Взгляд на две тысячи ярдов, или Долгая дорога домой

Зима 1941-го. Глухой рёв мотора, рычащий и местами дребезжащий, отчётливо запечатлелся в ушах. Август слышал его даже тогда, когда удавалось ненадолго поспать, принимая не самые удобные позы на жёстком деревянном сидении автомобиля. Руки Августа вновь были намертво связаны тугой верёвкой, режущей запястья, а на глазах теперь вместо мешка — плотная чёрная ткань, похожая на вискозный лоскут или платок. Каждый рывок, каждый резкий поворот машины ловким движением возвращали его из дремоты и напоминали, что поездка может закончиться в любой момент, а исход её непредсказуем. Неизвестность прожигала изнутри, сдавливая грудную клетку, как и то странное чувство бессилия, с которым Август не привык мириться. Лишь звуки являлись его единственными ориентирами — слабое поскрипывание сидений, приглушённые разговоры гауптштурмфюрера и Ганса, находящихся спереди. Рядом, совсем близко, он слышал тяжёлое дыхание офицера — то короткое и деловитое, то глубокое и спокойное, когда машина взбиралась на очередной холм. Было очевидно, что гауптштурмфюрер привык к подобным поездкам и находился в полной власти над ситуацией, что только усиливало внутреннее переживание Августа. Нацисты, на удивление, практически не разговаривали друг с другом, большое количество времени проводя в тишине, однако изредка гауптштурмфюрер напоминал Гансу, сидящему за рулём, куда следует повернуть. По всей видимости, их смущало, что пленник хорошо говорит по-немецки. А, может, им просто не о чем было беседовать. Август чувствовал, как в машине начинает пахнуть табачным дымом примерно раз в тридцать минут. Он считал каждую сигарету, выкуренную гауптштурмфюрером, в надежде понять, сколько времени они уже едут. После десятой Август отчаялся и перестал вести бессмысленный счёт, беспокойно ёрзая по сидению. Август не видел ни самой машины, ни улицы. Он понятия не имел, где находится то место, где он очнулся, поэтому даже предположить не мог, в каком направлении они едут. Его вывели из подвала уже с завязанными глазами и молча посадили в машину, громко захлопывая тяжёлую дверь. Август замер, чувствуя, как колючая ткань шинели натирает шею. Немецкая форма казалась чужой до отвращения. Она была тёплой, новой — и от этого особенно невыносимой. Когда гауптштурмфюрер не спеша положил свёрнутую форму на стол, он молча, аккуратно развернул её, и Август почувствовал, как что-то невидимое сжимает его грудь. Штаны с подкладкой, плотный, твёрдый китель, ремень, и поверх — шинель, цвета серой земли, которой не хватало ни тепла, ни жизни. Всё новое. Немецкое. Даже запах чужой — как склад, как другая война, другая жизнь. Как смерть. Взгляд Августа невольно задержался на кителе. Но особенно долго Август не мог отвести глаз от вышитого орла на груди — с широко расправленными крыльями, с лапами, вцепившимися в венок со свастикой. Август долго смотрел на него, поджимая губы. «Вот и всё, — подумал он. — Переодевают. Значит, не отпустят». Август не спешил трогать форму. Просто стоял поодаль и смотрел, всё ещё не веря, что это происходит с ним. — Надевайте, — сухо сказал гауптштурмфюрер. — Мы едем в место, где в таком виде, — он небрежно указал ему на гимнастёрку, запятнанную кровью, грязную, где-то порванную, — вас точно не примут. Смелее. Август не стал спрашивать, где. Он всё ещё смотрел на орла. «Обещали жизнь, — думал он, — но не сказали — чью». За окном мелькали звуки природы – гудящий морозный ветер, просачивающийся через щели в машину, шелестящие ветви деревьев, время от времени со скрежетом касающиеся окон, хлопья снега, ударяющиеся о стёкла. Иногда Август слышал, как вдали раздавались надрывистые крики птиц, а в какой-то момент до ушей донёсся стук копыт по дороге – мимо машины проехала телега. Мысли обеспокоенно метались одна за другой. В голове всплывали картины всевозможных исходов. Август был чересчур упрям, чтобы позволить себе впадать в панику, но от тревожной тишины, которая давила на виски, становилось невыносимо, и он выдавал себя постукиванием каблуком сапога по металлическому днищу. Пытаясь отвлечься от мучительных размышлений, Август старался представить их путь: в какой момент машина свернула с дороги? Сколько они проехали по ровной поверхности? Теперь, кажется, они ехали по гравийной дороге – машина иногда неровно покачивалась, словно пыталась удержаться на осыпающемся грунте. Видимо, это означало, что они где-то на окраине города или вблизи леса. Поездка становилась всё невыносимее, и Август с трудом подавлял желание сорвать повязку с глаз, разорвать тугие верёвки на запястьях. Ноги затекали, плечи сводило, шея болела – тело исходило от нетерпения, разрастающегося страха неизвестности, усталости. Но спрашивать у гауптштурмфюрера Август не решался – офицер всё равно не ответит. Август прижался затылком к деревянному сидению и с силой зажмурил глаза, вслушиваясь в собственное дыхание. Внутренний ком нарастал — тревога всё больше давила на грудь. «Ты был в худших ситуациях» — напоминал он себе, но в тот момент, лишённый зрения, Август ощущал себя беспомощным впервые за долгое время. И чувство бессилия разрушало его медленно, оттого мучительно. Он и не заметил, как задремал, убаюканный гудением мотора, но проснулся внезапно, когда машина резко затормозила и заглохла. Август напряжённо выпрямил спину и непроизвольно покрутил головой по сторонам. Передние двери одновременно открылись, а затем со скрипом открылась и задняя, и по салону тут же распространился жгучий мороз. — Приехали, русский, — рявкнул Ганс и схватил Августа за плечо, — на выход! Ганс рывком выволок Августа из тёплой машины прямиком в холод и подтолкнул его вперёд. Август на доли секунд задумался о том, как ему охота вцепиться в надменного, противного немца, вступая с ним в драку. Но мысли улетучились, когда он ощутил толщи скрипучего, рыхлого снега под ногами и услышал звуки, сменившие протяжное гудение мотора: звон железа, короткие, но громкие команды, гул голосов, треск дров в костре. Ганс перерезал верёвку на его запястьях, сорвал повязку с глаз и он, наконец, ощутил свободу, но это только усилило чувство растерянности и слабости. Яркий солнечный свет заставил Августа заморгать, щуря взгляд, а порывы ледяного ветра вмиг обожгли его щёки. Перед ним предстало несколько десятков немецких солдат, занятых своим делом. Кто-то стоял у бочки с огнём, прогревая ладони, кто-то перетаскивал ящики из грузовика. Немного дальше двое солдат с винтовками подняли головы, заметив новоприбывшего. Разговоры стихли. Однажды брошенные взгляды стали долгими и недоуменными, словно солдаты не ожидали его здесь увидеть. Некоторые вскинули брови, другие продолжали стоять, глядя на Августа с подозрением и любопытством. Гауптштурмфюрер обошёл Августа, не проронив ни слова, будто бы не заметил его, и направился вглубь немецкого расположения, пока Ганс стоял за спиной Августа настолько близко, что тот ощущал его дыхание на затылке. В груди саднило плохое предчувствие. Август пристально наблюдал за офицером, куда и к кому он направляется, пока сердце билось о рёбра и норовилось вырваться наружу. Наконец гауптштурмфюрер остановился рядом с коренастым мужчиной, чьё лицо наполовину было плотно закрыто шерстяным подшлемником, и который активно что-то писал на листе, подложенном на брезентовую папку. Он, не отвлекаясь от записей, лишь на мгновение поднял деловитый взгляд на офицера. — Леманн, дорогой мой друг, здравствуй! — Гауптштурмфюрер развёл руками и широко улыбнулся, а затем пожал мужчине руку. — Привёз тебе подарок. — Что там у тебя? — буркнул он, продолжая быстро выводить буквы карандашом. — Особый гость, — гауптштурмфюрер кивнул в сторону Августа, — русский. Леманн тотчас поднял голову. Пускай за подшлемником не видно лица, его ярость выдавали глаза: — Это что, шутка такая? Увози, откуда привёз! Мне здесь русский зачем? — Не горячись, Леманн, — скалился гауптштурмфюрер. — Отказываться от подарков — плохой тон. — Ты точно с ума сошёл! Это немецкий штрафной батальон. Русские предатели не имеют права находиться здесь. Гауптштурмфюрер не спешил сразу отвечать, словно раздумывал, но затем он опустил подбородок и его взгляд стал холоднее: — Предатель есть предатель, Леманн, и ты лучше меня это знаешь. Ты бы видел, как он расправился со своим товарищем, потому что хотел воевать на нашей стороне. — Поэтому ты хочешь засунуть его ко мне? — в голосе Леманна сквозило возмущение. — Здесь перевоспитывают немецких солдат — изменников, дебоширов, трусов. Для русских предателей существуют отдельные батальоны! Гауптштурмфюрер слегка прищурился, шагнув ближе к мужчине. — Ты и правда веришь в это перевоспитание? — спросил он почти с иронией. — Большинство твоих людей отсюда не выходит. Это не просто батальон, это чистилище. А этот русский заслужил быть именно здесь. Леманн едва сдерживал гнев, с силой сжимая карандаш в руке, что тот вот-вот треснет в его огрубевших от мороза пальцах. — Ты хочешь, чтобы я взял ответственность за него? Чтобы кто-то потом сказал, что Леманн перевоспитывал русского предателя? — его голос стал почти шипящим. — А если он предаст и нас? А если убьёт кого-то из моих людей? Кто за это отвечать будет? Ты? — Разве они — те, о ком стоит беспокоиться? Им ведь самим получить пулю в лоб — лишь вопрос времени. Да и не доживёт он до этого, слишком уж высокая смертность. Пусть увидит, какая цена у предательства. Будет уроком для всех. Леманн несколько секунд молчал и обдумывал слова, глядя гауптштурмфюреру за спину, прямо на Августа. Командир помнил, что его приятель часто вёл себя безрассудно и поступал по-своему. Но этот случай мог вызвать вопросы, особенно если кто-то сверху обратит внимание. — Я тебя предупреждаю, — мужчина ткнул карандашом ему в грудь, — если командование заметит его, я сразу скажу, чьих это рук дело! Понял? — Не беспокойся, Леманн, долго русский не протянет. Считай, что он уже мёртв, — на лице гауптштурмфюрера вновь засияла ухмылка. — Бывай, приятель. Был рад увидеться! Гауптштурмфюрер кивнул Леманну на прощание и широкими шагами направился к машине, а подол его шинели подлетал от порывов морозного ветра. Леманн ещё несколько мгновений недовольно бормотал себе что-то под нос, вернувшись к записям. Он явно не радовался прибытию Августа в свой батальон и мечтал поскорее избавиться от непрошенной проблемы. Август стиснул зубы, когда гаупштрумфюрер оказался перед ним, всё также надменно скалясь. — Надеюсь, ты доживёшь хотя бы до взятия Москвы, — он похлопал Августа по плечу. — Прощай. Офицер подозвал рукой Ганса, и они оба сели в машину. Рёв мотора врезался в уши Августа и он, стоя к машине спиной, слышал, как она поспешно удаляется всё дальше. Он остался наедине с неизвестностью. Его окружали молчаливые, напряжённые, полные презрения лица солдат и их жёсткие взгляды. С каждым метром удалявшегося гула мотора Август чувствовал, как привычный мир отползает в тень, а вместе с ним исчезали последние нити того, что связывало его с прошлым. Его ноги словно приросли к земле, а тело застыло в ожидании, будто каждый нерв внутри кричал о том, что он здесь чужой, лишний. Кругом повисла тяжёлая тишина, перебивающаяся шорохами шагов по скрипучему снегу, невнятными, расплывающимися в ветре голосами. Пустота пропиталась холодом и томительным ожиданием. — Что встал, русский? — Леманн схватил Августа за плечо, подталкивая вперёд, к загруженному грузовику. — За дело! Шаги давались тяжело. Его ноги, словно залитые свинцом, не хотели идти, но он подчинился, спотыкаясь о сугробы. В голове не было мыслей — только тупая пустота и ощущение глухой, болезненной тревожности. Подойдя к грузовику, он окинул взглядом толпящихся немцев возле заднего борта. Они шумно переговаривались между собой, изредка над чем-то посмеиваясь. Их лица с суровыми линиями и спокойной жестокостью в глазах не выражали ни малейшего интереса к Августу. Груз был массивным, и доски скрипели под весом, пока немцы ловко поднимали и переносили их в сторону. Август понимал, что ему предстоит делать, но в тот момент всё казалось нереальным. Он наклонился, опустил руки на ящик, и холодная, шершавая древесина неприятно впилась в пальцы. Изо всех сил Август пытался не показать, как тяжело ему дается этот первый шаг. Дойдя до указанного места, Август аккуратно спустил ящик на землю к десяткам других. Дерево глухо стукнуло о замёрзшую землю, и он выпрямился, переводя дыхание. Руки дрожали, но это не было заметно под толстой шинелью. Осмотревшись, Август принялся разглядывать место, куда его привезли. Перед ним открывалась узкая заснеженная поляна, окружённая тёмными стволами сосен. Деревья стояли плотно друг к другу, и казалось, что их макушки сливались воедино. Снежная пелена укрывала всё вокруг, и лишь вытоптанные, свежие следы от сапог тянулись через всю поляну к старому, перекосившемуся зданию из дерева, похожему на заброшенный хлев. Он был оставлен, по всей видимости, ещё до войны, и стал временным пристанищем для немецких солдат. За спиной он услышал громкие команды и лязг оружия — немцы продолжали таскать груз. — Это самое простое, что приходится делать, — послышалось из-за спины Августа, и тот вздрогнул от неожиданности. Он обернулся и увидел перед собой молодого солдата с забрызганной снегом шинелью. На его покрасневшем от мороза лице, не прикрытым тёплым подшлемником, появилась лёгкая, дружелюбная улыбка. Солдат не выглядел угрожающе, скорее любопытно, будто хотел понять, что за новобранец прибыл к ним. – Добро пожаловать в стрелковую роту штрафного батальона. Вернер. Он протянул Августу руку. — Август, — отозвался он и пожал её в ответ. — Откуда ты родом? — продолжал улыбаться Вернер, расслышав акцент. — Я из Веймара. — Советский Союз. Август заметил, как округлились его светло-карие глаза на курносом лице. Похоже, он пребывал в растерянности. Август раздражённо выдохнул, предвкушая сотни глупых вопросов, но Вернер вновь улыбнулся. — Предатели нашли друг друга, ты погляди. Очередной ящик упал прямо перед ногами Августа, и он повернулся на возникшую из-за спины компанию немецких солдат, стоявшую полукругом, словно окружая его, однако внимание Августа привлёк солдат, находившийся по центру. На фоне своих товарищей он казался гигантом, возвышаясь над ними на целую голову. Из-под его каски с крупной вмятиной на макушке выбивались светлые, почти белые пряди волос. А на бледном, как мел, лице выделялись большие голубые глаза с ледяным взглядом. — Впервые так близко вижу живого русского, — продолжил он, щуря взгляд, — пока живого. — Не знаю, как ты, Шнайдер, — обратился к нему кто-то из солдат, ухмыляясь, — но я никогда не доверю русскому прикрывать свою спину. — Верное решение, — Август улыбнулся уголком губ, — потому что я и сам не прочь прострелить твой позвоночник. Усмешка сменилась яростью на лице солдата, и он хотел было ринуться на Августа, но путь ему преградила крепкая рука Шнайдера. — Не сейчас, — он всё не отводил сверлящий и мрачный взгляд от Августа. — Я русских презираю и буду презирать, ведь в вас людского столько же, сколько немецкого в Лео Шпитцере. Ещё увидимся. Шнайдер подмигнул Вернеру, и демонстративно задел Августа плечом, направившись в сторону полуразрушенного здания, и следом за ним зашагали остальные немцы. Август молча провожал его рассерженным взглядом в спину. — Напыщенный ублюдок, — прошипел он и ударил ладонью по крышке ящика. — Шнайдер избил другого солдата за то, что он критиковал действия фюрера, распространял пораженческое настроение и подорвал грузовик с боеприпасами, — Вернер потёр затылок. — Именно поэтому он здесь. Август перевёл на него взгляд и выжидающе скрестил руки на груди: — А ты? Почему ты здесь? — За критику действий фюрера, распространение пораженческого настроения и подрыв грузовика с боеприпасами, — Вернер поджал губы. — Откуда ты знаешь немецкий? И как ты попал сюда? — Не твоё дело. Август, подобно его новым сослуживцам, молча принялся открывать ящики и доставать из них канистры с топливом, провиант и медикаменты, перетаскивая их в старый хлев неподалёку. Вернер тихо и огорчённо выдохнул, распаковывая и подхватывая груз следом за Августом. Поговорить так и не вышло. Голова Августа гудела от навалившихся мыслей, переживаний о прошлом, в которое, кажется, дорога закрыта, и о будущем, покрытым тёмной, беспроглядной пеленой. Он впервые не мог ответить на вопрос: «Что будет завтра?». А будет ли «завтра»? Как найти правильный путь в мире, где каждый шаг может стать последним? До Августа вдруг дошло осознание тяжёлой, горькой правды — гауптштурмфюрер привёз его в «батальон смертников». Туда, откуда люди возвращаются вперёд ногами. И лишь немногим повезёт выжить. Если это, конечно, можно назвать везением... Вечер наступил незаметно. Август сидел в углу заброшенной постройки, вдали от остальных, чьи силуэты едва различались во мраке. Августу было невыносимо холодно, несмотря на тёплую шинель, и каждый вдох обжигал лёгкие ледяным воздухом. В хлеву застыл мрак, но повсюду горели маленькие костры, у которых сидели другие солдаты. Пламя бросало отблески на их лица — усталые, сосредоточенные. Они изредка и шёпотом переговаривались между собой, а некоторые из них уже спали, прижимаясь друг к другу спинами и стараясь сохранить тепло, которого так не хватало в условиях суровой русской зимы. Ему удалось разжечь небольшой костёр из разбросанных по хлеву деревяшек, однако он не давал нужного тепла. Маленькое пламя поднималось над скудной кучкой веток, отгоняя темноту. Пальцы окоченели от холода, что даже зажечь спичку представало невозможным, но Август не бросал попыток. Он всегда упорствовал, даже в безысходности. В животе заурчало от голода. Августу удалось поесть незадолго до отъезда. Гауптштурмфюрер любезно отдал ему баночку каких-то мясных консервов, однако Август был настолько голоден, что даже не обратил внимания на то, что ему дали. Вслед за мыслями о еде пришло неимоверное желание закурить. Оно появилось внезапно, навязчиво охватывая помутнённое сознание, но папиросы кончились ещё очень давно. Август вдруг поднялся на замёрзшие ноги. Дрова закончились, а костёр вот-вот потухнет. Он решил выйти на улицу и пособирать ветки, чтобы не замёрзнуть насмерть. Не сегодня. Он покинул пределы хлева, осторожно ступая по хрустящему снегу вглубь перелеска. Делая шаг за шагом, Август глядел под ноги и утопал в размышлениях, совсем позабыв про ветки и костёр, голод и нестерпимое желание закурить. В голове замелькали мрачные, вязкие мысли. Он осознавал, что бежать некуда. Реальность предстала замкнутым кругом, и куда ни поверни — всё вело к гибели. Сбежать сейчас означало лишь отсрочить неизбежное. Смерть стала вопросом времени, конечным результатом любого принятого решения и поступка. Август остановился, прислонившись к старому дереву спиной. Голова кружилась от холода и истощения. Сколько ещё осталось? День или, может, два? Всё плыло перед глазами и казалось зыбким, неестественным, далёким, но единственное, что он понимал – точка невозврата достигнута. — Эй, совет, — окликнул его знакомый голос, — и дня не прошло, а уже хочешь сбежать? Всё только начинается! Август обернулся, выглядывая из-за ствола дерева. К нему уверенно направлялись несколько немцев, и одного из них он узнал. «Шнайдер, сукин сын, как же ты не вовремя», — подумал Август и стиснул зубы, вжимаясь спиной в дерево. Хруст снега от тяжёлых сапог становился всё ближе. Немцы окружили Августа практически вплотную, не давая ему возможности сбежать. В воздухе повисла напряжённая, мрачная тишина, прерываемая только их дыханием. Август оглядел каждого, понимая, что шанса на победу нет — их слишком много. Вперёд вышел Шнайдер. — Выглядишь неважно, русский. Что случилось? По мамочке соскучился? — Пошёл к чёрту, фашист. Шнайдер звонко ухмыльнулся и потёр нос, после чего его рука сжалась в кулак, и мгновенно последовал первый удар. Август бросился в сторону, но один из немцев ловко перехватил его за плечо, оттаскивая обратно. Один за другим удары посыпались по нему со всех сторон, не давая ни малейшего шанса на побег или сопротивление. Август даже не успел поднять руки, чтобы защититься, а немцы будто чередовались, нанося грубые, тяжёлые удары то по рёбрам, то по животу, то по голове. Август вдруг решился ответить и нанёс пару точных ударов по Шнайдеру, и на мгновение наступило замешательство. Шнайдер быстро перехватил инициативу и схватил его за левую руку, тут же выкручивая её так, что в плечевом суставе раздался глухой хруст. Боль молниеносно пронзила тело Августа, и перед глазами начали мелькать тёмные пятна. Он пал на колени, но Шнайдер не переставал удерживать его руку в таком положении. Он надавил коленом в спину Августа и сильнее потянул руку наверх. Август впился зубами в разбитые губы, не в состоянии даже закричать от боли, издавая лишь громкое мычание. — Может, я и преступник, раз попал в штрафбат, но я никуда не сбегал. Я стою здесь, перед тобой, готовый пасть за свою страну, — Шнайдер наклонился к уху Августа. — Считаешь меня злодеем, русский, но я хотя бы своих не предавал! Остервенелые немцы хаотично наносили удары ногами, и каждый удар отдавался глухим эхом в ушах Августа. — Живым или мёртвым, я вернусь героем. А ты в любом случае будешь никем — изменником и ничтожеством! — продолжил Шнайдер. — Если ты хочешь кого-то обмануть, начни с себя, русский. Он с силой толкнул Августа в снег, наконец отпустив его руку. В ушах звенело, а голова гудела от боли. На секунду Августу показалось, что это всего лишь дурной сон, но ему не было ни конца, ни края. Кошмар затягивался. Шнайдер сделал последний, особенно жестокий удар ногой в его бок, и Август, с трудом приподнявшись на локтях, снова рухнул на землю, чувствуя, как колючий снег обжигает израненное лицо. Кто-то из немцев хмыкнул, отряхивая руки, и солдаты отошли в сторону, переговариваясь и посмеиваясь, но Август ничего не слышал, кроме застывшего громкого писка в ушах. — Если тебе не посчастливится умереть в скором времени, то, поверь мне, ты начнёшь завидовать мёртвым, — бросил Шнайдер напоследок, уходя прочь с остальными. Шум их шагов и голосов постепенно стих в ночном мраке. Август лежал ничком, утыкаясь лицом в окроплённый собственной кровью снег, и медленно приходил в себя. Грудь сдавливало от ударов, а дышать получалось с трудом. Он принял попытку пошевелиться, однако тело тут же поразило болью, резко отдаваясь в плече. Мороз пробирался под одежду, но это казалось неважным. Август был поражён. Весь мир словно перевернулся, оставив его одного в темноте и холоде. Никогда прежде Август не чувствовал себя настолько униженным и беспомощным. Он считал себя сильнее других, и всегда мог дать отпор, защищая себя и семью. Но судьба застала его врасплох – и вот он лежит один, посреди тёмного, зимнего леса бог знает где, не может ни пошевелиться, ни закричать от боли, проглатывая болезненные стоны. Ему удалось сесть, опираясь на здоровую руку, и прислониться спиной к дереву. Август дотронулся кончиками пальцев до носа, нащупывая липкую, вязкую кровь, которая уже стекала вниз по подбородку, пачкая ворот шинели. Затем он дотронулся до затылка, обнаруживая кровоточащую рану. Руки задрожали. Но не от холода, а от бессилия. Август постарался пошевелить плечом, но даже от малейшей попытки оно разразилось резкой, невыносимой болью, и он громко, протяжно застонал и зажмурился. Прижимая ладонь к плечу, он пытался выровнять дыхание. Август вдруг принялся вспоминать. Вспоминать то, что ему дорого, что когда-то было безмерно близко, но растворилось в одно мгновение, ускользая из рук — брат. Брат, брат, брат! Август виделся с Виктором незадолго до плена. Они перекинулись парой слов, так, невзначай, больше из привычки, одолжения, и разошлись по разные концы длинной траншеи. Август напрягся что есть мочи, стараясь вспомнить последние минуты до боя. Их последние минуты. «Береги себя» — слова, брошенные Августу вслед, молниеносно вспыхнули в памяти, как удар, от которого перехватило дыхание.

«Береги себя. Береги себя. Береги себя».

Август тогда не придал значения словам брата, молча уходя прочь, но сейчас прокручивал их в спутанном сознании раз за разом. «Как бы Виктор посмотрел на меня сейчас?» — подумал он, и горечь пробежала по телу заметной дрожью. Виктор, его младший брат, был тихим и незыблемым ориентиром, той звездой, по которой Август привык сверять собственные поступки. Виктор в глазах Августа представал примером добра и терпимости, эмпатии и миролюбия. Примером того, чего ему до смерти не хватало – человечности. Мысли о брате не оставляли Августа, напоминая о том, что его выбор — не только рана, но и крест, который теперь ему суждено нести. И Виктор, однажды узнав о предательстве старшего брата, наверняка не сможет с этим жить. Когда всё пошло не так? Когда умер их отец, или когда он приставил дуло пистолета ко лбу Назарова, ведомый желанием кровной мести? — Август? Я слышал крики, — над ним вдруг навис Вернер. Август даже не слышал, как тот подошёл, оттого вздрогнул и распахнул глаза. — Что с тобой? — Отойди от меня! — слабость на мгновение отступила, и его охватила ярость, когда в полумраке он разглядел очертания немецкого солдата. — Что случилось? Тебе нужна помощь, — не унимался Вернер, изучая израненного и дрожащего Августа беглым взглядом. — Ты оглох? — от крика Август закашлял, и пульсирующая боль отдалась в голове. Он зашипел, жмуря глаза. — Чёрт… — Позволь взглянуть, — Вернер присел рядом на колени и показал пальцем на повязку с красным крестом, пришитую к рукаву шинели. — Я фельдшер. Я могу помочь. Август вновь открыл глаза, помутнённым взглядом разглядывая расплывающееся лицо солдата. К горлу начал подходить неприятный ком. Он кивнул, позволяя дотронуться до себя, и Вернер снял с нагрудного кармана небольшой металлический фонарик. Зелёный свет из округлой линзы ударил по глазам Августа, заставляя его щуриться. Вернер сосредоточенно осмотрел его затылок, обнаружив там рану, и ощупал лицо, едва касаясь свежих гематом. Август наблюдал за его движениями из-под нахмуренных бровей, вжимаясь в ствол дерева, и впиваясь пальцами в окровавленный снег. — Голова болит? В глазах темнеет? — Да. — Похоже, у тебя сотрясение, — заключил Вернер, едва улыбаясь уголками губ, — лёгкое. Жить будешь. А с плечом что? Как только Вернер надавил на него пальцами, Август тотчас зарычал от боли и дёрнулся. — Здесь, кажется, уже серьёзнее. Я помогу снять шинель, — сказал он, встречаясь с недоумённым и вопрошающим взглядом Августа. — Мне нужно взглянуть на сустав. Вернер понимал, что на дворе середина зимы, и морозы стояли такие, что даже вдох обжигал дыхание, а волны холода пробирались под тёплую одежду, пронизывая до костей. Но выбора нет – полевого госпиталя или специально отведённых мест у батальона не было, а в хлеву спали уставшие солдаты. Даже бинтов порой не хватало, приходилось то форму рвать, то находить старые, ненужные тряпки, отстирывать от грязи и использовать далеко не по назначению. Плечо горело от боли, но мысль о том, что придётся оголиться в такой холод, казалась не менее мучительной. Август смотрел на Вернера сквозь прикрытые веки с усталостью, недоверием, но смирившись со своим положением. Он кивнул, дрожащими пальцами расстёгивая пуговицы на шинели. Вернер придерживал её, не спеша стягивая её сначала за один рукав, затем за второй. Снять китель оказалось сложнее. Каждое движение отзывалось болью, но Вернер продолжал осторожно поддерживать Августа за локоть, постепенно снимая рукав с травмированного плеча. Левый рукав Август не снимал, будто надеясь, что это хотя бы немного сможет его согреть. — Почему ты помогаешь мне? Вернер осторожно коснулся его плеча, ощупывая опухшую, болезненную область. Плечо выглядело неестественно — вывернутое, с покраснением вокруг сустава. Он тихо вздохнул. — Его нужно вправить, иначе не сможешь ни двигаться, ни винтовку держать. Август, содрогающийся от холода, сильнее стиснул зубы и сжал здоровую руку в кулак. Он метнул короткий, настороженный взгляд на Вернера и покачал головой. — Нет, — прошептал Август, едва шевеля губами. Глядя ему прямо в глаза, Вернер повторил твёрдым и уверенным голосом: — Это нужно сделать сейчас. Иначе будет только хуже. И намного больнее. Глаза Августа, переполненные усталостью и тоской, глядели на Вернера, на его бесстрастное выражение, застывшее на лице, на строгий взгляд карих глаз. Август смотрел на него с подозрением, но в то же время как на единственную, ускользающую надежду. — Хорошо, чёрт с тобой, делай, — смирился он. — Но ты так и не ответил на вопрос. — Потому что я человек, — Вернер сделал небольшую паузу, ухватывая его за предплечье и запястье. — И пока ты являешься солдатом нашей роты, ты попадаешь под мою зону ответственности. — Какая зона ответственности может быть в штрафбате, Вернер? Самому не смешно? Август ощущал его холодные пальцы на горевшем от боли плече и непроизвольно содрогался каждый раз, когда Вернер касался его, ожидая пронзительной боли в любой момент. — Нет, мне не смешно, — Вернер хмурился, поднимая его руку вперёд. — Я каждый день становлюсь проводником смерти, но прикладываю массу усилий, чтобы отвоевать у неё хотя бы малость этих никчёмных жизней. Удаётся не всегда. Я фельдшер, Август. Помогать людям – моя прямая обязанность, — он бросил на Августа короткий взгляд. — Будет больно. Терпи. — А когда подрывал грузовик, ты задумывался об этом? В следующую секунду резкий рывок заставил его зажмуриться и вскрикнуть, что он только успел прикусить кулак, стараясь сдержать громкие, болезненные стоны. Боль обрушилась неожиданно ярко, как удар. Перед глазами всё поплыло, глухой писк в ушах застил разум. Август тяжело дышал, однако чувствовал, как волны боли медленно отступают. — В тот момент я думал лишь о том, что хочу остановить это безумие, — Вернер принялся помогать Августу скорее накидывать китель, а затем шинель. — Всё хорошо, теперь всё хорошо. Сейчас нужно повязку наложить. Пойдём в укрытие, я помогу встать. — Вернер, постой, — Август поймал его за рукав. — У тебя есть закурить? — А? — он на мгновение замешкался. — Да, конечно. Вернер достал из кармана шинели кожаный портсигар, раскрывая его и протягивая Августу, который аккуратно вытащил из-под резинки тонкую самокрутку. Он зажал её побелевшими губами, а Вернер щёлкнул колёсиком бензиновой зажигалки, озаряя маленьким пламенем израненное лицо Августа и прикуривая самокрутку. Август глубоко затянулся, бережно сжимая её между пальцев, и закрыл глаза. Дым проникал в его лёгкие, и он позабыл о боли, о голоде, об истощении, которые преследовали его эти дни. Горечь табака обожгла пересохшее горло, и это принесло кратковременное облегчение. Он затянулся ещё раз, медленно выпуская дым, и впервые за несколько дней ощутил крошечный, хрупкий момент покоя. — У моего отца в домашней библиотеке было много книг, — прервал тишину Август и потушил самокрутку о снег, — в том числе Гёте, Шиллер, Гейне. А ещё я изучал немецкий язык в школе. — Что? — Ты утром спрашивал, откуда я знаю немецкий. — Ах, — тихо рассмеялся Вернер, наконец расслабившись, — теперь понятно. — Почему ты смеёшься? — Если ты будешь отвечать мне раз в четверть суток, мы нормально не поговорим. Август улыбнулся в ответ, еле слышно посмеиваясь, но тотчас зажмурился от неприятных ощущений. Плечо ещё тянуло, болело, затылок неприятно пульсировал. Он посмотрел на свои пальцы, перепачканные в крови, невольно воспроизводя в мыслях фрагменты драки, брошенные Шнайдером слова, разъярённые взгляды нападавших. Небо слилось с чёрными макушками деревьев, и в этой тишине не было ни звука, ни намёка на хорошее, только мрачное, леденящее душу забвение и одиночество. Август знал, что завтрашний день не будет легче, как и все последующие дни. Теперь врагами стали все — от кого он бежал, к кому попал. Весь мир, казалось, ополчился против него одного. Такова была цена измены. Такова была цена мести. А из тьмы заснеженного леса за ними наблюдали яркие, голубые глаза. Вернер и Август ощутили чьё-то присутствие, поэтому огляделись по сторонам, когда до ушей донёсся хруст веток и снега со стороны хлева, но никого в округе не оказалось. Высокая тень поспешно скрылась во мраке.