Каштанка и Чиркаш

Чиркаш так привык к тому, что он Чиркаш, что посторонним так и представлялся. Справедливости ради, мало кто из людей вообще к нему обращался, слишком уж непривлекательной он сделал собственную внешность, вопреки самой матушке-природе: обладая врождёнными крайне симпатичными данными, Чиркаш и губы себе проколол, и язык, и нос, начирикал у приятеля несколько бессмысленных, растекшихся унылыми синими пятнами татуировок, волосы старательно укладывал то в копья, а то в пики, одевался и вовсе как будто его намотало на колесо где-то под Мурманском, а потом пригнало на этой фуре в Москву. Хотя небесная канцелярия, награждая старшего в семье сына Георгия пухлыми губами и ясными глазами, совершенно не предполагала, что его даже Гошей звать будут, не то что Чиркашом. Вероятнее всего, он с такой внешностью лектора по философии где-нибудь в МГИМО, задумывался как кто-то, несущий в массы вечное и светлое. Даже принципы у Чиркаша, несмотря на аморальность его жизни, сохранились правильные, возвышенные, не говоря уже о телесной невинности. Именно они-то и не давали Чиркашу оставить своего возлюбленного в покое. Окрылённый быстрой победой, он дал ему отдышаться, а Костик в ответ словно снова перестал того замечать. Ну разве что на огрызки в спину отвечал вяло, потом в «К&Б» начал наведываться не за вином или крепким, а за молоком да яйцами, печеньем и растворимым «Нескафе». — Не спит Каштанка, по ходу, ваще, — тянул Чиркаш задумчиво, ковыряя пальцем дырку на коленке и хмуря лысые брови. — Сессия, хули, — ему в тон отвечал Колтун. — А мож хандра ебучая? — вскидывал с затаенной тревогой глаза на старшего товарища Чиркаш. — По этому пидору хуендайскому? Колтун пожимал плечами. — Может и она… И Чиркаш терзался ещё сильнее прежнего. Вот уже подметил синяки под глазами, а потом и отросшие корни с рыжинцой. Вот глянул искоса на щетину и печаль в глазах, а потом не выдержал и крикнул как-то вслед: — Каштанка, что сессию завалил? — и прищурился, чтобы ни одного знака, ни одного намека на что-то страшное в любимом не пропустить. — Страна лишилась дипломированного говномеса? Костик посмотрел с болью, а потом размахнулся и вмазал ему в нос так, что искры из глаз посыпались. Чиркаш уж было решил, что череп пополам треснул, такой был пустой и тупой звук. Только вот после этого на лице того расплылась ехидная усмешка, отчего Чиркаш решил: все правильно делаю! — Что такой грустный, Каштанка, хуй сосал невкусный? — надрывно из-за перил, а сам смотрел до боли в глазах и скалился в напускной улыбке. — Хотя погодь, тебя ж кинули… — и только вздохнуть успевал, когда Костик его за шиворот с лестницы пускал копчиком ступеньки считать. Чиркаш привык, что все в жизни через боль. Это не плохо и не хорошо, просто вот так. Хочешь жрать, потерпи, пока дядя Валера об тебя бычок затушит, а потом тяпнет ещё одну и отрубится, а ты его бутер из-под носа уведешь. Спать хочешь? Ну так знай, храпи на здоровье, только получить можешь за это по затылку ботинком, потому что «слышно тебя, сучонок, разговорам о важном мешаешь!» Курить? Получи. Любить? Выкуси. Обняться? С тычком под ребра, потому что пацаны нормальные не милуются, как бабы, хули лезешь? Справляться со всем в жизни приходилось через боль, к которой Чиркаш с младенчества привык. Вот и пытался помочь Костику как умел, предоставляя ему возможность испытать и уничтожить эту боль. Потому и задирал до зубного скрежета, а потом подставлял, как в Библии, вторую щеку, лишь бы легче стало, лишь бы не в петлю. Сам Чиркаш никогда о смерти не думал, но видел ее с младых ногтей рядом не раз, а от того боялся до черта. Что угодно бы сделал, лишь бы не на тот свет. А уж тем более, из-за пидора хуендайского. … День с самого начала мерзкий был: ливень, гроза, громыхание без конца, сыро везде и всюду, из-за чего панки обосновались на девятом этаже в подъезде. Вели неторопливые беседы ни о чем, пили, ругались, потом пели и мирились, пока за окном в открытую форточку шуршали холодные капли. Уходил на обед домой Горилла, бегал до магазина Прыщ, а Колтун с Чиркашом так и сидели на ступенях, формируя задницы с лёгким гранитным вкраплением и рельефом масляной зелёной полосы с краю, кидая хриплое "здоров, Жендос" соседке по этажу, которая зыркала на них, курящих у подъезда, как на тараканов кухонных. Колтун жил в самом медвежьем углу района, в побитой временем серой многоэтажке, где торговали наркотой и резали соседей по вторникам и четвергам, а у Чиркаша просто ноги домой не шли, снова родители в дупель, снова бухие друзья, в которых он не то, что дядю Валеру и Петьку узнать не мог, он уже людей в них признавал с трудом. Благо, мелкие в лагере, раскиданы по казённым койкам, едят от пуза, радуются детству, живут свои маленькие скромные жизни так, как Чиркаш и не мечтал жить. Но он не жаловался, напротив, рад был за Катюшку, Витька и Матвейку, что они не узнали и не пожили там, где он жил. Под вечер распогодилось и панки вылезли на улицу: воздухом подышать, подмышки от пыльного подъезда проветрить, да новыми силами перед ночным бухачем напитаться — родаки у Гориллы планировали на дачу свинтить, и он тут же позвал друзей к себе, прибежав после обеда запыхавшийся и счастливый. Стояли, как всегда, у мусорки при входе в «К&Б», цедили один бычок на четверых (остальные мокрыми трупами в луже плавали), шумели, гыкали, хотя никто даже анекдота вспомнить толком до конца не мог. Каштанку Чиркаш приметил сразу: здоровенный, в привычной своей косухе, широкий и печальный. — Бля, это ж этот! — как всегда красноречиво начал Прыщ, приосанившись. — Каштанка, ага, — поддакнул Горилла, провожая парня суровым взглядом, хотя из них всех он хоть и был самый крупный, но по складу мышления походил больше на наивного ягненка. Колтун скосил взгляд на Чиркаша, а тот смотрел неотрывно, дыхание затаив. Костик зашёл в магазин, потоптался там с несколько мучительных минут, а потом вышел, у самого входа передёрнул сиротливо плечами, повесившись будто всем телом и душой разом. Чиркаша резануло по больному, когда мелькнула в руке бутылочка коньяка, полезли в зелёную голову мысли пугающие, поэтому он только шагнул чуть вперёд, как на сцену солистом, и брякнул въедливо: — Чё, Каштанка, любовь уже не греет? Тот вздрогнул. Обернулся на пятках огромных гриндаров, больше на гусеницы тракторные похожих, посмотрел тяжело, как тучами грозовыми, сердце у Чиркаша даже удар пропустило, когда ему показалось, будто где-то в уголке глаз блеснули слезы, но Костик вдруг вскинул кулак и со всего размаху его в лицо панку впечатал. От боли, резкой и пронзительной, Чиркаш некрасиво, по-птичьи вскрикнул. Схватился невольно за нос, с лёгкой досадой понимая, что тот с вафельным хрустом куда-то вбок уполз, словно побитая собака пытается улизнуть от своих мучителей. Пьяная кровь хлынула потоком, и Чиркаш лишь сквозь клокочущую во всем лице боль смог разглядеть сгорбленную спину, медленно удаляющуюся в сторону мокрых отцветших каштанов. Панки резко превратились во встревоженных в курятнике цыпочек: затрепетали, замахали крыльями, начали, как бабки заботливые, тыкать в размазанный по лицу нос невесть откуда взявшиеся салфетки, а Прыщ все причитал на ухо: — Вот ты ж… Это ж как же… Так это… Он же того… Туда? Понять его было сложно, да Чиркаш и не пытался, болью залило губы, шею, грудь, хотелось сжаться, свернуться в точку, в центр самого себя, схлопнуться, так стало паршиво. А главное, тревожно, потому что видел он и плечи, скорбно опущенные, и горестный взгляд, и чекушку коньяка. Набор для депрессняка. — Тебе б в травму… — назидательно заметил Колтун. Чиркаш фыркнул, отчего капли крови полетели в Прыща, а тот заверещал пуще прежнего, потому что боялся аленькой до трясучки. — Нах надо, само сра… — Будешь потом, как Петька, с мандой вместо носа ходить, надо оно тебе? — поддержал старшего товарища Горилла. — Так у него ж сифилис… — в лёгком недоумении покосился на товарища Чиркаш, пока Колтун под белы рученьки его потащил к скверу. — Ему фомкой зарядили, а он тоже так, мол, само-само… — покачал головой Горилла, идя рядом. — А поехал бы сразу, может и сказали бы ему, что у него сифак. Голова у Чиркаша от избытка эмоций закружилась. Он вообще редко испытывал так много всего и сразу: тут и любовь, и тревога, и боль, и досада, и благодарность, и огорчение, и куча всего, что определить он, в силу образовательных пробелов, не мог, но вовсе не значит, что не чувствовал. Ещё как. Травматология от их района находилась достаточно далеко — за время пути Чиркаш успел мысли в порядок привести. Посмотрели там на цветную, бухую компанию с подозрением, но пациента приняли, диагноз «перелом» зафиксировали, даже бумажку выдали, которую они, стоило выйти, скрутили на манер папироски, насыпав туда сырого табака из найденных в курилке бычков. — Не все так плохо! — с мягкой улыбкой затянулся Колтун. — Заживёт, как на собаке. — Главное, не сифак! — радостно поддержал его Горилла. — Я б этому… Ну… Пизды б дал за такое… — мрачно заметил Прыщ, старательно затирая на футболке следы крови куском бинта со спиртом, который выпросил у медсестрички, пока Чиркашу фиксирующую повязку лепили. Колтун покачал головой. — Он же сам нарвался… Чиркаш, впрочем, уцепился за идею, благодарный в душе Прыщу за такую светлую отмазку. — Не, он прав, — сказал он решительно, нагнав на отекающее лицо воинственности. — Хули, мог и словами ответить, а не в торец писать! Прыщ рядом согласно загудел. Горилла так быстро от радости до мести разогнаться эмоционально не мог, потому заметался, занервничал и вовсе выдал: «Короче, домой мне пора, пацаны!», но его вовремя остановили, напомнив про вписку. — Я забегу, предьявлю и к вам! — закивал Чиркаш деловито. — Он тебя по стенке вымажет, а потом скажет, что так и было! — вздохнул Колтун и заглянул внимательно в глаза. — Или… — Или я ему! — нервно закончил за него Чиркаш, красноречиво покачав головой. — Валите уже, ебланы, я мигом! — и пописа́л вглубь района, оставляя товарищей дожидаться автобуса на остановке. Чем ближе был подъезд Костика, тем неспокойнее становилось Чиркашу. А вдруг он уже наложил на себя руки? Вдруг разочаровался в жизни? Вдруг отчаялся? Вдруг он там совсем один? Сердце колотилось, как ненормальное, он с силой вдавил обгрызанный ноготь в звонок, слыша по ту сторону двери птичью трель. Ещё раз. И ещё разок, потому что так нужно, не должны люди других людей, тем более любимых, в беде бросать. Дверь распахнулась внезапно, резко и решительно, Чиркаш ослеп на мгновение от яркой лампочки в коридоре, на автомате начал заученную по дороге сюда речь про то, как он сейчас будет требовать сатисфакции: — Знаешь чё, Каштанка… — но блики перед глазами стали исчезать, а знакомое до боли вытянутое лицо с пухлыми бровями показалось непривычно бледным. Почти целиком, если не считать отпечатка наручных часов на щеке и блестящих красных дорожек от слез. — Ты… Ты плакал, что ли? — только и смог закончить он, удивлённо распахнув припухшие от травмы веки. Мгновение Каштанка словно с мыслями собирался, а потом вздохнул с надрывчиком в середине и кивнул. И мир рассыпался. Как искрами от сварки на двадцать пятом этаже, водопадом сверкающих огней, прямо на зелёную голову. — Да бля… — только и смог просипеть Чиркаш, шагая вперёд и обнимая Костика всего и сразу. Он так умел, даже несмотря на компактные размеры, сердце-то у него было огромное. Каштанка вздрогнул, закостенел, а Чиркаш пошевелился в объятиях, приласкал шею, зарылся пальцами в волосы, балдея от запаха мужика на кончиках ногтей, а потом и вовсе почти умом повредился, когда Костик прижался в ответ, зарылся носом в плечо и завыл: — Он… Обманул меня… Женатый, блин… Год, год он мне… Он меня… А потом… Женат… Да я же его… Мы же… Чиркаш до боли прикусил язык. Гладил и гладил, сам не мог понять, рокера или себя самого, так тошно стало из-за ситуации. — Су-у-ука… — надрывался Каштанка, цепляясь объятиями в ответ. — Это ж надо так… Я же… Он же… Ка-ка-кая же сука-а-а… Жена-а-а-ат… Так захотелось посмотреть ему в глаза, заглянуть своим убеждением, чувством в ответ, что Чиркаш, не удержавшись, подцепил подбородок, развернул к себе хлюпающего носом Костика, вдруг занервничал, потому что в ответном взгляде не видел ничего из того привычного, что видел всегда. Никакой ненависти. Никакой злобы. Никакой досады даже, хотя ее сейчас в Каштанке должно было быть очень много. И она мелькнула, ровно тогда, когда молчание уже стало неловким, а Каштанка вознамерился отступить в сторону. Чиркаш запаниковал ещё сильнее, дёрнул его нервно на себя, только б не отпускать, стиснул плечи пальцами, задрожал в ответ, затрепетал и прохрипел еле слышно: — Забей на него… — а потом потянулся губами к губам. Робко вначале, вежливо, будто в дверь постучался, а Каштанка с готовностью открылся навстречу, да так откровенно и наивно, что у Чиркаша все предохранители разом слетели. Он ввинчивался языком в чужой рот, обхватывал руками, кажется всем телом, стискивал в объятиях, тёрся, как кот, сжимал, гладил, давил и ласкал, ласкал, ласкал до потемнения в глазах, так ему от этой теплоты было хорошо. Костик застонал. И сделался разом таким огромно-податливым, нежным, как гигантский кусок зефира, от которого Чиркаша шатать начало так, что он невольно парня к стенке придавил. Шея манила поцелуями, откинув черные волосы, Чиркаш мазнул по ней губами, потом зубами, прикусывая ласково и вырывая из груди рокера очередной возбуждённый стон. Так хотелось занежить, залюбить, аж сердце потянуло, Чиркаш пробрался руками под футболку, зажал пальцами соски, а Каштанка прижался в ответ так, будто в любви признался: всем телом, длинно, развязно, горячо и нетерпеливо. Чиркаш только и смог, что выдавить: — Кровать где? А потом их обоих потащило по коридору прочь от входной двери, туда, где Чиркаш был уверен на все сто, он сможет доказать Каштанке, что любовь греет, любовь собирает по частям, любовь может вообще что угодно, стоит лишь ее почувствовать.