букет отправился привычно на приборную панель, а губы Костика — на губы водителя, только вот тот даже головой не двинул, отчего полный обещания поцелуй упёрся красавцу в щеку. — Алечка, ну ты что… — Нам бы поговорить, братишка, — вздохнул Альберт, проводив взглядом осыпающиеся на коврик цветки каштана. Костик поерзал в волнении на сидении, зыркая в ответ с опаской. Братишкой молодой мужчина не называл его в тех самых пор, как они в дружеском порыве не побратались за члены в этой самой машине. «Костик», «сладкий», «детка» — только так. Может, не все Косте нравилось, но когда тебя с душой и старанием натягивают, тут не до предпочтений. Парень наклонил голову набок, втянул носом сладкий аромат, успокоился немного и откинулся на спинку сиденья. — О чем? — следил внимательно и вовсе своего Альберта не узнавал. Тот сжал челюсти, взгляд сделался холодным, когда он наконец поднял глаза. — В общем, пора нам веселье заканчивать, — выдохнул Альберт сухо. Костика как по лицу ударило: он глаза выпучил, рот открыл, подышал, как собака, вцепившись ручищами в кресло. — Как? В смысле? — В коромысле, Кость, — устало вздохнул Альберт, потерев лоб и превратившись в один миг из ангела в простого мужика чуть за тридцать. — Поиграли и ладно. Меня жена спалила, разводом грозит, если не завяжу, а мне оно вообще не встало. Костя снова моргнул, напоминая себе карася, которого он прошлым летом поймал на речке. — Ж-жена? — просипел он еле слышно. — Ну да, — Альберт покосился на него с сомнением. — Моя жена. — Н-но ты же… — Костик бестолково развел ручищами, — Н-но мы же… — Что? — Альберт явно начал терять терпение. — Трахались? Да, но это же ничего не значит. Один раз Костик, когда ему было лет восемь, нырял с упоением в наполненную водой ванну, с пенкой и игрушками, как заведено, а рядом на доске стоял тазик, в котором мама его носки с трусами замочила. И так увлеченно Костик нырял, изображая не иначе, как Еллоу Субмарин, что и не заметил, как в очередной бросок тазик с труселями оказался в опасной близости от его лба, произошло столкновение, из-за чего жёлтая подводная лодка чуть было не затонула в старой чугунной ванне. Оглушило тогда Костика не хуже, чем сейчас, да ещё и зуб передний скололо почти вполовину. Сейчас же треснуло пополам несчастное влюбленное и обманутое сердце, от чего Костик рвано хлебнул каштанового воздуха, коротко кивая. — Понял. И схватился за ручку дверцы, жалея, что разговор идёт не на полном ходу корейского авто. — Ты не пиши мне больше, ладно? — заискивающе добавил Альберт. — А то Света сказала… Что там сказала Света, Костик уже не слышал, вылетел прочь, морща лицо, чтобы силой мышц удержать в глазах слезы. Дернулся к подъезду, но вспомнил про мамку, про тёть Валю, которая сегодня хотела прийти, потому что «халатика купила два, один себе, другой померишь, миленькие такие, симпатичные, в цветуёчек», затормозил и развернулся к скверу. Отчаянно не хотелось ни «цветуёчков» тёть Вали, ни оценивать дефиле мамы, улыбаясь тогда, когда улыбаться не хочется. Шмыгнул носом, прошел скалой мрачности под деревья, мечтая провалиться сквозь землю, срастись с корнями, чтобы потом нежными пахучими цветами и пыльцой уйти в вечность. Да только философским страданиям не суждено было развернуться на полную катушку, потому что рядом, как чертики из табакерки, появились панки, вытягивая сизые от немытого времяпровождения шеи. — Эт чё, Каштанка, ты того? — Э-э-э, ты гля… — Ого, Каштанка, чёт ты быстро… И только Чиркаш молча хмурил лысые брови, выглядывающие осуждающе из-под зелёной челки. Костик мужественно поджал губы, зыркнул на цветастую потрепанную шпану сверху вниз, а потом со всей дури как размахнулся и зарядил кулаком в ствол несчастного, невинного каштана. — Ух-ты ж! — Бля! — Вот тебе и раз! Прыщ, Горилла и Колтун отпрыгнули предусмотрительно, кто-то бочком в сторону стрельнул со словами: «Данунах, я двинул!», кто-то просто молча с опаской косил, пока Костик медленно стирал кровь с костяшек. — Валим, — послышалось хриплое от Чиркаша. Как попугаистые парни рассосались в пространстве, рокер сказать не мог: вот они ещё мелькают пирсингом в ночной темноте, а вот рядом, подсвеченный жёлтым фонарем, стоит один только Чиркаш, смотрит мрачно, крутя в губах блестящий серебряный шарик. — Тебе что надо, а? — болезненно протянул Костик, опуская могучую лохматую голову. — Кинули тебя? — крякнул задумчиво панк. Костик вскинул на него полный болезненности взгляд, сверкнул черными глазами и сделал шаг навстречу, грозно нависая над зелёной башкой. — Тебе какое дело? — прорычал он угнетенно. Чиркаш задрал голову, сощурился и хмыкнул дерзко: — Не спасли тебя цветочки, Каштанка? Костик одним быстрым проворным движением подхватил панка за тощую шею, сдавил посильнее пальцы, чтобы у того Курты с Кобейнами перед глазами замелькали, приподнял, как гуся перед казнью, притиснув спиной к дереву. — Больно дерзкий? — и скорчил рожу убийцы, с какой в последнее влюбленное время под «Колл ми мэйби» до метро в универ ходил. Чиркаш глаза так выпучил, язык высунул, заскулил, задёргался, что Костик в первое мгновение подумал, что того уже судорогами предсмертными колотит, а потом собрался и проскрипел: — Пососемся? Костик от удивления мяукнул высоким бабским голоском и отшатнулся. — Совсем уже? Я те чё, пид… — но не успел закончить, потому что Чиркаш подпрыгнул, схватил за патлы, притянул к себе и впиявился губами в губы так, будто душу из рокера высосать планировал. Оглушенный дерзостью, Костик не сразу смекнул, что к чему, а когда дошло, то открыл в возмущении рот и получил проколотым языком прямо в глотку. Смешной резиновый шарик с мохнатыми отростками поскреб его собственный язык, чиркнул по нёбу, лизнул напористой лаской по изнанке щек и скрутился в резком, отрывистом поцелуе. Костик против воли застонал панку в губы, а потом руками вцепился в узкие худые плечи и оттолкнул от себя что есть силы. Чиркаш зашипел, вздыбился зелёной макушкой, как дворовый кот, изогнулся весь в коромысло и сверкнул глазами из темноты. — Чё, не понравилось, Каштанка? — Оборзел? — прорычал Костик, наступая, но с осторожностью на этот раз, кто знает этого болезного, вдруг снова сношать его ртом удумает! А потом делай сорок уколов в задницу все лето, одному лишь Господу нашему известно, чем шпана дворовая болеет и какие хвори на зелёном хвосте носит. Чиркаш выпрямил спину, выкатил грудь, на джинсовой жилетке блеснули самопальные значки из пивных крышек. — Я всегда борзый! — хмыкнул он самодовольно, скалясь отсутствующим зубом. — Это ты у нас цветочек! Костик рокотнул гортанно, брови насупил, навис над дерзким зеленоглазым нахалом грозной черной кожаной горой. — Ты на кого… — начал он медленно, а Чиркаш подпрыгнул на месте, как кузнечик, чмокнул его в губы и ломанул прочь с такой скоростью, что Костик даже вздохнуть не успел, оторопело смотря панку вслед. — Вот же дела…