Всё, что я могу — быть

      Вот так, скинув в дорожную сумку всё, что показалось мне наиболее необходимым, в конце декабря я оказался в Камдене. Бадди заехал за мной к двум часам на своей служебной машине и несколько раз посигналил, имея в виду, что мне пора выходить. Когда я спустился вниз, мама, явно чем-то встревоженная, интенсивно разминала тесто. Она растерянно взглянула на меня и поправила выбившиеся из туго затянутого хвоста пряди волос, а затем, махнув белой от муки рукой в сторону стула, сказала: — Сядь, пока отец не вернулся. Я поправил сумку на плече и оглядел кухню так, будто прощался с этим местом навсегда, хотя знал, что это не так. Мне казалось странным, что я ничего не чувствовал, уезжая из родного дома, в котором прожил почти двадцать лет. Мне казалось странным, что мне не хотелось обнять маму на прощание и сказать, что буду стараться звонить ей каждый вечер и приезжать каждые выходные. Мне казалось странным, что я так и не попрощаюсь с отцом по-нормальному, а когда он придёт, меня здесь уже не будет. Бадди посигналил ещё раз. Я спустился с лестницы, обойдя маму, и небрежно кинул: — Меня ждут. Пока, мам. — Я хотела бы обсудить финансовый момент. Я замер у двери и обернулся. В тот день, когда Бадди предложил мне переехать к нему, я попросил маму зайти в мою комнату и, убедившись, что отец занят разговором с коллегой о предстоящей февральской командировке и не может нас слышать, плотно закрыл за собой дверь. — Мне очень нужна твоя помощь, — прошептал я и сел в кресло напротив мамы, сжав руки в замок. Я очень переживал, потому что надеяться больше было не на кого. — Что такое? —Мама, я очень хочу уехать отсюда, — она приоткрыла рот и потянулась ко мне, но я продолжил. — Послушай. Что-то идёт не так, и я пытаюсь разобраться, что именно. Здесь у меня этого сделать не получится, — снизу, словно в подтверждение моих слов, раздались громкие восклицания отца. — Бадди снимает квартиру недалеко отсюда, и он предложил мне пожить у него. Я постараюсь найти работу как можно скорее, но на первое время мне нужны... — Деньги, — закончила мама. — Вроде того. Она наклонилась к подлокотнику кресла и подпёрла голову ладонью, практически закрыв лицо. Я не понимал как расценивать этот жест, что только усугубило мою тревогу. — Мне нужно совсем немного и только на первое время, — как можно спокойнее сказал я, стараясь сдерживать подпирающую горло панику. — Мне очень тяжело тут, мама. Может быть там мне будет ещё тяжелее, но я хочу хотя бы попробовать. На этих словах мама задумчиво посмотрела на меня и устало кивнула. Вид у неё был растерянный, и я мог только догадываться, что именно озадачило её больше всего — мой отъезд, мой скорый отъезд или необходимость помогать мне финансами. Про то, что квартира Бадди находится в Камдене я, от греха подальше, решил вообще не упоминать. — Бадди — хороший парень и, по всей видимости, отличный друг, — отозвалась мама и вдруг заплакала. Я уже видел, как мама плачет при просмотре фильма или когда она узнала, что её близкая подруга тяжело заболела, но сейчас мама расплакалась совершенно по другой причине. Это было из-за меня. Я смутился и не знал, как себя вести — прежде мне не приходилось доводить людей до слёз, поэтому я вжался в кресло и ждал, пока мама что-нибудь скажет. — Всё нормально, просто это... неожиданно. Родители никогда не бывают готовы к тому, что однажды их дети уедут из родного дома, — она промокнула глаза краем цветастого свитера. — Но ты уже взрослый и вправе распоряжаться собственной жизнью так, как считаешь нужным. У меня словно камень с души упал. Значит, мама была не против мне помочь. Мнение отца на этот счёт меня не особо волновало. — Спасибо! И за тайники в тумбочке тоже. — Не за что, Джерард. Я же твоя мама. Я смущённо улыбнулся и собирался спуститься на кухню за телефоном, чтобы сообщить Бадди хорошую новость, но тут мама меня окликнула: — Я знаю, что у вас с папой сейчас не лучшее время, но постарайся не обижаться на него. Он просто хотел сделать как лучше. Минутная радость моментально сменилась волной негодования. Она снова зачем-то оправдывала дикое поведение отца и ещё просила не обижаться на него. Я не стал произносить это вслух, но никакой обиды не было — она давно сменилась сплошным разочарованием. Наверное, тоже самое по отношению ко мне испытывал отец. Разочарование. — А получилось как всегда, — довольно резко сказал я и вышел из комнаты. Мне казалось, что мы с мамой обо всём договорились и всё обсудили, поэтому удивился, когда она снова озвучила эту тему прямо перед моим отъездом. Неужели что-то могло измениться? Мне снова стало тревожно и неуютно. Я скинул сумку с плеча и сел на стул. — Я буду помогать чем смогу, но летом я практически не работаю, ты знаешь. Имей в виду, — мама смыла с рук остатки засохшего теста и, положив влажную ладонь мне на плечо, тепло сказала, — помни, что ты всегда можешь вернуться домой. Мы с папой будем очень тебя ждать, — её голос дрогнул, и по румяной щеке пробежала маленькая слеза. Мне было очень тяжело видеть, как плачет мама — сердце в груди сжималось в ноющий ком. Мне хотелось как можно скорее уйти, чтобы не видеть этого, но совесть не позволяла мне оставить маму одну вот так. Я накрыл её ладонь своей и прислонил голову к нашим рукам. — Мама, я буду совсем рядом. Всё наладится, — сказал я и не поверил собственным словам. — Я напишу как доеду, хорошо? Хочешь я отправлю тебе фото своей комнаты? — Конечно, — мама улыбнулась, но уголки её губ продолжали подрагивать. — Беги, — она потрепала меня по волосам и поцеловала в макушку. — Ты — самое дорогое, что у меня есть. Как только мы заехали на территорию Камдена, мне сразу же стало не по себе. Полуразрушенные заброшенные дома в тусклом свете зимнего солнца выглядели пугающе и зловеще, и я даже думать не хотел о том, что происходило там внутри. Мы с трудом проезжали выбоины, из которых целиком состояло всё асфальтовое покрытие в городе. Я схватился за ручку двери, боясь расшибить голову, и вжался в спинку сидения. Бадди поймал мой обеспокоенный взгляд и ободряюще сказал: — Согласен, в Трентоне чуть приятнее. — Чуть? — выпалил я и тут же пожалел о том, что сдвинулся с места — мы резко развернулись на перекрёстке, обгоняя застывший на светофоре побитый ржавый Форд. — Спокойно. Мы скоро приедем. Меня поразило практически полное отсутствие людей и машин на улице. Никто не гулял с собаками, никто не разговаривал с соседями на веранде дома, что часто можно было увидеть в Трентоне — я не встретил никого, кроме одиноко бредущих неизвестно куда парней чуть старше меня со странным выражением лица. Я подумал о том, что это может быть связано с Рождественскими каникулами, но потом обратил внимание на то, что ни один дом даже не был украшен к празднику, лишь кое-где на старых дверях висели засохшие новогодние венки, а на облупившихся фасадах дома мрачно зажигались и гасли разноцветные огоньки гирлянд. Вскоре мы остановились у трёхэтажного дома из серого кирпича. Я нехотя вышел из машины и огляделся. Противоположную сторону улицы занимали самые обычные одноэтажные дома — куда приличнее тех, что я видел раньше — и несколько организаций первой необходимости — продуктовый магазин, аптека и киоск печати. Этот район действительно выглядел намного уютнее и безопаснее. Я решил поинтересоваться: — Бадди, а чем отличается это место от тех, которые мы проезжали в самом начале? — Это почти что центр, — ответил он, захлопнув багажник. — А в те места, что мы проезжали, лишний раз лучше не соваться. Я коротко кивнул и схватил свою дорожную сумку. Квартира Бадди находилась на втором этаже и была достаточно маленькой, но очень аккуратной и чистой. Мы скинули вещи в узком коридоре, и Бадди проводил меня в мою новую комнату. Она была вдвое меньше комнаты в родительском доме и выглядела просто — у окна, занавешенного бежевым тюлем, стояла односпальная кровать, напротив кровати стоял стол, а рядом со столом находился высокий дубовый шкаф с миниатюрным зеркалом. Первое время мне было жутко непривычно проводить дни в таком крошечном месте, и в своих воспоминаниях я всё чаще возвращался к жизни дома. Я думал о нашей просторной гостиной, совмещённой с кухней, где всегда стоял сладковатый запах маминой выпечки, смешанный с ароматом её любимых цветов. Я мысленно возвращался к широким площадям Трентона, где ни на секунду не смолкали голоса, где каждый переулок жил своей насыщенной, особенной жизнью. Произошло то, чего я боялся больше всего — я начал скучать по дому. Ностальгия — одна из самых коварных ловушек разума, в какую только можно попасть. Наш мозг, старательно оберегая нас от травмирующих воспоминаний о событиях, которые не принесли нам ничего хорошего, стирает отрицательные моменты и оставляет в сердце только самое хорошее, заставляя мучиться от невыносимой тяги к призраку прошлого, которого невозможно поймать, потому что всё это — один сплошной обман. Если бы моя прежняя жизнь была такой же идеальной, какой рисуют её мои искажённые воспоминания, то сейчас я бы не лежал в темноте в чужой квартире, уткнувшись лицом в подушку, шаря рукой по полу в поисках очередной банки пива. Шло время, и постепенно я адаптировался к непривычной для меня одинокой жизни в пустынном городе. Я стал хорошо ориентироваться в окрестностях и даже нашёл ухоженный парк недалеко от дома, в котором любил гулять, пока Бадди был на работе. Я запомнил все немногочисленные районы, в которых можно было чувствовать себя безопасно, вместе с этим я узнал о тех местах, в которых лучше не появляться даже при свете дня, не говоря уже о ночи. Я привык к тишине, которая окружала меня повсюду — дома, в супермаркете, на улице — где бы я ни появлялся. Первое время мама довольно часто звонила мне — спрашивала, не надумал ли я возвращаться домой, передавала привет от папы и тихо шептала в трубку, что он тоже скучат, интересовалась, не нашёл ли я работу. Я врал, что Бадди помог мне найти неплохое место, но в подробности не вдавался, потому что никогда не умел обманывать и чувствовал себя отвратительно из-за того, что мне приходилось это делать, но я не хотел разочаровывать маму ещё больше. Я был воодушевлён переездом и думал, что это поможет мне решить все свои проблемы, но этого оказалось недостаточно. На самом деле в Камдене можно было найти хорошую спокойную работу, но я не мог заставить себя десять часов стоять за прилавком с хот-догами или отдавать столько же времени на то, чтобы выдавать одежду в гардеробе посетителям местной больницы. Мысли о том, что мне придётся проводить дни в таком режиме вгоняли меня в ужас, и мне было стыдно признаться в этом даже самому себе. Я завидовал Бадди и тому, как легко ему давалась эта работа, ведь он действительно получал удовольствие от того, чем занимается, что может самостоятельно обеспечить себя, не отправляя в конце каждого месяца сообщения маме: «Привет. Я сегодня плачу за квартиру, ты не забыла?» О том, что я нашёл работу, я соврал и Бадди. Он думал, что я помогаю раскладывать товары и вести их учёт в одном из супермаркетов в нескольких кварталах от дома. Бадди сильно удивился, когда узнал, что наши смены практически совпадают, а я нелепо отшутился и сказал, что всё это для того, чтобы у нас получалось проводить больше времени вместе. Когда я говорил об этом, то завёл правую руку за спину, чтобы Бадди не видел, с какой силой я вцепился ногтями во влажную ладонь. Вот так впервые за всё время я столкнулся с самым большим обманом жизни. Можно было сколько угодно врать маме и Бадди о том, чем я занимался, но самому убежать от правды мне не удавалось. Я мог переехать в любую точку мира, но это не заполнило бы бездонную пустоту внутри, которая с каждым днём разрасталась всё сильнее, и это патологическое чувство безнадёжности и бесперспективности холодных однообразных дней не имело ни конца, ни края. С тех пор как я соврал маме, что устроился на работу, я стал сильно экономить, потому что после оплаты за квартиру оставался фактически ни с чем. Остатки я неравномерно разделял на блок самых дешёвых сигарет, вкус которых напоминал смесь промокшего сена с горстью земли, несколько упаковок сосисок с истекающим сроком годности и пачку пельменей, о начинке которых я даже не хотел думать. Ничего больше я позволить себе не мог. К концу весны я стал выглядеть просто отвратительно и даже снял зеркало, висевшее на дверце моего шкафа, чтобы лишний раз не видеть в нём осунувшееся бледное лицо с впалыми щеками и бесконечными кругами под глазами. В один момент Бадди засуетился, увидев меня, якобы вернувшегося с работы, и когда я молча кивнул в знак приветствия и поплёлся в свою комнату, крикнул: — Джерард, подойди на минуту. Меньше всего в тот момент мне хотелось разговаривать с Бадди. В последнее время его общество всё сильнее раздражало меня, а пустые разговоры по вечерам казались глупыми и бессодержательными. Каждое утро, за исключением выходных, я ликовал от мысли, что хотя бы половину дня смогу провести в тишине. Я закатил глаза и тихо вздохнул, но всё же развернулся и сел на кухонный стул напротив Бадди, который щедро поливал жареную картошку острым кетчупом. — Будешь? — он махнул рукой в сторону плиты, на которой стояла огромная сковородка только что приготовленной картошки. Меня стало подташнивать от её резкого пряного запаха. — Я поел на работе. Бадди впился в меня взглядом, продолжая неторопливо жевать, и потянулся к бутылке пива. Все его движения были нарочито размеренными и спокойными. Мне стало не по себе. — Не знал, что сотрудникам, которые работают только половину смены, тоже предоставляют питание. Тебе наверняка нравится там, да? Я не мог не уловить едва заметные нотки злого сарказма в его голосе, но не понимал, чего он добивался. Неужели Бадди догадался о том, что вся история с моей работой просто выдумка? Этого не могло быть. Я выучил свой фальшивый график до каждой секунды и строго соблюдал его, я возвращался домой ровно во столько, во сколько должен был, учитывая дорогу. Бадди не мог видеть меня на улице или в парке, где я обычно проводил время, потому что сам должен был находиться на работе. Во мне стала закипать злость. Я сжал челюсти и схватился за край стола, пока Бадди продолжал размеренно пить пиво. — О чём ты говоришь? Я видел, как он вздрогнул, услышав, с какой интонацией я произнёс эту фразу. До этого момента я никогда не повышал голос на Бадди, даже в столовой, когда на моих идеальных светлых брюках оказался его обед. На секунду я и сам замялся, когда понял, что вопрос прозвучал достаточно агрессивно, но вместо того чтобы извиниться, я вскочил с места и, хлопнув дверью так, что тонкая стеклянная вставка на ней звонко задребезжала, выбежал из квартиры, оставив ошарашенного Бадди одного. Это стало моей тактикой, моим единственно возможным способом существования — убегать как можно быстрее, когда ситуация выходила из под контроля, а кровь приливала к голове с такой силой, что я чувствовал, как она вот-вот взорвётся и разлетится миллионами крошечных осколков. Тогда я не понимал этого, но чем быстрее я бежал, тем дольше стоял на месте.

***

Сегодня — самая короткая ночь в году. Вечерний Джерси окутала долгожданная пьянящая прохлада. Я подхожу к илистому берегу реки, серый песок хрустит у меня под ногами. Я резко поворачиваю голову, словно услышав своё имя, но вижу только компанию незнакомых мне ребят, которые шумно спорят о том, где им лучше расположиться. Они громко смеются, когда высокий крупный парень спотыкается о толстую корягу и проливает на свои пляжные шорты остатки пива. Я стараюсь как можно быстрее пройти мимо них и, присев на холодный каменный выступ, закуриваю сигарету. Я смотрю в розоватую даль угасающего неба и пытаюсь не думать о том, что уже завтра драгоценные секунды светового дня начнут свой обратный отсчёт, приближая природу к неминуемой осени. Я пытаюсь не думать о том, что целый год моей жизни прошёл мимо меня, и как бы я ни хотел сосредоточиться на каком-либо значимом событии, у меня не получалось этого сделать, потому что все двенадцать месяцев смешались в серую однообразную массу, в которой я медленно тонул, словно в болоте. Резкий порыв ветра уносит полупустую пачку сигарет, и я тянусь за ней, когда в кармане моих джинсов начинает вибрировать телефон. Я удивлённо вскидываю брови, смотря на мигающий дисплей, на котором написано «мама». После того, как в начале лета они с отцом уехали в отпуск, она практически не звонила мне, лишь изредка присылала однотипные фотографии бархатистых пляжей и бескрайнего океана, а я в ответ отправлял улыбающиеся стикеры, хотя на самом деле ни разу не улыбнулся, представляя счастливое совместное времяпрепровождение родителей. Я ответил на звонок, и в динамике раздался бодрый голос мамы. Где-то вдалеке оглушительно громко звучала клубная музыка. — Привет с островов! — весело крикнула мама, отходя всё дальше от источника шума, — я тебя не отвлекаю? — Привет из Камдена, — мрачно отозвался я. — Нет, не отвлекаешь. — Я на минутку. Как твои дела? Как работа? На последнем вопросе мои руки машинально потянулись к пачке сигарет. Поднявшийся ветер раз за разом гасил крошечный огонёк зажигалки, и когда я понял, что мои попытки не закончатся успехом, со всей силы швырнул её в воду. — Всё отлично. — Рада слышать! Джерард, мы с папой решили задержаться здесь ещё на какое-то время, ему продлили отпуск, — я буквально видел её широкую счастливую улыбку, — здорово, да? — И правда здорово, — как можно убедительнее ответил я и почувствовал, как по рукам пробежала волна мурашек, — ты звонишь, чтобы сказать об этом? На секунду в трубке повисла тишина. — Мама? — Да, я здесь, — тут же отозвалась она. — В общем, у тебя же всё в порядке с деньгами и работой, да? Можешь рассчитывать на себя? Я слышал, как мама шумно дышала, как будто куда-то сильно торопилась. Розоватое небо надо мной затянулось и повисло угрюмой тёмной тучей. Я поднялся с камня, вцепившись рукой в телефон. — Конечно, — и сбросил звонок.