Каштанка и Чиркаш

Когда Чиркаш приходил на чай и заставал маму с тётей Валей, он всегда смущался. Не того, что на том самом столе, где они сейчас разложили курабье и конфетки «Петушок» несколько дней назад он раскладывал их сына и племянника, а того что они обе смотрели на него с тягучей приязнью и называли с придыханием Георгием. Он пару раз даже поправил обеих, только получил подзатыльника от Костика, поворчал застенчиво у него в комнате в жарких объятиях, что «не привык», да и забил, потому что было невероятно приятно быть самими собой. Костик принял его как-то сразу. Разумеется, перед этим Чиркаш его профилактически дезинфицировал от депрессняка по бывшему своим членом, да так, что тот визжал: «Ещё! Ещё! Ещё!» — аж уши закладывало, но потом Чиркаш был готов к тому, что ему укажут на дверь. Обдало прохладой, когда после любви любовной Каштанка, ковыляя презабавненько, пошлепал на кухню. Чиркаш завозился, скинул тощие ноги, нащупал на полу трусы, уже намереваясь найти джинсы и свалить в закат, когда позади притерлось большое и теплое, обняв поперек живота. — Те попить надо? Или в душ? Чиркаш застыл, вздрогнул, боясь обернуться, будто там не Костик стоял, а дядя Валера с бычком наперевес. — Не, не надо, спас… — Тогда ляжем, — решительно прозвучало в плечо, а потом Каштанка, не дожидаясь ответа, повалил Чиркаша обратно на кровать, сжал в объятиях и зарылся носом в зелёную макушку. — Я думал всегда, что ты воняешь, как шакал, а ты… — он завозился, утыкаясь мокрым от спермы членом Чиркашу в копчик. — Сладкий какой-то… — Каштановый, — хмыкнул Чиркаш и осекся тут же, пытаясь нервно заглянуть через плечо. — Ты это, не думай, это я так… — Чиркаш, а как тебя зовут? — спросил вдруг тихо Костик, а губы его вытянулись в трубочку и коснулись влажной панковской кожи поцелуем, от которого Чиркашу чуть плохо не стало. От того, как было хорошо. — Георгий, — ответил он робко, а сам продолжал пялиться слепо через плечо. — Так ты… В общем… Узнал, да? Что трахаль твой гондоном оказался… Костик вздохнул. — Знаешь, я думал тогда, что это любовь и что навсегда. Чиркаш невольно хмыкнул. — Рыбак рыбака, — просипел он смущённо. — Чего? — удивился Костик. — Да того, — Чиркаш выкрутился из крепких объятий и заглянул наконец Каштанке в глаза. — Я тоже вот думаю, что это любовь навсегдашняя. У нас с тобой. Костик комично раскрыл рот. — Да ты меня стебал, собака сутулая, как не в себя! — воскликнул он с притворным возмущением. — Гадостей столько наговорил, вон, нос даже вынудил сломать! Чиркаш пожал плечами. — Так это для тебя и делал, чтобы ты отвлекся, чтобы на этом педриле не зациклился… Каштанка покраснел, спрятав лицо в волосах. — Ты серьезно? — спросил он тихо. Чиркаш вздохнул и коснулся кончиками пальцев черных волос. — А те свадьбу надо, чтобы поверить или… Или этих, каштанов тебе набрать? Они, сука, отцвели, но я мастак поделки из говна и палок клепать, сделать тебе? — и улыбнулся выбитым зубом. Костик замотал головой, сжал в объятиях и прошептал жарко в шею: — Не надо нифига, — и нырнул в зелёное облако всклокоченных волос с поцелуем. … Колтун и ребята приняли факт наличия Каштанки в жизни Чиркаша так, будто он всегда там был. Даже глазом не повели. Пытался ещё что-то Прыщ неоднозначное в своем стиле выдать, но даже междометий не подобрал, плюнул и смирился. Чиркаш решил потом, что это все оттого, что каждый из них в душе тоже стремился к теплу и любви, как и он сам, а Костик был из тех удивительных, как оказалось, людей, которые любимым, близким, важным — последнюю рубаху. Не сразу, разумеется, для порядка он ещё с недельку пострелял в них хмурыми взглядами, на которые Колтун с сомнением тянул, мол, а не убьет ли он их, потому что здоровенный и может, а Чиркаш улыбался во все двадцать восемь (он же, бля, панда, а не человек, как любил шутить Костик, когда они телек вместе смотрели) и отмахивался. — Он пацифист! — уверял он деловито. — Ромашку в задницу вставит в честь мира и любви? — уточнял Колтун. — Подарит, если скажешь, что они тебе нравятся, — Чиркаш с любовью покосился на Костика, который с огромной коробкой шагал бодро в сторону почты. Колтун тогда посмеялся, а потом упомянул в одном из разговоров, что, типа, хорошо сейчас лето, можно в шлепках рассекать, а к осени думать надо, кедам хана. На следующий день Каштанка ему кроссовки притащил. Колтун тогда стоял, выпучив глаза, покраснев, как помидор, в тон нового оттенка своего ирокеза, а потом шепнул Чиркашу, когда они отлить пошли, что никогда таких людей не встречал. Прыщу много было не нужно: его не обижай, сигаретами подкармливай и будешь другом, а вот Горилла долго присматривался, хоть внешне и был всегда к Костику благосклонен, однако в душе осторожничал. Но после того, как Каштанка однажды у него дома побывал, оттаял, заметив, что ещё «ни один его друг» перед родителями его не защищал. Чиркашу тогда даже совестно стало, как же он сам в товарище этой потребности не видел, но за любимого гордость взяла даже сильнее собственной досады. Как-то закрутилось все у них с того дня стремительно, но логично, ведь, по сути, оба они в своих жизнях были друг у друга всегда. И дарили друг другу то, чего не хватало: Каштанка дом, семью, уют и заботу, а Чиркаш… Чиркаш и сам не знал, что он может, голозадый, Костику дать, да только тот каждый раз расплывался в шальной улыбке, стоило ему панка заприметить у магазина, а уж когда они наедине оставались… Это только со стороны Каштанка казался большим и неуклюжим: плечи огроменные, ножищи как столбы, лицо лошадиное, обрамленное черными волосами, которые перестали быть черными через некоторое время, а все потому, что Чиркаш брякнул однажды, что рыжие ему больше по душе. — Ты с ними родной, что ли… — протянул он задумчиво, перебирая локоны пальцами, а на следующий день в осадок выпал, когда Костика на улице встретил: вместо того, чтобы корни подкрасить, как всегда это делал, тот долбанул черноту под машинку, сделавшись сразу чуть ли не модельной внешности. Мамка тогда ещё Чиркаша так трогательно и интимно поблагодарила, подрезала его у сортира, заглянула в глаза и прошептала: — Георгий, спасибо, Костик рядом с вами расцвел! И Чиркашу стало сладко, тепло и немного страшно оттого, что его могут похвалить за то, что другой мужик патлы состриг. Мамка Каштанки вообще часто его благодарила. За цветы, которые он с клумбы у дома Колтуна сорвал, за булочку с изюмом, которую купил, чтобы в гости с пустыми руками не идти, за простые разговоры за чаем и за Костика, хотя с ним Чиркаш делал порой такое, что мамка бы вряд ли одобрила. Тот наедине с Чиркашом превращался из неповоротливого медведя в блудливого кота, но такого ласкового и отзывчивого, что у панка сердце от любви плавилось. Поцелуешь — мурлычет. Погладишь — зад оттопыривает. А уж когда Чиркаш первый раз на разговор личный к его члену спустился, тут Каштанка и вовсе разошелся, выгибался мостом сказочным, стонал, простыни в лоскуты порвал, брызжа, как фонтан «Дружба Народов», чуть не золотом. — Мне никто… Мне никогда… — шептал он хрипло Чиркашу в губы, а тот смущение запрятал за напускной бравадой, похлопав любовника по бедру. — Заслужил, хули. А когда ответочка прилетела, неопытный по сути Чиркаш уверился в сотый раз, что влюбился в Каштанку не просто так. И думал, думал каждый день, как же ему повезло, что мудень на хуендае оказался женатым, потому что не должно такое счастье доставаться плохому человеку.