Всё, что я могу — быть

      Путь до Питмана показался мне бесконечным, пусть он и занял не больше получаса, учитывая короткую остановку на выезде из Сьюэлла, где мы взяли кофе и пару горячих пончиков. Машину вёл Джеймс, мужчина лет пятидесяти, который работал то ли электриком, то ли сантехником — в спешке я так и не разобрал, что к чему, поэтому просто пошёл за Кэлом. Мы ехали молча и лишь изредка перекидывались парой фраз на темы резкого повышения цен бензин и унылой погоды, которая накрыла улицы штата неделю назад и не хотела приходить в норму, но разговор не клеился, потому что на самом деле мы думали совсем о другом. Я испытал смешанные чувства, услышав, что буду заниматься поиском на местности вместе с Кэлом. С одной стороны, это означало, что Кэл доверял мне как никому другому и был уверен, что я не подведу его, с другой стороны, я был совершенно не готов и понимал, что ошибка или невнимательность в таком деле могут стоить очень дорого. Поиск пропавшего человека — это не беззаботная прогулка по цветущей аллее майским вечером. Здесь должен быть какой-то план, структура и последовательность действий, но всё, что имелось у нас — слабое представление о том, куда мог направляться Даррен и три плохо пропечатанные карты парка Вашингтон Лейк. Когда машина остановилась на углу Франклин-авеню, а впереди показалась мерцающая гладь озера, я пожалел, что не согласился поехать в Трентон. Вместо того чтобы до вечера пробираться сквозь заиндевелые ветви деревьев, пачкая подошву грязью, я мог бы ехать в тёплом автобусе и наблюдать за быстро сменяющимся пейзажем. Мама Даррена угостила бы меня горячим чаем и яблочным пирогом, и я бы внимательно слушал её и сочувственно качал головой, когда речь зашла бы о том, что такой порядочный мальчик не мог далеко уехать без предупреждения. На обратном пути я бы прогулялся по Милл-Хилл и, вернувшись в центр с ноутбуком, обязательно обнаружил бы в нём подозрительную переписку с анонимом, шантажирующим Даррена его обнажёнными фото. Место встречи — ближайший парк к заправке на въезде в Питман. Требование — быть одному и никому не сообщать об этой встрече, иначе все фото утекут в сеть. С собой взять пять тысяч долларов крупными купюрами в чёрном пакете. Я обращаюсь к специалисту технической поддержки, и он вычисляет адрес, с которого были отправлены сообщения. Джоан вызывает полицию, и мы вместе с ними едем к дому на окраине Питмана. Полицейские арестовывают группу хаккеров, взламывающих переписки молодых ребят и шантажирующих их обнародованием интимной информации. Я мчусь на второй этаж, и в одной из комнат нахожу Даррена, привязанного к стулу. Его лицо в кровавых подтёках, а рот заклеен скотчем. Я освобождаю Даррена и отдаю его в руки скорой помощи, отмахиваясь от слов благодарности и восхищённых взглядов. На следующий день Джоан устраивает торжественное собрание, где под звон бокалов и не стихающий шум аплодисментов меня награждают медалью и вручают денежную премию в толстом конверте. Дело раскрыто, преступники пойманы — Нью-Джерси может спать спокойно. — Джерард, ты здесь? — тыча фонарём, спросил Кэл. — Нет времени на то, чтобы витать в облаках. Всё было не так, как я себе представлял. Когда я услышал, что мы поедем в парк, то сразу же подумал об аккуратной лесистой местности с широкими тропами, велодорожками, скамейками и одинокими киосками с горячими напитками и хот-догами. Так выглядело большинство парков в Трентоне, и даже в Камдене нашлось бы несколько таких мест для тихой прогулки. Парк Вашингтон Лейк в Питмане представлял собой непролазный дикий лес, утонувший в зловонных болотах, и когда мы, вооружившись карманными фонарями и термосами со сладким чаем, стали продвигаться вглубь, я то и дело замирал, прощупывая почву под ногами толстой веткой, которую схватил в самом начале нашего пути. Первым шёл Джеймс. Высокий и широкоплечий, он создавал иллюзию безопасности, хотя наверняка нервничал не меньше нас с Кэлом. Густой лес вяз в тягучем тумане, пеленой застилавшем узкую дорогу. Мёртвую тишину нарушал лишь треск веток под нашими ногами — даже птицы затаились в своих гнёздах, боясь нарушить покой. — Даррен! — вдруг выкрикнул Кэл, когда мы свернули с основной дороги в сторону небольшого озера. Высоченные деревья кренились от резких порывов ветра, и мне казалось, что одно из них вот-вот свалится мне на голову. — Думаешь, он спрятался где-то посреди леса и теперь ждёт, когда за ним придут? — сказал я в шутку, чтобы разрядить напряжённую обстановку. Но Кэлу мой юмор не понравился. Он остановился и, направляя фонарь на меня, ответил: — Нет, я так не думаю. Но Даррен может быть ранен, дезориентирован или находиться в шоке. Поэтому так важно звать его по имени, — отчеканил Кэл, будто отчитывая меня за неорганизованность. Мне сразу же вспомнился день нашего знакомства, когда я подумал, что работа с Кэлом в одном коллективе будет нелёгкой. Но я знал, каким ответственным человеком был Кэл и какое значение для него имела работа, поэтому не принял его слова близко к сердцу, лишь пожал плечами и тоже позвал Даррена, но ответом мне была тишина. Слева от озера находился глубокий овраг, который сразу же заинтересовал Джеймса. Утопая в сизом мраке, он походил на огромный капкан, расставленный заядлыми охотниками. Джеймс обернулся и сказал, что в целях экономии времени нам необходимо разделиться. Кэл тут же подхватил его, но мне эта идея совсем не понравилась, и я в очередной раз пожалел, что не согласился поехать в Трентон. Как бы я ни старался быть полезным, к поискам я не был приспособлен. Меня то и дело пробирала дрожь, когда сзади раздавались странные звуки, не похожие на птичий крик или шелест опавшей листвы. Я едва мог пошевелить пальцами ног, потому что мои тонкие кроссовки не подходили для долгой ходьбы по болотистому лесу в конце октября. Я бы никогда не произнёс это вслух, но с каждой минутой мне становилось всё страшнее. Казалось, что из-за кустов вот-вот выскочит обезумевший олень и разорвёт нас на куски, и меня не успокаивало то, что олени попросту не водятся в таких маленьких лесах. Так что Джеймс со своим предложением только усугубил моё состояние. Бродить в одиночку по извилистому лесу было худшей идеей, которая только могла прийти кому-то в голову. Но я был в меньшинстве, поэтому мы поступили так, как сказал Джеймс. К моему счастью, Джеймс сам захотел исследовать овраг, а нам с Кэлом предстояло обойти огромное озеро. Лёд ещё не успел тронуть его поверхность, и слабые волны, подгоняемые ветром, несли к берегу тину и мелкий мусор. Озеро, как и весь лес, было заброшенным, но несмотря на это, кто-то сюда всё-таки приходил. На укромной поляне затаились несколько массивных брёвен, обставленных вокруг пластикового стола. Неподалёку на крепких деревьях растянулся выцветший гамак с мелкой бахромой по краям. Подойдя ближе к поляне, я увидел затоптанное кострище. Присев на корточки, я дотронулся до веток — они оказались сухими. Это было странно, ведь последнюю неделю штат заливал дождь. Земля на всей территории поляны была влажной и местами переходила в липкие грязевые лужи, и только кострище оставалось сухим. Вокруг не было ни единого следа, кроме моих, тянущихся с берега озера. Одна мысль закралась мне в голову. Я достал телефон, чтобы найти ей подтверждение, но в этой глуши не было и намёка на хорошую связь. Ещё одна причина, по которой мне не стоило терять Джеймса и Кэла из вида. Кэл бродил по периметру озера, обращая внимание на каждый фантик, который попадался ему на пути, а мусора здесь было достаточно. Большую часть составляли стеклянные бутылки из-под пива, пачки чипсов, окурки. Такие укромные поляны у воды — излюбленное место шумных компаний подростков и одиноких рыбаков, коротающих унылые вечера на природе. Но сюда нельзя было забрести случайно, просто прогуливаясь по лесу с собакой. Те, кто приходили на поляну, точно знали, куда идти — посторонних здесь быть не могло. Я растирал в руке маленький уголёк и думал: кто будет отдыхать тут в такую погоду? Находиться на улице дольше десяти минут было невозможно, а сильный ветер с дождём не позволял развести костёр. И всё-таки недавно здесь кто-то был. Кто-то, чьих следов нигде не было видно, и я не мог понять, как это возможно. — Кэл, — крикнул я так громко, что испугался собственного голоса. — Есть интернет? Кэл отвлёкся от изучения прибрежной растительности и достал телефон. — Нет, — ответил он, поднимая руку вверх. — По нулям. Что ты хотел? — Подожди. Я сейчас подойду. В боковом кармане куртки я нащупал смятую карту парка Вашингтон Лейк, взял ещё один уголёк с кострища и чёрточкой отметил примерное местонахождение поляны. Затем, ещё раз окинув взглядом сырую землю, отправился к Кэлу, стараясь наступать на свои же следы. Я видел, что так делают шерифы в детективных сериалах, чтобы их следы не смешались со следами возможного преступника, и раз уж мне никто толком и не рассказал о технике безопасности при поисках человека, это казалось разумным. Кэл с видом человека, выполняющего самую ответственную работу на свете, продолжал прочёсывать берег. Он всё время шмыгал носом и поочерёдно прятал руки в карманы, но холод стоял такой, что кости скручивало. Вдалеке туманную дымку над оврагом освещал фонарь Джеймса, и его расплывчатый силуэт опускался всё ниже, исчезая из поля видимости. — Что-то нашёл? — с надеждой в голосе спросил Кэл, как задают вопрос, на который хотят получить только утвердительный ответ. Я пожал плечами, потому что сам не понимал, было ли это чем-то важным, или у меня просто разыгралось воображение. — Там есть поляна, — я направил фонарь туда, откуда только что пришёл, — странное место. Видимо, его оборудовали местные — гамак, стол, брёвна. Слишком далеко от входа в лес, чтобы устраивать пикник, слишком уединённо даже для тех, кто устал от города и хочет побыть в одиночестве. — И кто бы мог туда приходить? — задумавшись, сказал Кэл, и облачко пара растворилось перед его лицом. — Я не знаю. Может, рыбаки, но далековато от берега. Об этом месте знают только те, кто ходит туда. Я имею в виду, невозможно набрести на него случайно. Кэл вытянулся и принял серьёзный вид. Всё-таки мне не показалось, и эта поляна действительно имела какое-то значение. Кэл потёр глаза и выключил фонарь, тяжело выдохнув. Озеро вмиг поблекло, и пушистые верхушки елей, отражаясь в мутной воде, теперь выглядели зловеще. — Тайные встречи? — спросил Кэл, поднимая взгляд на меня. Это была интересная мысль, но больше применимая к романтической книге или дешёвым мелодрамам, которые мама слушала фоном, пока готовила ужин, чем к реальной жизни. В богом забытом городе, население которого не превышало и десяти тысяч человек, и где размеренным образом жизни пропитан каждый переулок, просто не от кого было прятаться, тем более в лесу, больше похожем на дикую тундру. Кэл, не найдя в моём взгляде поддержки, развёл руками, но тут я вспомнил, что не сказал самого главного. — Я спросил, есть ли у тебя интернет, чтобы узнать, когда в Питмане последний раз шёл дождь. Земля вязкая и мокрая, — я вжал ногу в землю в подтверждение своих слов, но тут же пожалел об этом — подошва намертво прилипла к густой грязи, — но на поляне кто-то совсем недавно разводил костёр. Ветки сухие, а зола едва тёплая. Вот что странно — вокруг костра ни одного следа. Можно было бы подумать, что их смыло дождём, но при таком раскладе ветки тоже должны были намокнуть. Румянец на щеках Кэла приобрёл багровый оттенок. Он спрятал подбородок в куртку и потоптался на месте, пока я высматривал Джеймса в поросшей травой низине. — В любом случае нам нужно сделать перерыв, — отозвался Кэл, — не помню, чтобы в Джерси было так холодно на Хэллоуин. Как появится связь, посмотрим погоду в Питмане за последнюю неделю. А ещё лучше спросить у местных. Это очень важно, Джерард. Я не просто так взял тебя с собой. Тепло снова разлилось по моему замёрзшему телу. Я не знал, куда деться от этого чувства — оно захватывало меня с такой силой, что коленки дрожали от трепета и восторга. Я больше не был молчаливым Джерардом с задней парты, которому одинаково безразлично всё, я не был безответственным сыном успешных родителей, наплевавшим на своё будущее, я не был неудачником без планов на жизнь и отсутствием перспектив, и в ту минуту, когда Кэл похлопал меня по плечу и произнёс твёрдое и уверенное «спасибо», я ощутил это особенно остро. Его взгляд был пронизан восхищением и гордостью, а я не мог поверить, что всё это адресовано мне, и не знал, заслуживаю ли я такого отношения просто потому, что выполняю свою работу, заслуживаю ли я вообще всего, что есть в моей жизни сейчас? Не докричавшись до Джеймса, мы с Кэлом отправились в сторону оврага, минуя бурлящие болота, которыми был напичкан парк Вашингтон Лейк. Мы ждали, что к середине дня небо прояснится, но угрюмые тучи только сгущались, не оставляя надежды выбраться отсюда, не промокнув под ледяным ливнем. Пробравшись сквозь усыпанные оранжевыми ягодами кустарники, от которых шёл приторный запах домашнего вина, мы оказались у оврага, со всех сторон окружённого высокими елями. Из крутого, осыпающегося склона в разные стороны, как цепкие когти, торчали витиеватые корни деревьев, переплетаясь между собой. Кэл подошёл к самой низкой части склона и потоптал ногой землю. Несколько комков осыпались и покатились вниз, к узкой реке, уходящей в глинистую низину. — Мы же не будем спускаться вниз, да? — нарочито спокойно спросил я, чтобы не выдать панического страха. — Джеймс наверняка всё здесь осмотрел и скоро вернётся. Но Кэл знал, что я боялся спускаться. Он снисходительно посмотрел на меня, как смотрят на ребёнка, случайно разбившего дорогую вазу, и отрицательно покачал головой. Я выдохнул — смерть от удара головой о камень больше не грозила мне. Джеймса нигде не было видно. Размытая дождём тропа по ту сторону оврага уходила в глубокую чащу, и из-за плотного тумана, окутавшего Питман, было сложно разглядеть, что находилось дальше поваленных деревьев и сухих кустарников. Джеймс не отозвался ни в первый, ни во второй раз, когда мы, чуть подавшись вперёд, кричали его имя в пустоту. Кэл снова прошёлся по периметру оврага, прикидывая, где лучше спуститься, чтобы перейти на ту сторону, как вдруг слева от нас послышался треск и шорох листвы. Я отскочил назад, оглядываясь, и не заметил, как наступил на острый камень. В попытке удержать равновесие я потянулся к ветке, но снова оступился и упал, больно ударившись выставленными вперёд локтями. Из горла вырвался сдавленный хрип. Я с трудом поднял голову, чтобы посмотреть, откуда исходил шум, и увидел Джеймса, широкими шагами идущего в нашу сторону. Кэл ринулся ко мне и протянул руку. — Нормально? — спросил он, помогая мне отряхнуться. — Ничего страшного. День обещал быть интересным. Втроём мы пришли к общему решению — необходимо было вернуться к машине и немного согреться. Пока мы шли тем же путём, Джеймс без особых подробностей рассказал о том, как обошёл овраг с двух сторон, но не нашёл там ничего примечательного. Ни одной зацепки, говорящей о том, что в тех краях мог находиться Даррен. Кэл поделился результатами осмотра береговой части озера и с сожалением подметил, что вероятнее всего нужно будет подключать к работе водолазов, если у нас не появится новая информация. Дело дошло до меня, и я рассказал о странной поляне со свежим кострищем и отсутствием каких-либо следов вокруг него, и когда Джеймс услышал об этом, то тут же переменился в лице. — А в чём дело? — спросил я, когда мы ускорили шаг, приближаясь к озеру. Кэл свернул правее, на тропинку, ведущую к поляне. — Когда я был твоего возраста, — обратился Джеймс ко мне, — я занимался ремонтом машин в автосервисе на въезде в Камден. В Роуздейле. Кэл знает, что это за место, — Кэл кивнул, и по выражению его лица я понял, что Роуздейл, несмотря на привлекательное название, был одним из тех районов, куда Бадди не советовал отправляться после захода солнца. — Платили мало, денег едва хватало на скромную жизнь, но уходить было некуда. В Камдене тогда невозможно было найти работу. Один парень из автосервиса предложил мне подработку. Ничего сложного, просто продаёшь наркотики несовершеннолетним, — Джеймс мрачно улыбнулся. — Я, конечно, отказался. Как-то раз мы возились с машиной почти до полуночи, и я попросил этого парня довезти меня до дома. Он согласился, но сказал, что сначала нам нужно будет заехать по одному делу в парк в Дадли. Я сразу понял, о каких делах он говорит. Мне не хотелось иметь к этому никакого отношения, но иначе я бы не попал домой, поэтому поехал с ним. Я и раньше бывал в этом парке, но никогда не заходил так далеко, где находилось то место, у которого мы притормозили. Маленькая неприметная лужайка, очень похожая на ту, что описываете вы, только без гамака. Там уже стояли двое ребят, парень и девушка, года на три младше меня, оба худые, как щепки. Я вжался в заднее сидение и отвернулся, так я как будто бы был не при делах. Тогда я впервые увидел, что представляет из себя Камден на самом деле. — Ого, — отозвался Кэл, — а что потом стало с твоим напарником? Джеймс нахмурился, словно не хотел продолжать копаться в воспоминаниях тех лет. — Он умер от передозировки через год после истории в Дадли. Это конкретно выбило меня, и я ушёл из автосервиса. Мы не были близкими друзьями, но его смерть вдруг открыла мне глаза, и я подумал: на что я трачу время? Кем я стану, если продолжу копаться в железках в городе, который буквально пропитан запахом порошка? Мы остановились у поляны, и Джеймс резко замолчал. Мне стало интересно, что было дальше — как Джеймс стал тем человеком, каким был сейчас? Отмотал бы он время вспять, чтобы изменить своё прошлое, основываясь на опыте уже прожитых лет? Но я не мог задать ему эти вопросы, потому что ситуация больше не располагала к продолжению разговора. Внимание Кэла и Джеймса сосредоточилось на изучении поляны, а я, уверенный в том, что рассмотрел там всё, что только можно было, переминался с ноги на ногу, пытаясь согреть в конец окоченевшие ноги. — Нет, тут дело не в наркотиках, — заключил Джеймс, присев на корточки у кострища, — не подходящее место для передачи товара. Но ты прав, Джерард. Кострище свежее, ему не больше суток. — А можно развести такой костёр в дождь? — спросил Кэл, проводя рукой по мокрой ткани старого гамака. — Не могу понять одного. Если земля влажная, а костёр сухой, то это значит, что его разожгли после дождя, так? — мы с Джеймсом одновременно кивнули головой. — Хорошо. Но на сырой земле не могло не остаться следов человека, который здесь был. Тогда куда они делись? Их смыло дождём, но так, что кострище осталось сухим? Какой-то бред. Кэл эмоционально размахивал руками, мотал головой и под конец стал говорить так быстро, что было не разобрать, обращался ли он к нам или нашёптывал что-то сам себе. Он моментально перескакивал с одной мысли на другую, захваченный собственными предположениями, и явно не торопился уходить с поляны, хотя всего десять минут назад жаловался на невыносимый холод. Мы тратили время впустую, топтались на одном и том же месте. Я был уверен, что последствия нашего незапланированного похода не заставят себя долго ждать — насморк и больное горло на ближайшую неделю были нам обеспечены, но это уже казалось не таким важным, как головоломка, которую мы втроём пытались решить. В скаутском лагере для мальчиков, в котором я провёл весь август перед началом восьмого класса, рассказывали о многом, что касается ориентировки на местности, выживания в лесу и прочих бесполезных в реальной жизни вещах, о которых я забыл сразу же, как покинул территорию палаточного лагеря, но ничего о том, каким образом человеческие следы могут взять и испариться, если только... — Кэл, давай по порядку, — медленно произнёс Джеймс, и скорость речи Кэла тоже замедлилась. — Развести костёр в дождь можно, но для этого мало бросить в кучу первые попавшиеся ветки и чиркнуть спичкой. Они не загорятся. В хвойных лесах, как этот, вариантов несколько. Берём мелкие высохшие ветви елей, — Джеймс отломил со ствола высокой ели колючую ветку и демонстративно покрутил её в руках, — они остаются сухими даже в сильный дождь. Есть ещё одна хитрость. Ветки высохших деревьев остаются сухими внутри в многодневный дождь тоже. Поэтому, если расколоть такую ветку пополам, внутри вы найдёте абсолютно сухую древесину, благодаря которой можно разжечь костёр. Мы с Кэлом переглянулись, разинув рты в удивлении. Джеймс говорил увлечённо, но объяснял всё на пальцах, так, чтобы мы поняли, и даже мне, человеку, далёкому от туристических походов, было интересно его слушать. — Но посмотрите сюда, — Джеймс поднял с земли тонкий сук и начал осторожно раскапывать кострище, — ни еловых ветвей в основании, ни коры, ни спиртовых таблеток. Без хорошей растопки костёр не загорится и в хорошую погоду. То, что у него получилось развести его — удача, не больше. — У него? — сказал Кэл, то ли задавая вопрос, то ли повторяя слова Джеймса. — Ну, вряд ли этим занималась девушка. Костёр плохой, конечно, но определённые знания всё равно нужно иметь. — А что со следами? — взвыл Кэл, как ребёнок, вопрос которого игнорируют. Кое-что пришло мне в голову, но я сомневался, стоит ли произносить это вслух. После уверенной речи Джеймса, основанной на фактах, моя мысль прозвучала бы как глупая фантазия, родившаяся в воспалённом воображении, но она всё равно не давала мне покоя. Поляна тоже сначала показалась мне неприметным местом, а теперь мы стоим здесь вот уже двадцать минут, как заворожённые, и не можем отделаться от ощущения, что что-то важное ускользает от наших глаз. — Может быть такое, что их замели? — я старался звучать убедительно, подражая манере Джеймса, но получилось скомкано и вяло. Я отвёл взгляд в сторону, рассматривая затоптанную траву у себя под ногами, лишь бы не сталкиваться ни с кем глазами. Неловкая тишина, которую не заполнял даже шум ветра, была тяжелее свинцового неба, грозно нависшего над нашими головами. Но тут, преодолев расстояние в несколько дюймов, до меня донёсся хрипловатый голос Джеймса. Именно его реакции я боялся больше всего, потому что за те несколько часов, что мы провели вместе, я невольно проникся к нему уважением. Вещи, о которых он говорил, были близки и понятны мне. Его голос притягивал своей мягкостью и плавностью, но при этом звучал чётко и уверенно. Заслужив доверие Кэла, мне хотелось создать хорошее впечатление о себе и в глазах Джеймса, но теперь я не был уверен, что у меня получится это сделать. В худшем случае он просто посмеётся надо мной, но это было не то же самое, как если бы я выдал глупую мысль в присутствии Бадди. Тогда мы бы сразу сменили тему, не придав этому никакого значения, но здесь, когда от каждого поворота событий зависела человеческая жизнь, нужно было следить за тем, что говоришь и делаешь. — Может, — услышал я и поднял голову, подумав, что мне это показалось. Джеймс говорил серьёзно, в его интонации не было и намёка на иронию. — Но зачем? Кто-то мог знать, что сегодня здесь будут проходить поиски? — Сомневаюсь, — поникшим голосом сказал Кэл, смотря в одну точку. — Только если это сделал сам Даррен в том случае, если он действительно сбежал сам и не хочет, чтобы его нашли. Джеймс хмыкнул и достал из куртки пачку сигарет. Вытащил одну, задумчиво покрутил её в пальцах. Если бы не Джеймс, я бы и не вспомнил, что выкурил последнюю сигарету у ворот центра, но когда я увидел зелёную пачку ментоловых Ньюпорт, лёгкие неприятно защекотало. — Куришь? — обратился ко мне Джеймс, подкуривая свою сигарету. — Бери. Мы выкурили по сигарете в полной тишине и отправились к машине. Кэл заметно помрачнел. За всю дорогу он не проронил ни слова, только раз с каким-то отчаянием в голосе позвал Даррена, но это было бесполезно. Джеймс, окончательно привыкший к нашей компании, наоборот разговорился. Он рассказывал забавные истории из юности, и их было так много, что хватило бы на целую автобиографическую книгу. Кэла, казалось, раздражало то, что мы говорили на отвлечённые темы — за несколько месяцев работы с ним я научился различать оттенки его эмоций, пока он наверняка в сотый раз прокручивал в голове одни и те же мысли, касающиеся Даррена, но я не знал, чем ему помочь. Паззл не складывался, и было непонятно, с какой картинки его следовало начать собирать. Мне нужно было переключиться на что-то ещё — голова кипела от обилия информации, с которой ничего нельзя было сделать, и это выматывало сильнее, чем полная рабочая смена в центре. — Я бы не хотел вернуться в те годы, — вдруг сказал Джеймс, перепрыгивая через огромное бревно. — Почему-то считается, что молодость — это лучшее время, но я так не думаю. Ты всё время чувствуешь себя потерянным и боишься будущего. Живёшь иллюзией прошлого, надеешься, что там ты сможешь найти ответы на все свои вопросы, но не находишь, потому что на самом деле прошлого не существует. Тебя постоянно заносит в круговорот событий, с которыми тебе не под силу справиться, и нет никого рядом, кто подсказал бы, что нужно делать. Тебе нигде нет места, ты не понимаешь, кто ты такой. Если бы меня спросили, что такое молодость, то я бы ответил, что это попытка найти выход из густого тёмного леса, не имея понятия, где он — ты просто заставляешь себя идти дальше и надеешься, что этот путь окажется верным. Это произвело на меня такое сильное впечатление, что от удивления я растерялся и не знал, что ответить. Сказанное Джеймсом так хорошо описывало мои мысли и эмоции, которые я никак не мог упорядочить, что казалось, будто он залез ко мне в голову. Джеймс знал, о чём говорил — его молодость выдалась трудной и была мало похожа на то, какой её изображают в подростковых сериалах. Джеймс был вынужден выйти на работу, едва закончив школу — его отец умер от тяжёлой болезни, когда Джеймсу было семь, а мать жила на скромную зарплату горничной в местном мотеле. Пока его друзья стремились вырваться из Камдена любой ценой, подтягивая свой средний балл, Джеймс пытался выжить и даже не думал о том, чтобы поступать в колледж, хотя мечтал связать свою жизнь с архитектурой. У него просто не было такой возможности. Я в очередной раз задумался о несправедливости жизни, с которой я никак не мог примириться. Несправедливость была чем-то вроде аксиомы, неотъемлемым фактом, который следовало принять как данность, но я просто не мог. Мне не на что было жаловаться, потому что я рос в тепличных условиях, окружённый вниманием, в материально обеспеченной семье, но что насчёт остальных? Что насчёт Кэла и его матери, без вести пропавшей в юном возрасте? Что насчёт Джеймса, мечтам которого не суждено было воплотиться в реальность только потому, что у него не было возможности оплатить своё обучение? Что насчёт Бадди, счастливая семья которого ютится в крошечном доме, ведь лучшее жильё им не по карману? И что насчёт Фрэнка? От воспоминания о нём сердце вдруг подскочило и рухнуло обратно. Я приложил руку к груди, чем привлёк внимание идущего рядом Джеймса. — Всё нормально? — обеспокоенно спросил он. — Выглядишь напуганным. — Да, — ответил я, пытаясь вспомнить, на чём мы остановились. — Ты сказал, что прошлого не существует. Но как? У всех из нас есть прошлое. — Конечно. Когда-то мы появились на свет, стали детьми, потом выросли, — пояснил Джеймс, будто читал лекцию на уроке литературы,— на каждом этапе жизни мы сталкиваемся с определёнными событиями, которые формируют нас. В этом и дело. Прошлое — это воспоминание о том, какими людьми мы когда-то были, но мы больше ими не являемся. Теперь их не существует. Значит и прошлого тоже. — Но воспоминания существуют, — запротестовал я. Я очень хорошо помню, как сломал руку, когда учился кататься на велосипеде, хотя с тех пор прошло больше десяти лет. —Воспоминания тоже иллюзорны. Что ты помнишь об этой ситуации? Первое, что приходит в голову. — Я пропустил первые две недели в школе, и пока одноклассники сидели в душных кабинетах над учебниками, мои каникулы продолжались. Джеймс улыбнулся и развёл руки в сторону, доказывая свою правоту, только я пока не понимал, к чему он вёл. — Вот. Почему же ты не вспомнил о том, как папа, напуганный до ужаса, нёс тебя к машине? Или как ты рыдал всю дорогу до больницы от дикой боли и страха? Вдалеке мерцали слабые огоньки Питмана, который только начинал приходить в себя после долгой ночи. Мы приближались к выходу из парка Вашингтон Лейк, и я замедлил шаг, позволяя Кэлу обогнать нас с Джеймсом. — Даже не знаю, — признался я. — Потому что это длилось секунды, а дома я находился целых две недели. Все носились вокруг меня, как будто я вообще не мог передвигаться. — Нет, Джерард, — цокнул Джеймс. — Ты вспомнил только о хорошем, и это нормально. Так работает наша память. Блокирует негативные эпизоды и вытесняет их в подсознание. Поэтому я терпеть не могу чувство ностальгии. Если разобраться, то это самообман, иллюзия того, что когда-то жизнь ощущалась по-другому. Но на самом ли деле всё было так, как ярко это всплывает в воспоминаниях? И тут до меня дошло. Я никогда не был привязан к Трентону так сильно, как сейчас, не потому, что на самом деле скучал по этому городу, по дому и родителям — мне так только казалось. Находясь на безопасном расстоянии, с каждым днём я всё больше вытеснял неприятные воспоминания о своей жизни там, и их место занимали приятные образы улыбающейся мамы, надушившейся своим любимым пудрово-сладким парфюмом, папы, поддерживающего меня в любом начинании, не важно, что это было — игра в хоккей или драматический кружок. Но никого из этих людей больше не существовало, если верить тому, что говорил Джеймс, хоть и воспоминания о них были такими болезненно красочными. Не существовало и прежнего меня, беззаботного ребёнка, который ещё не шагнул к краю пропасти и нуждался лишь в дополнительной порции оладий с малиновым сиропом на завтрак. Воспоминания иллюзорны, будущее ещё не наступило, а это значит, что значение имеет только настоящее, но как я мог жить настоящим, когда земля всякий раз уходила у меня из-под ног, только я делал новый шаг? — Боже, Джеймс, — сказал я, всё ещё находясь под впечатлением от его слов. — Нам нужно как-нибудь выпить пива. — А я приглашён? — вдруг сказал Кэл, подходя к машине, и я удивился тому, что он слышал весь наш разговор. Обычно, если Кэла что-то захватывало, он на какое-то время уходил в себя и всё думал об одном и том же, полностью сосредоточившись на собственных мыслях. Но сейчас он вёл себя иначе и по-прежнему выглядел подавленным и разочарованным, и эта перемена стала только заметнее после того, как мы ушли с поляны. Я не знал, с какой стороны подступиться к Кэлу. Мне хотелось поддержать его и сказать, что для начала поисков мы двигались в очень хорошем темпе, но это не помогло бы ему, может, даже разозлило бы. Кэл относился к тем людям, которых не устраивал промежуточный результат. Он хотел получить всё и сразу, но так не бывало, особенно в той работе, которой мы занимались, и я решил, что если он захочет поделиться чем-то с нами, то сделает это. В конце концов нам всем следовало немного передохнуть. Когда мы вышли из призрачной гущи парка Вашингтон-Лейк, и наши телефоны стали ловить первые слабые сигналы, мобильник Кэла начал разрываться от сообщений. Он так удивился этому, словно не ожидал, что у поисковой команды из тридцати человек, неофициальным руководителем которой он стал, будут появляться какие-то вопросы. Кэл встревоженно бегал глазами по мигающему дисплею, пытаясь зацепиться за что-то одно, но новые уведомления всё сыпались и сыпались, как серебряные монеты, падающие из разбитой копилки на пол. Джеймс открыл машину, и мы с Кэлом ввалились на заднее сидение, захлопывая за собой двери, чтобы ледяной ветер не проник в и без того холодный салон. Кэл не отводил глаз от телефона, но по-прежнему молчал, печатая текст с невероятно быстрой скоростью. Меня взяло любопытство, и я возбуждённо заёрзал, боковым зрением поглядывая на сообщения, отправленные Кэлом, но он сидел на достаточном расстоянии от меня, вжавшись в дверцу, поэтому я ничего не мог увидеть. В запотевшем отражении переднего зеркала я поймал цепкий взгляд Джеймса. Вокруг прищуренных глаз собрались мелкие морщинки — я не видел его лица, но понял, что Джеймс улыбался мне. Я не совсем понял, что означала эта улыбка, но чувствовал, что мы с Джеймсом теперь были вроде как за одно, как дети, объединённые большой тайной, и тут же улыбнулся ему в ответ. Джеймс нажал на кнопку обогрева, и тёплый воздух стал заполнять тесный салон машины, от чего я прикрыл глаза и раскинул руки в стороны, расслабляясь. — Ну что там? — деловито спросил Джеймс, обращаясь к Кэлу. — Какие новости? Кэл замер лишь на секунду, поднимая палец вверх в знак того, что ему ещё нужно какое-то время. Пока он разгребал кучу непрочитанных сообщений, я решил проверить свой телефон, но кроме заставки с плавно перемещающимися из стороны в сторону разноцветными шариками на дисплее больше ничего не отображалось. Да и что я вообще надеялся увидеть? Круг людей, которые могли мне написать, был очень ограничен, и если честно, ни с одним из них я не хотел бы вступать в диалог, кроме... (по какой причине я на самом деле оставил ему свой номер?) Салон автомобиля прогрелся достаточно, чтобы чувствовать себя комфортно, но тут резкая судорога, как удар тока, пронзила всё тело, и от неожиданности я подпрыгнул, стукнувшись головой о мутное стекло. Кэл вздрогнул и впервые за несколько минут посмотрел на меня, испуганно моргая. — Что с тобой? Боже, Кэл, если бы я только знал, я обязательно рассказал бы тебе всё как есть, но если это то, о чём я думаю (а я стараюсь выкинуть эти идиотские мысли из головы), то мои дела плохи, очень, очень плохи. — Всё хорошо. Никак не могу согреться. Этот ответ, казалось, полностью удовлетворил Кэла — ему не хотелось разбираться с чем-то ещё, кроме того, что уже на него навалилось, по крайней мере, сейчас. Я спрятал телефон во внутренний карман куртки и мотнул головой, стараясь сконцентрироваться на Даррене. Но стоило образу Фрэнка всплыть в моей голове один раз, и я больше не мог думать ни о чём другом, словно загипнотизированный крутил одни и те же мысли по кругу. Мне казалось, что воздух в машине накалился до предела. Джеймс продолжал поглядывать на меня, словно заметил какую-то перемену, и я снова улыбнулся ему, только ещё шире, и улыбка эта вышла фальшивой и натянутой. — С каких новостей начать? — сказал Кэл важным голосом радиоведущего, готовящегося выйти в эфир, по-прежнему продолжая печатать. — С хороших, — в один голос отозвались мы с Джеймсом, и я подался вперёд, заинтригованный. Кэл знал, что именно так мы и ответим. Но у него было другое мнение на этот счёт. — Как скажете. А я бы начал с плохих. Потому что их куда больше. В его сухой и строгой интонации сквозило отчаяние, перемешанное с беспомощностью, но Кэл старательно не подавал вида, потому что вся эта поисковая операция держалась на чувстве коллективной ответственности, где главной опорой был Кэл, и если бы он стал рассыпаться у нас на глазах в самый ответственный момент — во время начала поисков — то мы бы с Джеймсом похлопали друг друга по плечу в знак благодарности за уделённое время и разъехались бы по своим делам, потому что без Кэла мы были просто кучкой неравнодушных ребят, не понимающих, как грамотно распределить свои силы. Даже в самые трудные времена я редко видел Кэла таким, потому что жажда справедливости и желание помочь были для него важнее личных интересов, усталости и нехватки времени, и это чувствовали все — дети, перестающие вопить на лестнице, если только Кэл проходил мимо них и грозно, но с большой теплотой приставлял палец ко рту, те, кто оказывался по ту сторону телефона, чьи уставшие голоса пронизывало отчаяние и беспокойство, Джоан, доверившая этому парню такой большой коллектив (а Джоан была из тех женщин, которые и на милю не подпустят к себе кого попало). В Кэла верили все, но проблема была в том, что он не верил в себя самого, и когда он практически сдался, сказав о том, что хороших новостей очень мало, мне захотелось вцепиться в края его пуховика и закричать: «Твою мать, Кэл, не ты ли несколько часов назад вещал о том, что Бог помогает тем, кто помогает себе сам?» — Начни с хороших, — настоял Джеймс, повернувшись так, чтобы видеть нас с Кэлом. Выцветшая кепка с эмблемой Джерси Редс покосилась и съехала на бок. — И соберись, Кэл. Я серьёзно. Мы делаем всё, что можем. Он ничего не ответил, только устало посмотрел на Джеймса, будто тот требовал от Кэла того, что он не мог выполнить, и сжал телефон в руке, отвернувшись к окну. Я был на стороне Джеймса и радовался тому, что он озвучил мои мысли. Сам бы я не смог этого сделать из страха обидеть Кэла, но Джеймса, с присущей ему прямолинейностью, это особо не волновало. — Люси и Джек сейчас разговаривают с отчимом Даррена, но они общались не так близко, поэтому никакой новой полезной информации нет. Люси сделала несколько фото в комнате Даррена, но с ней тоже всё в порядке — обычная комната обычного подростка. Взгляните. Кэл передал мне свой телефон, задняя поверхность которого уже успела прилично нагреться. Я наклонился к Джеймсу, просовывая руку между двумя передними сидениями. На фотографии, тёмной и смазанной, словно её сделали впопыхах, была изображена небольшая, но очень уютная комната. У окна, плотно занавешенного бежевыми шторами, стоял стол, заваленный книгами и тетрадями. Их было так много, что я задумался: остались ли ещё подростки, особенно среди парней, испытывающие такую сильную тягу к знаниям? Я приблизил фотографию, чтобы рассмотреть, какая литература интересовала Даррена. Помимо классических учебников по биологии, математике и химии, на столе аккуратной стопкой были сложены произведения Уоллеса, Остера и Кьеркегора. От удивления я присвистнул, и Джеймс, переводя взгляд то на меня, то на фотографию, спросил: — Что там? К своему стыду я не читал ни одно произведение этих авторов, и в целом не обладал тягой к литературе, но всё же знал, что ни Уоллес, ни Остер, ни тем более Кьеркегор с его философскими трактатами не были распространены среди американских подростков, если из них кто-то вообще любил читать. Даррен обладал специфическим вкусом, не соответствующим его возрасту. Я всё дальше уходил от понимания, каким он был человеком, и это расстраивало, потому что как только мне удавалось вцепиться в невидимую нить, ведущую нас к нему, она тут же выскальзывала из моих пальцев, и я терялся и не знал, как схватиться за неё крепче. — Необычный выбор литературы для восемнадцатилетнего парня, — сказал я тоном человека, который не пропускает ни одной книжной новинки. — Уоллес, Кьеркегор... Джеймс, когда ты в последний раз читал что-то из этого? Джеймс поправил кепку и, не задумываясь, ответил: — Боюсь, я даже не знаю, что они написали. Кэл тихо засмеялся, и я тоже улыбнулся непосредственности и искренности Джеймса. — Знаете, о чём я думаю? — обратился к нам Кэл. — Капитан баскетбольной команды, идеальный сын и внук, ещё и ценитель прекрасного. Не многовато ли для одного подростка? Я сразу же уловил мысль Кэла, потому что думал о том же самом. Из тех обрывчатых сведений о Даррене, которые нам удалось получить, вырисовывалась слишком идеальная картинка, и был здесь какой-то подвох, должен был быть, какое-то несовпадение с реальностью. Преследовавшее меня чувство того, что чем ближе мы подбираемся к Даррену, тем больше он от нас отдаляется, усилилось. Я вернул фотографию к изначальному размеру, напомнив себе не зацикливаться на деталях. — Что ты имеешь в виду? — спросил Джеймс у Кэла. — Не знаю, — сказал Кэл так, словно начал сомневаться в собственных рассуждениях, и потёр глаза. — Года два назад в центр привезли мальчика, ему было тринадцать лет. Кажется, его звали Том. Я тогда учился на втором курсе, и Джоан разрешила мне присутствовать на его психологической экспертизе, вроде как для практики. Это обязательная часть для всех детей, которые попадают в центр. Я ничего не знал о Томе и о том, что с ним произошло, до самой комиссии, но подумал, что его изъяли из семьи в связи с жестоким обращением или что-то вроде того — большая часть детей у нас содержится именно по этой причине. Комиссия состояла из трёх человек — детский психолог, психиатр и полицейский. Я тогда удивился, потому что на комиссии обычно присутствует кто-то из органов опеки, но никак не полицейские. Позже они озвучили причину, по которой Том оказался в центре, и я всё понял. Понял и не смог поверить своим ушам. Джеймс оживился — кепка снова съехала на бок, и он бросил её на соседнее сидение. Его взгляд был пронизан любопытством. — С виду этот мальчик ничем не отличался от своих ровесников, — неторопливо продолжил Кэл, — но сильно отличался от тех детей, которых обычно отправляли в центр. Том был нормального телосложения, выглядел опрятно. Я не увидел на нём синяков, и он не казался запуганным. Речь приятная и грамотная, даже слишком. Была одна деталь, на которую я обратил внимание не сразу — Том прятал ладони в рукавах толстовки и почему-то всё время чесал их. Я подумал, что это из-за нервов, но его мимика не выдавала беспокойства. Комиссию начала психолог. Она задала ему несколько общих вопросов, из которых я узнал, что в школе Том был на хорошем счету, любил читать и посещал музыкальный кружок. Том кивал и улыбался, будто ему было приятно, что его успехи признавали. Я сидел в углу кабинета, чтобы не перетягивать на себя внимание, с блокнотом и ручкой, и думал: в чём же подвох? Дальше заговорил психиатр. Он был не так вежлив, как психолог, и вообще особо ни с кем не церемонился. Он спросил: «Том, какие чувства ты испытывал, когда убивал животных?». Помню, я выронил ручку, и тогда Том посмотрел на меня. Он продолжал улыбаться — ещё шире, чем прежде — но в этой улыбке уже не было ничего человеческого. Том встал, и полицейский дёрнулся, преграждая ему дорогу, но Том всего лишь потянулся за ручкой. Когда он подал мне её, то я увидел, что все его руки были покрыты свежими царапинами. Такими, какие обычно оставляют кошки, если заиграешься с ними. Пончик, купленный на заправке, комом встал у меня в желудке. Я взглянул на Джеймса, чтобы убедиться, что не только на меня одного накатила волна отвращения. Джеймс сморщил нос, и его взгляд застыл на сером лице Кэла, которому тоже было не в радость рассказывать эту историю. — Да, до этого с таким я тоже не сталкивался, — через несколько секунд сказал Кэл, давая нам возможность обдумать услышанное. — В общем, этот прилежный ученик и любящий сын на протяжении полугода кормил бездомных кошек крысиным ядом. Он считал, что таким образом спасает животных от голодной смерти. Когда об этом узнала его мать, то долго не могла поверить, что это делал Том. «Мой сын, — кричала она в коридоре центра, пока ждала его с экспертизы, — никогда в жизни не причинил бы никому зла. Он ведь ещё ребёнок!». Это ребёнок признался в двадцати двух убийствах. Кстати, его признали невменяемым. Психопатия или что-то вроде того. Его отправили на принудительное лечение в психиатрическую клинику в Филадельфии. Может, сейчас он уже снова разгуливает по Камдену. — Твою мать, — выплюнул Джеймс и замотал головой, как отмахиваются от всплывающей в голове картинки только что увиденного мёртвого голубя. — И ты думаешь, что Даррен мог заниматься чем-то подобным? — Не обязательно. Я хотел сказать, что не нужно опираться на первое впечатление. Очень часто оно бывает обманчивым. В кармане завибрировал телефон. От неожиданности я дёрнулся и снова ударился головой о холодную поверхность стекла. Места в машине Джеймса было не так много, и я согнулся, чтобы дотянуться до кармана, непослушными пальцами пытаясь зацепиться за гладкую поверхность чехла. Кэл, нахмурившись, сверлил меня взглядом, будто заметил, что я был озабочен чем-то ещё помимо поисков Даррена. — Подержи, — я протянул телефон Кэла Джеймсу и наконец-то смог достать свой. Оповещение о новом сообщении. Неизвестный номер. Но мне не пришлось долго гадать, кто же был отправителем, потому что как только я прочитал текст, мои губы расплылись в смущённой улыбке. «Искал, чем позавтракать, но не нашёл ничего кроме странных засохших пирожков. Ты вообще что-нибудь ешь ??» Пальцы начали печатать с невероятной скоростью. «В левом нижнем ящике шкафа хлопья, но за молоком придётся сходить в магазин.» Ответ прилетел сразу же. Сердце гулко забилось в груди. «Ты самый негостеприимный человек в моей жизни...» Однажды Бастиан, парень, который из-за моей нерасторопности чуть не утонул в озере, поделился со мной одним секретом. Он был старше меня на несколько лет и уже имел приличный опыт общения с девушками, в то время как мы с Бадди, пара неудачников, обычно проводили вечера, катаясь на велосипеде по Стейси-парку, или, если погода была совсем ужасной, шли в кинотеатр на первый попавшийся сеанс. Бастиан, как парень высокий, подтянутый и смышлёный, был на хорошем счету у влюбчивых старшеклассниц, мечтающих о красивой первой любви. — Слушай, Джерард, — тихо сказал мне Бастиан, когда остальная часть ребят, оставшись позади, бурно спорила на тему приближающегося выпускного бала. До выпуска мне оставалось ещё три года, поэтому я даже не старался вникнуть в суть разговора. — А у тебя есть девушка? Я вмиг залился краской и как-то слишком нервно замотал головой. Этот вопрос я не хотел обсуждать даже с Бадди, самым близким человеком, что уж говорить о Бастиане, которого я видел всего несколько раз в своей жизни. — Я сейчас больше думаю об учёбе, — нагло соврал я, потому что учёба вызывала во мне ещё большее равнодушие, чем девушки. — Тоже верно, — одобрительно сказал Бастиан, и я надеялся, что на этой положительной ноте мы сменим тему, но Бастиан стоял на своём. — А хотел бы? Смущённость уступила место раздражению. Как и все подростки, в чьи личные дела пытались вмешиваться родители и родственники, я ненавидел, когда мне задавали неуместные вопросы, но был вынужден отшучиваться и глупо улыбаться, потому что спорить со взрослыми было плохой идеей. Они всегда считали себя правыми только потому, что цифры в их паспорте перевалили за определённую отметку, словно наличие какого-то жизненного опыта позволяло им вести себя грубо и бестактно по отношению к тем, кто был младше их. Бастиан, пусть и был всего на несколько лет старше меня, вёл себя как типичный взрослый, и хоть с ним я не был обязан вести себя вежливо и мог прямо сказать о том, что я не хочу обсуждать эту тему, волна возмущения застряла у меня в горле, обжигая его, и я не мог выдавить из себя ни слова, боясь показаться недружелюбным. В этом заключалась обратная, негативная сторона вежливости. Все, включая тех, кто вообще не заслуживал к себе хорошего отношения, видели во мне отзывчивого и безотказного парня, готового прийти на помощь в любую минуту. Многие нагло пользовались этим, но как только помощь нужна была мне, вчерашние друзья становились заняты другими, более важными делами. Я не раз усваивал этот урок, но взращенные во мне воспитанность, улыбчивость к месту и не к месту, граничащая с лицемерием, не позволяли мне вести себя так, как я хотел, и слова, вертевшиеся у меня на языке, растворялись, не успев облечься в звук, как только я думал о том, что останусь ни с чем, если буду говорить только то, что думаю. Поэтому, спускаясь по пологому склону к мутно-зеленоватой реке, я пнул ногой валявшуюся банку газировки и снова сказал то, что должен был, вместо того чтобы послать Бастиана к чёрту с такими вопросами. — Когда-нибудь — да. Говорят, это классно — быть с кем-то. Бастиан криво улыбнулся и похлопал меня по плечу, будто хвалил за верный ответ. Я немного расслабился. — Это точно. Только с девчонками иногда так сложно. Хочешь, расскажу, на что они всегда ведутся? — Бастиан подмигнул мне, ветер трепал копну его тёмных кучерявых волос. — Давай, — сказал я в надежде, что как только Бастиан выложит все свои любовные секреты, он переключится на других ребят, которые, судя по звуку приближающихся голосов, догоняли нас. — Игнорируй их. Я серьёзно. — Я недоверчиво покосился на Бастиана. Что за чушь? Интуиция подсказывала мне, что для того чтобы заинтересовать человека, ему следовало уделять как можно больше внимания, что противоречило тому, о чём говорил Бастиан. Я бы никогда не заинтересовался человеком, который, не смотря на мои попытки сблизиться с ним, игнорировал бы меня. — Ну, не буквально. Но если она что-то пишет тебе, никогда не отвечай сразу. Подожди хотя бы несколько минут. Не показывай свою заинтересованность, — Бастиан довольно облизнул пухлые губы, — девчонки очень быстро подсаживаются на этот крючок, и тогда ты можешь делать с ними всё что захочешь. Я выкинул этот сомнительный совет из головы сразу же, как услышал его. Было в этом что-то оскорбительное, словно в представлении Бастиана девушка была не живым человеком со своими чувствами, эмоциями и переживаниями, а безвольной марионеткой — только знай, за какую ниточку дёрнуть. Но теперь, пять лет спустя, слова Бастиана далёким эхом всплыли у меня в голове, когда я быстро напечатал очередное сообщение Фрэнку, поджав губы, чтобы Кэл не видел, что я улыбаюсь. Палец завис в воздухе над значком «отправить», и снова от странного, неизвестного мне чувства лёгкие накрыла удушающая пелена. Я засунул телефон в карман, сам не понимая, что делаю, так и не отправив сообщение. Прикоснулся к лицу, потёр щёки — кожа была сухая, как наждачка. В конце концов я был на работе, и мне не следовало отвлекаться на посторонние разговоры, (как бы сильно мне не хотелось это сделать) и я должен был думать о другом. Должен был, но не мог. Что-то происходило со мной, что-то пьянящее, и от того пугающее, что-то, с чем я не мог совладать и что не мог контролировать. — Эй, парень, — я не сразу услышал голос Кэла, обращённый ко мне, с трудом пробравшийся сквозь плотную завесу моих мыслей. — Ты вообще с нами? Я сделал вид, что не понял, о чём говорит Кэл. Находиться в закрытом пространстве с каждой минутой становилось всё невыносимее. — Пойду узнаю, был ли на днях дождь в Питмане, — сказал я, нащупывая телефон в кармане, и вышел из нагретой машины в серую октябрьскую зябкость. Кэл проводил меня мрачным взглядом и потянулся к Джеймсу, как только дверь машины со скрипом захлопнулась. И вдруг, стоя посреди голых деревьев, сухие ветви которых нависали надо мной, как зловещие пальцы чудовища, в гниющей листве, втоптанной в вязкую грязь, я понял, о чём говорил Бастиан тем беззаботным майским вечером. Телефон, который я сжал в руке так сильно, что костяшки побелели, снова завибрировал. Вдалеке, рассекая грузные тучи, беззвучно сверкнула молния. Я очень быстро подсел на этот крючок.