Взгляд на две тысячи ярдов, или Долгая дорога домой

Зима 1941-го. Всю ночь, а точнее, те несчастные несколько часов, которые Августу удалось подремать, ютясь на копне сена подле маленького костра, ему виделись жуткие, искаженные тени, и весьма пугающие образы в глубине мрачного хлева. Он ощущал жар от пламени, но не от того, который самостоятельно разжёг часами ранее, а от огромного, бушующего, буквально обжигающего лицо. Чувствовал чьи-то умоляющие, но в то же время гневные взгляды, а в один момент услышал, как его зовут по имени, но голос был таким тихим, словно исходил из него самого. Когда Август открыл глаза, он увидел, как стоит с канистрой в руках посреди выжженного поля, и прямо перед ним полыхает пожар. Запах горючего тут же ударил в нос. Горело всё: деревья, трава, дома. Целая деревня погибала в огне перед его глазами, а он, признаться, ничего ведь не помнил. Опустошённая канистра вдруг выпала из его рук, и Август опасливо осмотрелся по сторонам. Людей в округе не было, однако до ушей доносились ужасающие вопли со стороны деревни, и ни слова не разобрать. Август потёр глаза чёрными, перепачканными углём руками, и устремил взгляд прямо, на погибающую в пожаре деревню. Сперва она показалась ему чужой, незнакомой, однако среди полыхающих домов он вдруг разглядел очертания одного из них — своего собственного, и взгляд его тотчас приковало к иве, объятой языками губительного пламени. Ужас мгновенно сковал его сердце, сдавливая дыхание, и он бросился к дому, словно мог остановить это безумие. Август встревоженно носился вокруг него, не в силах протиснуться сквозь разъярённое пламя, которое с каждой минутой разрасталось всё выше, становилось всё больше. Август задыхался от жара и едкого дыма, а взгляд его внезапно пал на маленькое, помутнённое окно. За окном – три пары глаз. Чьих-то знакомых, родных, любимых. Через пламя трудно было разглядеть лица, но эти глаза он знал. Знал, как свои собственные. Отец. Мать. Брат. Они молча глядели на него, а в их взглядах — холод, укор, которые проникали глубже и болезненнее ожогов от огня. Наконец он шагнул вперёд, не страшась ни жара, ни боли, ни дыма — всё слилось в одно безмолвное, всепоглощающее чувство вины. Но, как бы Август ни тянулся к дому, он словно отдалялся, окутанный пульсирующим ореолом пламени. Густой дым змеился перед глазами, и каждый вдох резал грудь, но он не бросал отчаянных попыток пробиться к молчаливым взглядам, что, не мигая, смотрели на него из окна. Август остановился, видя, как крыша начинает оседать, а стены затрещали, медленно погружаясь в пучину огня. Ему показалось, что ещё миг — и дом рухнет, забрав те лица, так и не произнёсшие ни слова. Однако его останавливало что-то большее, чем огонь. Их глаза, исполненные разочарованием, будто говорили Августу всё, что он боялся услышать. Ему хотелось закричать, оправдаться, умолять о прощении, но пламя поглощало все слова, превращая в пепел. Их взгляды, безмолвные и осуждающие, становились невыносимее жара. Август беспомощно глядел на них сквозь пелену от слёз, застилающую глаза. — Пап, мам… Вить, —  тихо сорвалось с его губ. — Неужели это я с вами сделал? Август ничего не помнил, но точно знал, пожар — его рук дело. Он, по неведомым причинам, крушил и сжигал всё на своём пути, уничтожая даже самое родное, самое любимое — дом, родителей, брата, а затем безвольно глядел на итоги принятых решений, осознавая, какими губительными они бывают для всех. Когда Август всё же решился сделать очередной шаг к семье, запертой в ловушке огня из собственных ошибок, как в одночасье дом разрушился в резкой, яростной вспышке, унося с собой частичку его жизни, частичку его сердца. Август, содрогаясь от осознания, с ужасом смотрел на бушующее пламя. Пламя, разожжённое его собственными руками. Его плеча тут же коснулась чья-то рука, и Август вздрогнул, распахнув глаза и уставившись на Вернера, который, оказывается, всё это время сидел рядом. — Просыпайся. Август мгновенно, опираясь на здоровую руку, поднялся с сена, отряхивая его остатки с шинели, и сел, облокачиваясь спиной на стену. Он повернул голову на Вернера, а затем посмотрел ему за спину, на ещё спавших солдат: — Зачем ты меня разбудил? — Это ты меня разбудил, — Вернер тихо зевнул, ёжась от холода. — Шумел во сне сильно. Всё равно подъём скоро, — он поправил ворот шинели, закрывая им уши, и искоса глянул на Августа. — Как плечо? — Нормально. Август потёр глаза рукой, а сердце ещё бешено колотилось в груди, ударяясь о рёбра. Кошмар всё не давал покоя. С одной стороны, это всего лишь дурной сон, а с другой – в настоящем ничуть не лучше. Он сонно оглядывал спящих немецких солдат, их пристанище, и не мог понять, где больший кошмар? В хлеву повисла тишина, перебиваемая тихими сопениями со всех сторон, однако не вселяла она никакой надежды и спокойствия. Август тревожно ожидал момента, когда всех поднимут и отправят на убой. Он посмотрел на давно потухший костёр и снова закрыл глаза. Август задумался о том, как было бы хорошо, окажись это дурным сном. И как только он проснётся, то почувствует запах цветущей полыни, услышит пение синичек под окном, рядом будет лепетать маленький брат, а на календаре застынет тысяча девятьсот тридцать третий год. — Тебе снился дом? — спросил вдруг Вернер, тут же встречаясь с недоумённым взглядом Августа. — Всем на войне снятся родные края, — пояснил он и пожал плечами. Выждав пару секунд, Вернер вновь обратился к нему. — Что для тебя дом? Август не отводил от него взгляд красных от усталости глаз, вопросительно вскидывая бровь: — Четыре стены, окна, дверь и крыша. Вернер тихо засмеялся, глядя на невозмутимое, серьёзное, с острыми чертами лицо Августа, а тот не понимал, что смешного он сказал. — Ты не понял. Для меня, например, дом — это горячий ужин на столе, свет от керосиновой лампы на тумбочке, запах свежеиспечённого хлеба, шорох страниц семейного альбома, что так любила пересматривать фрау Мюллер. — Вернер замолчал, обдувая ладони тёплым дыханием. — А для тебя? — Не знаю. Семья, наверное. — Расскажи про неё. — Да что ты пристал с самого утра? Вернер пожал плечами: — А о чём ещё разговаривать на войне? Разве не о доме? — Твои вопросы, как соль на рану, — недовольно буркнул Август, нервно перебирая окоченевшими пальцами. Он не любил, когда кто-то нарочно лез в душу, затрагивал болезненные, неприятные ему темы, но в тот момент Август захотел поделиться мыслями сам, исповедаться, пока не стало слишком поздно, но слова словно застряли в горле, и он ответил сухо, коротко, проглатывая тяжёлый ком. — Мать, брат. Обычная советская семья. — А отец? Ты говорил… Август нахмурился, перебивая Вернера: — Его убили большевики. Они тут же встретились взглядами. Август отвернул голову в сторону и прикусил щёку, задумчиво рассматривая потрескавшиеся и отсыревшие стены хлева. Даже спустя годы ему было невыносимо больно признавать смерть отца, тем более проговаривать вслух. Тем более незнакомцу. И Вернер, почувствовав момент неловкости, прикусил губу. — Мои родители были коммунистами. Их казнили в тридцать пятом. Мне было двенадцать. Я даже не успел понять, что происходит. Просто стоял в дверях и смотрел, как их уводят посреди ночи, — он потёр глаза ладонями. — Мама плакала, а папа смотрел прямо на меня, будто хотел что-то сказать. Моим воспитанием, пускай и нехотя, занималась бабушка, фрау Мюллер, но она умерла пару месяцев назад. Из семьи у меня никого не осталась. Вернер шмыгнул носом и понуро склонил голову, рассматривая потрескавшуюся кожу от мороза на пальцах. Он старался не вспоминать о том дне, однако слова словно сами вылетели с его уст, оставляя после себя пустоту, которая стала ощутимее холода, пробирающего до костей. Он рассказал о том, о чём не говорил вслух годами — о том, как осиротел, о ледяной тишине в доме, которая стала для него обыденностью, и о бабушке, принявшей его из долга, но с теплотой — никогда. Фрау Мюллер, идейная нацистка и желчная старуха с острыми, как иглы, глазами, постоянно твердила Вернеру, что он ей не нужен, что он просто напоминание о слабостях дочери, и что во всём виноват его отец. Она даже пыталась отдать никудышного внука в Национал-социалистическую академию, но Вернер противился, сбегал из дома, и слёзно обещал, что не разочарует её, только пусть позволит ему связать жизнь с помощью другим людям. И она с тяжёлым сердцем пошла ему навстречу. — В пятнадцать лет я поступил в медицинское училище и почти сразу начал работать в госпитале, — продолжил Вернер, тяжело и надрывисто вздыхая, пока Август внимательно, не отрывая глаз, смотрел на него. — Тогда только началась война, рук не хватало. Проработал до осени сорок первого. Затем меня забрали, прямо с рабочего места. Накануне Вернер целый день провёл в перевязочной.  Санитары то и делали, что суетливо бегали от одного больного к другому, чтобы отвезти их в операционную, наложить швы, повязки. Они работали днями и ночами. Вернер не помнил, что такое сон на кровати, да и вообще — что такое сон. Ему удавалось отдыхать урывками — то пятнадцать минут, то, если повезёт, несколько часов. Вернер даже умудрялся спать стоя, прячась за высоченными шкафами. И просыпался лишь от крика главного врача, который эхом ударялся о стены и громогласно разносился по всей больнице: «На носилки его! Бегом, бегом, бегом!». Его руки, привыкшие к бинтам и шприцам, впервые дрожали за долгое время — с открытием нового фронта к ним поступало всё больше и больше раненых. Вернер старался не поднимать на них глаза, чтобы не видеть их изнеможённые, скорченные от боли лица. Он слышал нескончаемые стоны со всех сторон, но годы работы привили ему холодную, непоколебимую сосредоточенность. Однако руки всё же дрожали. Часы пробили полдень, когда на пороге госпиталя появилось трое мужчин в серых мундирах Вермахта. Ледяной порыв осеннего ветра ворвался вместе с ними. Вернер мгновенно поднял на них голову, замирая подле койки с раненым. Они ещё не успели ничего сказать, но он точно знал — это за ним. — Ты, парень, — коротко бросил офицер, — как зовут? — Вернер, — его голос дрогнул. Мужчина сверился с бумагами в руках, насупив брови: — Вернер Брамм, тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения? Сердце замерло, и он молча кивнул. — Сын коммунистов, не так ли? — на лице офицера промелькнула издевательская усмешка. — Собирайся. У тебя десять минут. Восточный фронт ждёт. Последняя фраза словно оглушила Вернера, что он так и стоял, как вкопанный, сжимая шприц в руке, и безмолвно, не моргая, глядел прямо на мужчину в форме. Ещё утром он заботился о раненых, а теперь сам стал частью этой войны. Слеза дрогнула в уголке глаза и скользнула по его щеке, оставляя после себя холодный след. Он провожал немигающим взглядом солдат, растворившихся в тени госпиталя, понимая, что выбора нет. Все вокруг знали, что Вернер — сын коммунистов, из-за чего он нередко подвергался нападкам со стороны одноклассников, врачей и санитаров госпиталя, затем и сослуживцев. Даже бабушка не упускала возможности напомнить Вернеру, кто его родители, и что его ждёт, если он пойдёт по их стопам. Но когда он подорвал грузовик с боеприпасами, никто, стало быть, даже не удивился. Тогда Вернер тягостно и томительно ожидал казни, и до последнего момента не догадывался, что ему дали второй шанс на искупление перед фюрером — штрафной батальон. Вернер понимал, что это куда большее наказание, чем смерть. И он точно знал, что прощения добиваться не станет. Вернер провёл рукой по волосам, пропуская тёмные, слипшиеся от пота и грязи пряди через тонкие пальцы, а Август всё не отрывал от него участливого взгляда. Вернер говорил, и говорил много, метался от темы к теме, будто боясь остановиться и остаться наедине с мыслями. Подобные разговоры никогда не были Августу по душе, и он постоянно испытывал раздражение, стоило кому-то заговорить про семью, прошлое или детство. Однако в тот момент, когда до рассвета оставались считанные часы, а смерть дышала в затылок, он понимал, что на войне, где каждое мгновение может оказаться последним, люди перестают делить друг друга на чужих и своих, близких и далёких, врагов и товарищей — они были одинаково потеряны, одинаково одиноки, одинаково несчастны. Здесь, на краю гибели, чужие становились ближе, чем когда-либо были свои. Вернеру не хотелось умирать с тяжестью в груди, и он старался избавиться от неё, выговариваясь первому встречному. Но Август молчал. Точнее, что-то заставляло его молчать. Он всё думал о том, как судьба бывает жестока, руша жизни людей за доли секунды и забирая у них самое дорогое. Судьба ломала, но ломала по-разному, превращая одних в ледяных и беспощадных, а других учила видеть проблеск света даже в кромешной тьме этого безжалостного мира. Август снова посмотрел на Вернера, но уже более осознанно, с непривычным ему сожалением. И Вернер, уловив его взгляд, сдавленно улыбнулся: — Видимо, не такие уж мы и разные, как казалось, да? Они молча глядели друг на друга, думая о своём и осознавая, насколько сломлены и близки их судьбы. Тишина стремительно наполнялась тоской и одиночеством. И, несмотря на то, что в хлеву находилась сотня солдат, они словно были одни — два человека, связанных общей болью, общей потерей и общей надеждой на то, что где-то ещё существует место, которое можно назвать домом. Они были вынуждены повзрослеть в детстве и постареть в юношестве. Молодые парни со старыми, изношенными сердцами и измученными глазами, которые видели слишком много, чтобы снова поверить в беззаботность. Внезапно со стороны входа раздался громкий свист, и следом за ним вспыхнул яркий свет от фонаря, как от прожектора, скользя по лицам спящих солдат: — Подъём! Подъём! Живее! Стук сапог молниеносно распространялся по хлеву, буквально задевая головы солдат. Они торопливо поднимались на ноги, хватая вещи и выбегая на улицу. — Быстрее! Вы что, оглохли? — не унимался чей-то басовитый голос. — Подъём! — На время боя придётся побыть без повязки, — сказал Вернер, суетливо проверяя содержимое своего мешка с медикаментами и бинтами. Былая теплота в его голосе вмиг исчезла, и на смену ей пришла суровая сосредоточенность, оставив после себя едва уловимый шлейф короткого, но душевного общения. Август поднялся на ноги, снимая повязку с плеча, которое мгновенно разразилось болью, однако он только стиснул зубы, и аккуратно продел руку в рукав шинели, торопливо застёгивая пуговицы здоровой рукой. — Ты знаешь, куда мы направляемся? — с надеждой спросил он. — Нет, — Вернер закинул вещмешок за спину, бросив на Августа быстрый взгляд. — Идём. Вернер уже не выглядел, как захудалый и несчастный мальчишка. Этот образ улетучился по свистку, превращая его во взрослого мужчину, которому нужно выжить, которому нужно бороться за ещё один день. Через пять минут свыше сотни солдат вытянулись на улице в шеренгу, в длинных шерстяных шинелях и с белыми накидками, а вдоль них деловито ходил Леманн, считая каждого и сверяясь с бумагами. Он вдруг остановился рядом с Августом. — Чёрт, русский, я уже и забыл, что ты здесь. Одно радует — ненадолго, — Леманн прищурил взгляд, внимательно изучая израненное лицо Августа со свежими гематомами. Он оскалился. — Смотрю, парни тебя тепло приняли, не правда ли? Август поджал губы, но ничего не ответил. Когда Леманн дошёл до конца шеренги и убедился, что все на месте, по ночному перелеску раздалась громкая команда: — По машинам, быстро! Солдаты послушно ринулись в сторону грузовиков, шаркая сапогами по хрустящему, льдистому снегу, и запрыгивая в кузовы грузовиков. Август с трудом втиснулся между солдат, усаживаясь в угол рядом с Вернером. — Как дела, русский? — крикнул Шнайдер из кузова соседнего грузовика. — Готов умереть сегодня? — А ты? — Август высунул голову в каске из грузовика, встречаясь с ним взглядами. — Воины не умирают, русский, они живут вечно! Август скривился, а Шнайдер скрылся в кузове, звонко и надменно заливаясь смехом. На фоне изнурённых и напуганных солдат Шнайдер выглядел неестественно, будто он не понимал, где находится, но он, в отличие от многих, понимал куда лучше, даже лучше, чем сам Август. Его самоуверенность шла наряду с непоколебимой верой в победу Германии. Он знал, что его смерть не станет напрасной — угода фюреру, шаг к желаемой победе. Шнайдер слыл тем нацистом, что так слепо верил в молниеносную победу, и даже строил планы на лето сорок второго, но не отрицал, что может погибнуть. Наоборот, для него это было гордостью, долгом. Если смерть придёт за Шнайдером, он с радостью шагнёт в её объятия. Умирать не хотелось никому, но все смотрели смерти в глаза. Отвернуться — значит проиграть. Август наблюдал, как стремительно заполнялся кузов солдатами. Он окинул их взглядом — юного парня, как он сам или Вернер, вчерашний ребёнок, с пушком на щеках и грязью, въевшейся в кожу, который скрывал лицо за воротником шинели; угловатого, сутулого мужчину с торчащими скулами и впадинами вместо глаз, который склонил голову, словно в молитве; молодого мужчину, возраст которого едва перевалил за тридцать, сидящего неподвижно, с лицом, будто высеченным из камня, а тонкие линии морщин обрамляли его грузный взгляд, лишённый всякой надежды. Грузовик вдруг дёрнулся, и машины, выстроенные в колонну, не спеша двинулись вглубь зимнего, ещё не проснувшегося леса. Машина, в которой находились Август с Вернером, замыкала строй, но прямо за ними ехал мотоцикл с двумя вооружёнными немцами — надзирателями, предотвращающими возможные побеги и неповиновения. Солдаты были молчаливы, и лишь иногда кузов наполняли звуки кашля, кряхтения, беспокойного ёрзания, шороха. Никому, казалось, не было дела до Августа — куда больше солдат беспокоила их дальнейшая судьба, нежели чужак, которому, стало быть, осталось не больше, чем им всем. Какая тогда разница? Каждый сидел один в тесноте, каждый держался за свою пустоту, не решаясь заглянуть в глаза другому. Они были живыми мертвецами, теми, кто уже похоронен. Кто-то молчал, уставившись под ноги, кто-то курил, пряча окурок в ладонях. Никто не смотрел на Августа, и это было приятным облегчением. Август сжал зубы и отвёл взгляд. Он не испытывал жалости к ним. Ещё несколько недель назад он целился в таких, как они, стреляя без колебаний. А теперь сидел бок о бок, деля с ними холод, грязь и беспросветную дорогу, ведущую в неизвестность. Август знал, что должен быть благодарен за их безразличие. Он и сам не хотел ни дружбы, ни разговоров. Они — враги, даже если в этот момент их связывает общий страх, общее проклятье, они навсегда останутся ими. «Враг моего врага — мой друг» — горько усмехнулся Август. Сомнительное, противное утешение. В этой войне каждый сам за себя. Грузовик неожиданно подпрыгнул на очередной яме, и кто-то из солдат ругнулся, нарушая тишину. Август на миг посмотрел на него. Усталое, осунувшееся лицо, с застывшим выражением безнадёжного, глухого смирения. Лицо человека, которого он мог бы убить. Лицо человека, который мог бы убить его. Август отвернулся. Он вдруг посмотрел на Вернера, вспоминая их недавний разговор в хлеву. Тогда казалось, что Август понял его — не как врага, не как немца, а как сломленного, потерянного человека, которого никто не ждёт. Теперь всё стало по-другому. Между ними вновь выросла невидимая стена. Август ощущал, как саднит недоверие в груди под шинелью. Он был готов к любой подлости. Вернер — чужой. Вернер — враг. Но в темноте той ночи, среди слов, сказанных вполголоса, ему показалось, что он разглядел в нём человека. Человека, которому тоже страшно, который тоже разочаровался в жизни. В его голосе прозвучало то, чего Август давно не слышал. В нём не было ни ненависти, ни обвинений. В нём было понимание. И это сбивало с толку. Август не мог решить, что сильнее: желание отвернуться и закрыться, или надежда, что хоть кто-то в этом аду может быть не врагом. Его взгляд всё-таки скользнул в сторону. Однако, даже отвернувшись, он чувствовал, что их разговор, возможно, был самым важным из всего, что с ним случилось за последнее время. Мотор рычал, кузов подпрыгивал на ухабах и сугробах, а грузовик шёл вперёд — к бою, к смерти, к неизвестности. Вернер обнял вещмешок, покорно положив на него подбородок и закрыв глаза, а Август, прижав к себе колени, глядел вперёд, на мотоцикл с коляской, на зимние просторы, пока не тронутые войной, на растворяющийся во тьме хлев. — Советую тебе поспать, — промямлил Вернер, засыпая. — Дорога обещает быть долгой. — Ага, до первого упавшего на нас снаряда, — сострил Август. — Мы же можем вообще не доехать. — Оно и к лучшему, — он смиренно зевнул, утыкаясь лицом в мешок. — Эти земли впитают много нашей крови. Август, следуя примеру Вернера, закрыл глаза. Спать ему не хотелось — плечо неприятно пульсировало и болело на каждой кочке, напоминая о ночной стычке. Шнайдер словно знал, на какие больные места Августа стоит давить. И он надавил. Хуже болезненных ощущений по всему телу только осознание беспомощности и слабости. Раны затянутся, плечо заживет, но унизительное поражение не денется никуда. Грузовик всё ехал, трясясь на холмах и пробиваясь через снежное поле. А за сотни километров, склонившись над маленьким крестом, воткнутым в сугроб, громко рыдал Виктор. На днях он похоронил брата. Виктор не видел тела Августа, оттого молился, роняя слёзы над крестом, чтобы брат оказался живым. И мольбы его были услышаны.