Всё, что я могу — быть

      В жизни каждого человека рано или поздно наступает определённая точка невозврата — не в том смысле, что, столкнувшись с каким-либо травмирующим событием, наше восприятие окружающей действительности бесповоротно искажается и, наконец придя в себя, мы словно начинаем жизнь с чистого листа, внутренне изменившись до неузнаваемости. Под точкой невозврата я подразумеваю конкретный этап, рубеж, границу — переступишь её, тонкую и невзрачную и, обернувшись, поймёшь, что больше никогда не окажешься в тех солнечных беззаботных днях, которыми беспечно разбрасывался, даже не задумываясь о том, что однажды, по независящим от каких-либо обстоятельств причинам, жизнь перестанет ощущаться такой же бесконечной, насыщенной и суетливой. С каждым днём я всё чаще отчаянно цепляюсь за воспоминания и пытаюсь отыскать момент, в который я переступил этот невидимый пунктир, но не могу. Одно мне известно точно: моя точка невозврата уже давно наступила, и самая большая проблема в том, что с этим уже ничего нельзя сделать.       Сегодня — самая короткая ночь в году или, говоря научным языком, день летнего солнцестояния. В Джерси которую неделю стоит невыносимая жара, воздух спёртый и вязкий, вдохнёшь — и лёгкие тут же обжигает разъедающая пыль. В это время я стараюсь как можно реже выходить из квартиры, максимум — за ледяной газировкой в безлюдный супермаркет на углу дома напротив. Больше всего мне нравятся те дни, когда мой сосед Бадди, полноватый и неуклюжий друг детства, выходит на работу, и тогда я остаюсь в тесной двухкомнатной квартире один, в тишине и спокойствии. Бадди работает практически каждый день, но возвращается достаточно рано — в его задачи входит развоз свежеприготовленной выпечки по разным социальным учреждениям в округе — интернатам, приютам для бездомных и кризисным центрам для людей, оказавшихся в сложных жизненных ситуациях. Для людей, которые так же, как и я, переступили точку невозврата и так же, как и я, не знают, как выбраться из этого не останавливающегося чёртова колеса. После работы Бадди, особенно в такие знойные дни, как сейчас, возвращается домой с несколькими банками холодного пива и большим пакетом пирожков, кексов и хлеба — с излишками, которые начальник Бадди разрешает ему забирать с собой после смены. Выглядит он так, словно вернулся после неспешной прогулки по набережной — бодрый, весёлый и разговорчивый. Таким он был всегда, таким я помню его ещё со средней школы. Казалось, что в голове у Бадди находится постоянно вращающийся моторчик жизнерадостности и оптимизма, а его лучезарная улыбка, заразительный звонкий смех и харизма очаровывали всех, кто был знаком с ним более пяти минут. Мы подружились совершенно случайно на перемене в школьной столовой, когда Бадди, в спешке пытаясь найти свободный столик, споткнулся на ровном месте и опрокинул тарелку с печёной картошкой и свиной отбивной на мои светлые выглаженные брюки. Я медленно опустил голову вниз, а потом, оценив масштаб катастрофы, посмотрел на Бадди и чуть не разрыдался. — Ты что натворил? Бадди вмиг залился краской, поставил поднос на стол и принялся руками убирать остатки жирной картошки с моих ног. Я почувствовал себя ужасно неловко, поэтому вскочил со стула и побежал к ближайшей раковине в бессмысленной попытке хоть как-нибудь улучшить положение. Бадди нашёл меня в туалете, затирающего огромные липкие пятна дешёвым школьным мылом. — Прости, прости! — без конца повторял он, пока я, не обращая никакого внимания на Бадди, пытался смыть с себя остатки мыльного раствора. — У меня есть запасные брюки, возьмёшь? Я посмотрел на него в зеркальное отражение и улыбнулся краешком губ. Всё дело в том, что Бадди был как минимум вдвое больше меня, и его брюки не закрепились бы на мне никаким способом, хоть десять ремней завяжи. Но делать было нечего — светло-бежевая ткань, идеально подобранная мамой под мой рост и фигуру, превратилась в серую бесформенную тряпку с грязными разводами, и тогда я, поняв, что других вариантов нет, демонстративно громко вздохнул и сказал: — Неси. После этого случая Бадди ещё несколько дней бегал за мной и, пытаясь как-нибудь искупить свою вину, звал меня прокатиться на велосипедах, поужинать вместе с его семьёй воскресным вечером, посмотреть фильм или просто прогуляться в ближайшем парке после школы. Он был из тех людей, на которых невозможно долго держать обиду. Мне нравилась его искренняя непосредственность, лёгкость и простодушие, то, чего у меня не было в собственном характере, поэтому однажды я всё-таки сдался и согласился сходить с Бадди в кино на какой-то нудный ужастик. С тех пор прошло десять лет, и Бадди оставался таким же улыбчивым и добродушным, каким был всегда. В определённый момент мы стали достаточно близкими друзьями, и я никогда не видел Бадди расстроенным, злым или агрессивным, я никогда не слышал от него жалоб на жизнь, словно все типичные испытания подросткового возраста — неразделённая любовь, трудности в общении со сверстниками, проблемы в семье и в школе — прошли мимо него. Я знал, что так не бывает, что Бадди наверняка тоже что-то тревожит и мучает, но он никогда не говорил об этом вслух. Возможно он, к большому счастью, всё ещё не переступил точку невозврата. Родители Бадди мигрировали в Америку из Мексики как только поженились и обосновались в небольшом симпатичном доме. Бадди рос в многодетной семье и был старшим из всех детей, поэтому, закончив школу, решил не идти в колледж, хотя имел все шансы поступить в приличное заведение. Вместо этого он нашёл работу развозчика выпечки, съехал от родителей и продолжал жить одним днём, не особо задумываясь о планах на будущее. Я подселился к Бадди около полугода назад, потому что чем дольше оставался с родителями, тем сильнее ощущал острую потребность в уединении и свободе. Не могу сказать, что с ними мне было особенно тяжело, я знал ребят, которым приходилось жить в ужасных условиях родительской тирании, беспробудного пьянства и нищеты. В моей семье не было ничего такого, мы никогда не бедствовали и не сталкивались с неразрешимыми кризисами до тех пор, пока я не перешёл в последний класс старшей школы. Пришло время «взяться за ум», «наконец повзрослеть», «стать ответственным и самостоятельным» — в общем как можно скорее определиться с выбором профессии и университета. Я слушал это практически каждый день на протяжении года, я бездумно пролистывал яркие рекламные брошюры университетов, которые отец как бы невзначай подкладывал на стол за завтраком, я искал поддержки в мамином взгляде, но она лишь робко кивала головой, подтверждая бессмысленные тирады папы о важности получения хорошего образования. Подобные разговоры всегда заканчивались криком, захлопнувшимися дверьми и удушающим чувством безнадёжности, которое накатывало всякий раз, когда меня даже не пытались услышать. — Ты не обязан идти в университет, если ты этого не хочешь, Джерард, — как-то сказал Бадди, когда я в очередной раз ушёл из дома после скандала и позвонил ему с просьбой встретиться. — И никто не может заставить тебя это сделать, даже родители, — он вздёрнул брови и покачал головой, — но я думаю, что тебе в любом случае нужно будет чем-то заниматься, найти работу или ещё что-то. Ты же не сможешь целыми днями сидеть дома и смотреть в потолок, так? Честно говоря Бадди был прав, но эта правда отзывалась во мне категорическим неприятием и абсолютным нежеланием брать на себя ответственность за свою будущую взрослую жизнь. Поначалу мне казалось, что больше всего меня пугает сама необходимость сделать выбор — какова вероятность того, что обучение на этой специальности действительно окажется интересным? Кто даст гарантию того, что я не передумаю спустя несколько месяцев после начала первого семестра, как понять, что я не совершаю самую большую ошибку в своей жизни? Потом же, копнув чуть глубже, я понял, что дело вовсе не в боязни сделать неправильный шаг. На самом деле я даже не знал, куда этот шаг можно сделать, потому что не видел себя ни в чём и нигде. Я одинаково не преуспевал во всём — точные науки давались мне с огромным трудом, гуманитарные не вызывали у меня никакого интереса, а на уроке химии я однажды перепутал реактивы и чуть не сжёг кожу рук. Единственными вещами, которые вызывали во мне хоть какой-то отклик, были рисование и музыка, но делал я это настолько бездарно и скорее от скуки, что до сих пор так и не дорисовал ни одной картины и не дописал ни одной песни. Подавать заявку на обучение в университеты искусств в моём случае означало бы обречь и себя, и всё мировое искусство на вечное страдание. И всё-таки я никуда не поступил, не смог. Не нашёл для себя ни единой причины для того, чтобы это делать. Папа перепробовал всевозможные тактики воздействия — кричал и говорил, что из меня не выйдет ничего хорошего, пытался разговаривать «по-мужски», как отец с сыном, уговаривал и упрашивал, манипулировал и шантажировал деньгами, которые он якобы перестанет мне давать на следующий же день после выпускного в школе, но своего всё же не добился. Я тщетно ждал хоть какой-то поддержки от мамы, но она продолжала занимать нейтральную позицию и лишь изредка просила папу говорить чуть тише. Отец сдержал слово и действительно перестал давать мне карманные деньги. Я долго не мог поверить в то, что он на самом деле так поступает со мной, не оставляя никакого выбора, что глупые принципы оказались для него важнее эмоционального благополучия собственного сына, но это было так. Наверное, именно в этот момент в нашей семье наступила точка невозврата. Остаток лета, всю осень и часть зимы до Рождества я всё реже появлялся дома. Практически все мои друзья и знакомые разъехались по разным университетам и начали новую жизнь, в которой для меня не осталось места. Я бесцельно бродил по пустынным исхоженным маршрутам, иногда в компании Бадди, но чаще всего один. Я мучился от скуки и не знал, куда себя деть. К работе я не был приспособлен, но крайняя степень отчаяния довела меня до того, что я всё-таки попытался найти какое-то более-менее стабильное место. Меня практически сразу приняли в крошечный магазин виниловых пластинок и музыкальных дисков — мало кому хотелось весь день сидеть в душном пыльном подвале на окраине города за копейки. Одно время мне там даже нравилось — покупателей практически не было, хозяин магазина, мрачный мужчина в возрасте по имени Ларри, заходил очень редко и только по вечерам, сверять кассу и пересчитывать изредка поступающие наличные. Целый день я был предоставлен сам себе и мог заниматься любыми делами, если бы только знал, какими. Оказалось, что десять часов бессмысленного хождения туда и обратно и монотонное протирание дисков выматывают куда больше, чем энергозатратное, но активное дело. Время на этой работе тянулось бесконечно, я так часто смотрел на часы, висящие на стене, что успел запомнить месторасположение каждой пылинки на циферблате. В конце концов мой первый опыт работы закончился тем, что я, сказав Ларри, что моя тётя сильно заболела и ей необходима помощь, забрал оставшуюся часть зарплаты и с облегчением поехал домой. Отец не знал о том, что я устроился на работу. Я рассказал об этом только маме и Бадди и настоятельно попросил маму ничего не говорить отцу. Я видел, что на самом деле она мне сочувствовала, но не знала, чем может помочь. Однажды я стал замечать, что в прикроватной тумбочке моей комнаты каждую пятницу стали появляться аккуратно сложенные купюры. Это было маминых рук дело. Пусть я и был зол на неё за то, что она ни разу не вступилась за меня и не поддержала за целый год непрекращающейся ругани, но всё же меня трогала эта её традиция незаметно подкладывать деньги в мою тумбочку. Я был уверен, что отец ничего не знает об этом, поэтому всякий раз, рано утром уходя на работу, брал стикер, писал «спасибо» и клеил его на упаковку овсяного молока, которое пила только мама. С начала зимы я стал чувствовать себя всё хуже и хуже. Я перебивался однодневными подработками в преддверии Рождества, но этого едва хватало на несколько пачек сигарет и пару бутылок пива. В один момент я обратил внимание на то, что ни один мой вечер не проходит без выпивки — с ней я чувствовал себя спокойно и расслабленно, а тревожные мысли, не покидавшие меня ни на минуту, уходили прочь. Я всё реже отвечал на сообщения и звонки Бадди и всё чаще просматривал аккаунты своих знакомых из школы — вот Кэсс, стройная высокая брюнетка широко улыбается, обнимая незнакомую мне девушку, на фоне высокого здания университетского кампуса, а это Даррен — отличник и главный любимец всех преподавателей — выкладывает фото огромной стопки тетрадей и учебников с подписью «Сон для слабаков!» в три часа ночи. Я смотрю на них и чувствую, как вокруг меня кипит жизнь, как насыщен и разнообразен мир, но для меня в этом мире словно нет места, я в нём — серая безликая субстанция, растекающаяся по асфальту под ноги вечно спешащим прохожим. Как-то раз, в канун Рождества, я проснулся от громкого стука в дверь. Родители уехали в гости к старым друзьям и обещали вернуться не раньше обеда. Я лениво потянулся и нажал на экран телефона — время близилось к полудню. Я выглянул в окно, приоткрыв плотные тёмно-коричневые шторы и увидел Бадди в огромным жёлтом пуховике, который делал его похожим на плохо слепленного снеговика. Я потёр глаза, нехотя спустился вниз и открыл входную дверь. В дом ледяным потоком тут же ворвался свежий морозный воздух, и несколько одиноких снежинок растворились на моей руке. — Только не говори мне, что ты до сих пор спал, — Бадди бодро перешагнул порог дома и закрыл за собой дверь. В руках он держал небольшой подарочный пакет с блестящим новогодним узором. Я коротко кивнул и сделал шаг назад, пропуская Бадди на кухню. — Может предложишь мне чай или кофе? — иронично сказал он и подошёл к подоконнику, который был плотно заставлен разными комнатными растениями — мамина отрада и гордость. — Предлагаю. Чай или кофе? — Кофе, — подмигнул Бадди, — с молоком, пожалуйста. На самом деле я рад был видеть его, пусть и со стороны казалось, что это не так. Я знал, что рано или поздно нам всё-таки придётся поговорить — например о том, почему я который месяц крайне редко выхожу на связь или о том, что происходит со мной и моей жизнью, но я откладывал этот момент и надеялся, что однажды всё наладится само собой. Но время шло, ситуация становилась только хуже и я понятия не имел, как найти в себе силы и желание хоть что-то изменить. — Как дела? — с подозрением спросил Бадди, рассматривая меня. — Неплохо, — как можно беззаботнее ответил я, но, видимо, перестарался — в моей голове это звучало менее наигранно, чем получилось в итоге. Бадди сразу же уловил фальшивую нотку в моём голосе, потому что знал меня как никто другой, поэтому слегка пождал губы и чуть опустил голову, всё пристальнее всматриваясь в мои глаза. — Правда? Напряжённую паузу разрезал оглушительный писк закипевшего чайника. Я дёрнулся к плите и повернул ручку конфорки, достал из шкафа банку кофе и две кружки, а потом полез в холодильник за молоком, параллельно обдумывая ответ, который ждал Бадди, настоящий и честный ответ, а не то, что я сказал раньше. Мы с Бадди всё и всегда рассказывали друг другу, у нас не было секретов и тайн, я знал, что всегда могу на него положиться и поделиться всем, чем захочу, получив в ответ слова поддержки или хороший совет, но сейчас всё было иначе. На самом деле мне хотелось выложить Бадди всё как есть, рассказать о том, что я и сам не знаю, что происходит, просто в определённый момент всё на свете перестало иметь смысл и утратило прежний цвет. О том, что жизнь после окончания школы превратилась в лабиринт, из которого нет выхода, где я всё пытаюсь найти свой путь и постоянно натыкаюсь на тупик. О том, что всё, за что бы я ни взялся, оказывается глупым и никому не нужным. О том, что я больше всего на свете хочу выбраться из этих четырёх стен, в которые загнал себя сам. Я хотел рассказать обо всём Бадди, но не мог подобрать нужных слов — давящий ком смешанных чувств застрял где-то в области солнечного сплетения и никак не мог выйти наружу. Я думал, с чего лучше начать, поэтому снова и снова размешивал молоко, наблюдая за светло-бежевыми растворяющимися колечками. Потом, когда тишина стала совсем невыносимой, я собрался с силами и заговорил, не поднимая глаз от кружки: — Нет, не совсем, — сбивчиво начал я. — Не знаю, в чём дело, Бадди. Даже не спрашивай меня об этом. Я правда не знаю. Всё очень изменилось. Всё изменилось в лучшую сторону у всех, кого я знаю, а я… я как будто остановился, и я не знаю, в какую сторону мне двигаться. Я ничего из себя не представляю. Отец перестал давать мне деньги и практически не разговаривает со мной. Я существую благодаря однодневным подработкам, от которых меня тошнит, и мелочи, которую даёт мне мама в тайне от отца из жалости. Я не хочу здесь жить, но для того, чтобы снять хотя бы самую убитую комнату, мне нужна работа, к которой я, кажется, не приспособлен, — я на секунду зажмурил глаза, а потом всё-таки взглянул на Бадди, — в общем, я немного потерялся. Бадди внимательно слушал и практически ни разу не пошевелился во время моего монолога, который я с трудом выдавил из себя, но надо признаться, что вместе со словами, растворившимися в воздухе, наполненном терпким запахом кофе, в моей груди понемногу стала растворяться ноющая тоска и ощущение безысходности, терзавшее меня на протяжении последних месяцев. Бадди молчал. Это означало, что он пытался подобрать правильные слова, которые действительно могли бы помочь. Он никогда не разбрасывался дежурными фразами вроде «Всё будет хорошо!» или «Тебе просто нужно время!». Загадка Бадди была в том, что он, словно проникая в голову собеседника, всегда знал, что и почему тот хотел бы услышать в ответ, и это всегда оказывалось действеннее любых непрошеных советов, которые любят давать окружающие. Он будто анализировал ситуацию за тебя и наводил на мысли, которые даже не могли прийти тебе в голову. Я никогда не говорил ему об этом, но из Бадди получился бы отличный психолог. — Я понимаю, о чём ты говоришь, — спокойно начал Бадди и сделал глоток кофе. — Скажи, если я не прав, но мне кажется, что ты слишком много на себя взял. Ты едва закончил школу, привычный уклад жизни резко изменился и ты ещё не успел к нему приспособиться, что совершенно нормально. Каждый двигается в своём темпе, Джерард, — он пожал плечами. — За чем или за кем ты гонишься? Пробовать что-то и понимать, что это не твоё — нормально. Не знать, кто ты и что из себя представляешь в нашем возрасте — нормально. Бояться неизвестности — нормально. Но смысл в том, что только через шаги в бездну тебя ждут самые удивительные и невероятные открытия в жизни, это всем известный факт. Думаю, тебе могла бы помочь смена обстановки. — И что ты предлагаешь мне сделать? Отправиться в путешествие? Бадди закатил глаза и цокнул языком, отхлебнув кофе. — Можно и так сказать. Только для этого путешествия тебе понадобится собрать все свои вещи и на какое-то время обосноваться в Камдене. Я нахмурился, пытаясь понять, что задумал Бадди и почему мне нужно оказаться в Камдене, в городе, который все адекватные люди стараются объезжать за десятки миль. — Ничего не понял, — признался я. — Какие дела у меня могут быть в Камдене? Хитрый прищур Бадди сменился наигранно-удивлённым выражением лица. — Вообще я снимаю там квартиру, мой самый внимательный друг. Я говорил тебе об этом, когда мы крайний раз созванивались. В моей памяти постепенно стали всплывать обрывки этого разговора. Бадди всё болтал и болтал о новом месте, которое ему удалось найти за хорошие деньги, но из-за того, что я не особо вникал в суть рассказа, я так и не понял, о чём именно он говорил — о новой работе, квартире или о чём-то ещё. Теперь всё встало на свои места — Бадди снимает квартиру в Камдене и, по всей видимости, предлагает мне пожить у него. Я улыбнулся собственной едкой мысли, вдруг возникшей у меня в голове: — Ты специально выбрал самое неблагополучное место для проживания? Бадди рассмеялся и слегка толкнул меня по плечу. — Ну ты и заноза! На самом деле там всё не так плохо, как говорят. Я ухватил двухкомнатную квартиру в самом центре за те деньги, за которые тут не смог бы снять даже спальное место. От Трентона час езды, в общем, меня всё устраивает, — бодро заключил Бадди. Воодушевлённая интонация Бадди и то, с какой лёгкостью он говорил о тех вещах, о которых мне даже не хотелось думать, придали мне сил. В этом заключался ещё один его секрет — после разговоров с Бадди ситуация переставала казаться такой неразрешимой, какой представлялась раньше. Я устало тёр глаза и обдумывал всё, что только что услышал. Честно говоря меня сильно обрадовало предложение Бадди уехать отсюда хоть куда-нибудь, хотя бы на время, подальше от разочарованного взгляда отца и дежурных разговоров за ужином, которые вгоняли меня в ещё бóльшую тоску. С другой стороны, чем я буду заниматься в богом забытом Камдене, если не смог найти нормальную работу даже здесь? Чем я буду оплачивать квартиру и личные расходы? В моей голове снежным вихрем кружился бесконечный поток мыслей. «За» спорили с «против», «да» цеплялось за «нет». Я взглянул в окно позади Бадди и увидел паркующуюся у дома машину. Первой из неё вышла счастливая мама с большой охапкой продуктовых пакетов, а за ней отец, такой же довольный. Он что-то сказал маме, махнул рукой в сторону багажника, а потом они громко рассмеялись, и этот смех, который я практически не слышал в своём присутствии в последнее время, эхом отозвался в ушах. Бадди поймал мой взгляд и обернулся. — Что ты там говорил про шаги в бездну и удивительные открытия?