Взгляд на две тысячи ярдов, или Долгая дорога домой

Зима 1941-го   Август сидел на старом, поваленном дереве, кутаясь в шинель. В руке его – грубая тряпка, которой он так старательно пытался перевязать вывихнутое плечо. В застывшей в лесу мёртвой тишине, Август, кривя лицо от боли, упрямо наматывал тряпку на руку.   Их рота совсем недавно вернулась с боя. Но вернуться довелось не всем. Это Август подметил, когда рассматривал заметно опустевшие кузова грузовиков.   Им удалось выбить красноармейцев, засевших в заброшенном посёлке. Русские солдаты держали оборону до последнего, бросались в рукопашный бой и обороняли те дома, как свои собственные. Тогда Август впервые задумался о том, что для человека родина — не только отчий дом, но ещё и земля, на которой он стоит сейчас, готовый защищать её ценой жизни.   Для Августа это было первое сражение, где он вдруг почувствовал себя иначе. Там, в грузовике, ему казалось, что битвы не отличаются друг от друга, пока не увидел по ту сторону зелёную, некогда привычную для него шинель, услышал родную речь. И, направляя винтовку в бывших сограждан, испытывал сомнение, страх.    Каждый выстрел вначале давался тяжело, почти невозможно. Плечо пульсировало, пальцы немели. Он метался от укрытия к укрытию, делая неуверенные, хаотичные выстрелы в пустоту. Иногда Август прислушивался к редким выкрикам русских солдат, однако в шуме залпов и взрывов ничего не мог разобрать. Он словно позабыл, как воевать. Позабыл, на чьей он стороне.   В ноги ему падали немцы, кто ранен, кто уже мёртв — было не разобрать. Август не испытывал к ним сожаления и даже не пугался, а просто перешагивал, как обыкновенное препятствие.    Рядом с ним держался Вернер. Они время от времени передавали друг другу единственную винтовку. Август заметил, что тот не потратил ни патрона, опасливо укрываясь от пуль за стенами и совершая мелкие перебежки.   Его встревоженный взгляд останавливался на каждом упавшем теле, а мысли роились одна за другой — кому ещё можно помочь, а кому уже даже Бог не поможет.    Август крепко держал винтовку, а взгляд его растерянно скользил по домам и тому, что от них осталось, высматривая среди руин русских солдат. Тех, кто совсем недавно называл его братом, прикрывал спиной. А сейчас они целились прямиком в него.   Каждое движение отзывалось резкой болью, словно плечо прожигало огнём.  Август хмурился, глядя на дрожащие пальцы, которые безуспешно пытались завязать узел на тряпке. Он стиснул зубы, концентрируя внимание, но вновь отвлёкся на воспоминания, накатившие, словно удар.   В доме, в который они зашли с Вернером, разило сыростью, гарью и гнилым деревом. Вернер осторожно шагнул первым, сжимая винтовку в руках и держа палец на спусковом крючке, а Август, придерживая больное плечо, прислушивался к посторонним звукам и не спеша двигался за ним. Застывшая тишина казалась обманчивой, а каждый шаг был громким, слишком явным. Пускай Август никого не видел, но чувствовал чей-то пристальный взгляд из темноты.   Вернер продемонстрировал ему руку с поднятым большим пальцем, показывая, что в доме никого нет. Август до конца не был в этом уверен. Он точно слышал скрип со стороны перекосившегося сломанного шкафа прямо перед Вернером. Август указал пальцем в его сторону.   В эту же секунду оттуда выскочил русский солдат. Тяжёлое тело сбило их обоих с ног, и они повалились на грязный, пыльный пол. Лицо солдата было искажено яростью. Он был не ранен, а глаза его сверкали бешенством. Вернер мгновенно перекатился в сторону, выронив винтовку. Он оказался на коленях, сжавшись, словно испуганный ребёнок, и ошеломлённо наблюдал за борьбой. А Август, до конца не осознавая, что происходит, инстинктивно пытался вырваться, но солдат уже оказался сверху. Глухой удар, короткий вскрик — Август только успел разглядеть грязное лицо солдата, его потемневшие от усталости глаза, прежде чем кулак разбил ему губу. Всё смешалось в одно: боль, тяжесть, чужое дыхание, запах мокрой земли и пороха. Солдат был тяжёл, как кирпич, и его рычание сливалось с воздухом, а дыхание было горячим, как пламя. Август в полной мере ощутил на себе его ярость — не человеческую, а звериную. Он не видел перед собой человека. Только злость. Только чужие руки, душащие его, будто в этой борьбе не было смысла, а лишь инстинкт, требующий — убей или умри. Когда резкая боль полоснула по плечу, он дёрнулся сильнее, пытаясь сбросить с себя тяжесть. Их руки сцепились, тела перекатывались по полу, цепляясь за каждую щепку, за каждый гвоздь. Солдат вжался в него, навалившись всем весом. Руки сжались на горле, дыхание пахло потом, землёй и смертью. Август захрипел, пытаясь сбросить его, но было бесполезно. Солдат был сильнее. Или просто злее. — Ублюдок! Гнида фашистская… — сквозь зубы процедил он, давя сильнее. Август забился под ним, чувствуя, как из лёгких уходит воздух. Грудь сжалась, а перед глазами замелькали чёрные пятна. — Ты не за то воюешь! — голос солдата был хриплым, но в нём звенела боль. Август издал сдавленный рык и толчком вывернул плечо, сумев ослабить хватку. Воздух хлынул в лёгкие, но с ним пришла и ярость. — Я? — закричал Август из последних сил, ослеплённый гневом. — А ты за что?! — Ты что, русский? Солдат замер, но лишь на мгновение. Август воспользовался этим и рванулся вперёд, сбивая его вбок. Теперь они катились по полу, пытаясь задушить друг друга, цепляясь за волосы, одежду, кожу. — Ты же русский! Чёрт возьми… Почему? Почему ты с ними? В его голосе не было злости. Только непонимание и… страх? Или отчаяние? Август чувствовал его тяжёлое дыхание, их лица были слишком близко. Они оба дышали, как загнанные волки. — У большевиков для таких, как я, только пуля в лоб или верёвка! — Август старался кричать, вырваться, но сильные руки солдата крепко сжимали его, будто он уже не спешил его убивать, а хотел выслушать. — Ты что, думал, просто переоденешься — и всё? — кричал он, надавливая сильнее. — Ты думаешь, ты теперь один из них? Да ты в первую очередь предал себя. Семью, товарищей, родину! Вернер съёжился в углу, испуганно наблюдая за схваткой и прижимаясь спиной к стене. Он не двигался, не пытался помочь, только смотрел широко распахнутыми глазами. Август пытался вдохнуть, но лёгкие горели, в ушах звенело. Он чувствовал, как силы уходят, тело слабеет, становится ватным. — Ты продался тем, кто тебя первым же и расстреляет, когда станешь им не нужен! — солдат говорил с ненавистью, но в его голосе сквозила горечь. — Думаешь, они видят в тебе человека? Нет! Ты для них грязь, предатель, хуже животного! Август дёрнулся, сумев немного ослабить хватку, и прохрипел: — А ты? Ты воюешь за большевиков?! Солдат ответил не сразу. Лишь стиснул зубы и злобно прошипел: — Я воюю за своих. За тех, кто там, дома. За тех, кого ты бросил. И тогда Август почувствовал холодный металл у своей ладони — винтовка. Всё произошло само собой. Август не думал. Он просто вырвался, надавил, толкнул ствол вперёд. Палец скользнул по спусковому крючку. — Август, нет! — успел только крикнуть Вернер. Но было поздно. Выстрел. Тело солдата дёрнулось. В глазах на мгновение мелькнуло что-то — не боль, нет. Обида? Усталость? Август не мог понять. Он только видел, как солдат осел на пол, судорожно хватая ртом воздух, пытаясь что-то сказать. — Зря ты, Август… — шёпотом выдохнул он. А потом его взгляд потускнел. Август не мог двинуться. Его пальцы по-прежнему сжимали винтовку. Всё тело сотрясала мелкая дрожь. Он хотел сказать что-то. Но язык прилип к нёбу. Ему не было жалко. Нет. Или было? Август облизнул пересохшие губы. Во рту стоял мерзкий вкус желчи и металла. Голову сдавило, как железным обручем. Это был не первый убитый им человек. Он знал, как выглядит смерть. Но раньше было проще. Раньше это были просто «они». «Враги». Без лица, без голоса. А этот кричал на него. Этот говорил с ним на родном языке. Он закрыл глаза. И впервые за долгое время ему стало по-настоящему страшно. — Зачем, Август? Зачем?! Голос Вернера неожиданно сотряс стены шаткого дома. Резкий, дрожащий, он звенел в ушах, заполнял всё вокруг, как набат. — Почему ты убил его? — он шагнул вперёд. — Почему не взял в плен? Почему не дал ему жить? Август не мог дышать. Он по-прежнему стоял, привалившись к стене, чувствуя, как под ногтями застряла кровь солдата. Словно от этого он уже никогда не отмоется. Вернер метался из стороны в сторону, хватаясь за голову, а его лицо исказилось в панике. — Ты мог просто… Просто... — он резко развернулся, тыча пальцем в безжизненное тело. — Ты же видел, он уже почти остановился! Он говорил с тобой! Он больше не дрался! А ты всё равно! Ты его просто… Август вскинул голову. — Ты видел, как он на меня прыгнул? — его голос сорвался на крик. — Что мне было делать? Ждать, пока он свернёт мне шею?! — Он был таким же, как ты! — Вернер шагнул ближе, а грудь его вздымалась от тяжёлого дыхания. — Он тоже был человеком! Он хотел жить! — Я тоже, чёрт возьми, хотел жить! Слова вырывались из него, как рваная рана: — Это он напал! — словно пытался оправдаться Август. — Это он кричал на меня! — Потому что они там, а ты здесь! Ты же ведь их оставил! Его слова будто ударили плетью по оголённой спине. В висках застучало. Август рванулся вперёд и в ярости схватил Вернера за грудки, дёрнув на себя. Тот вздрогнул, его лицо исказилось страхом. Глаза расширились, дыхание сбилось, губы дрожали, словно он хотел что-то сказать, но не мог. — Это я-то предатель, Вернер? А не они ли меня предали, когда отца моего прямо из дома на верную смерть забрали? Это ли не предательство, Вернер? — Август тряс его, чувствуя, как пальцы судорожно сжимаются на грубой ткани шинели. — Это ли не преступление? Ты мне скажи! Вернер попытался отпрянуть, но Август сжал его ещё сильнее. — Ответь мне! — его голос сорвался на хриплый крик. Вернер судорожно вздохнул, вжал голову в плечи, а лицо его дёрнулось, будто от удара. — Скажи мне, кто я, Вернер! — его сорванный голос казался чужим. — Я что, русский? Я что, немец? Я никто! Ты слышишь? Никто! — Ты убил его… — прошептал вдруг Вернер. Август почувствовал, как воздух вырывается из груди. Гнев, тяжёлый, оглушающий, вдруг сник, осел на плечи, оставляя после себя только пустоту. Он разжал пальцы. Вернер слабо покачнулся, едва не рухнув на пол. — Я убил его… — повторил Август, глядя на свои дрожащие руки. Вернер осторожно сделал шаг назад, всё ещё испуганно отводя голову, будто боялся нового всплеска ярости. Но Август больше не мог кричать. Он просто смотрел на своё отражение в стекле разбитого окна — чужое, растерянное, с грязным лицом и кровавыми пятнами на форме.   Август шумно выдохнул и открыл глаза, устремив взгляд вглубь леса — тёмного, безмолвного. Он понял, что сидел в одной позе слишком долго, а повязка всё еще оставалась недоделанной. Пальцы не слушались, узелок вновь распадался, и Август тихо бранился под нос.   — Зачем я это вспоминаю? — вдруг прошептал он самому себе.   Но воспоминания продолжали терзать, выжигать изнутри. Лицо того русского солдата — упрямое, сердитое, но не испуганное, вставало перед глазами. Борьба продолжалась всего несколько минут, но эти минуты теперь, казалось, будут преследовать его всю жизнь.   — Родина,  — всё бубнил Август, обернувшись на немцев, что возились с костром поодаль от него,  — родина, родина…   Это слово застряло в его мыслях, как осколок. И Август, сжав челюсти, отвернулся.   Шаги в снегу он услышал не сразу. Они были лёгкими, неуверенными, но не враждебными. Подняв голову, он увидел перед собой Вернера, который выглядел померкшим, как старая фотография, но не злым. Просто усталым.    — Давай помогу.   — Не надо мне помогать.   — Неужели? — он мягко улыбнулся. — Ты с ней уже полчаса возишься. А нам ведь скоро уезжать на позицию.   — Хорошо, помоги, — недовольно ответил Август, передавая ему тряпку. — Но если ты захочешь доказать мне, что я не прав, то можешь сразу идти.   Вернер аккуратно опустился рядом с Августом на обледеневшее бревно, которое едва покачнулась под их весом.    — А что, если ты действительно не прав?   Август усмехнулся, как вдруг в голове, словно внезапный порыв ветра, пронеслась мысль: «А что, если я действительно не прав?». Он помрачнел.   — Откуда тебе знать, прав я или нет?    Вернер, сохраняя сосредоточенное выражение лица, натягивал ткань и закреплял узел так, чтобы повязка плотно удерживала плечо. Он не глядел на Августа, но ощущал его гневный, пристальный взгляд на себе.   — Ты теперь ненавидишь всех, кто воюет по ту сторону? Твоя ненависть не оправдана.    — Ты всё про того солдата? — на лице Августа промелькнула опечаленная усмешка.  Август смотрел Вернеру в глаза, иногда резко втягивая морозный воздух носом, когда повязка слишком сильно давила на плечо. Через минуту Вернер отстранился, разглядывая результат своей работы, после чего только тогда поднял взгляд на Августа, такой же сосредоточенный и нахмуренный.   — Ты говоришь, что ненавидишь большевиков. Хорошо. Я ненавижу нацистов. Они убили моих родителей. Они забрали у меня дом, жизнь, сделали меня частью этой войны, которой я не хочу. Но скажи мне, ты думаешь, что борьба против одного зла, как ты его называешь, оправдывает службу другому? Он выдержал секундную паузу, а затем продолжил: — Ты ведь не глупый. Ты понимаешь, что сделал, но продолжаешь оправдывать себя. Ты говоришь: «Они поступили хуже, чем я», «Они заставили меня», «У меня не было выбора». Но это ложь. Август чувствовал, как внутри него закипает ярость. Она поднималась медленно, но неизбежно, словно пламя, которое жадно поглощает сухую траву. Ему хотелось высказаться, закричать, разбить что-то, лишь бы заглушить этот голос, этот взгляд, это осознание. — Я видел, как моего отца уводят на смерть. Вернер горько вздохнул, но не отвёл хмурого, напряжённого взгляда от Августа. — И ты наверняка помнишь, что чувствовал в тот момент? Ты знал, что это было неправильно. Ты ненавидел их за это. Ты презирал их за то, что они не видели людей в тех, кого убивали. Он наклонился вперёд, и его голос стал жёстче: — А теперь скажи мне, чем ты сам стал сегодня? Август резко вдохнул, желая ему возразить, но Вернер продолжил: — Ты смотришь на меня и видишь врага. Ты смотришь на них, — он кивнул в сторону, — и видишь врагов. А ты вообще видишь людей, Август? Или для тебя теперь все — просто формы, значки, идеологии? — Ты думаешь, что я просто так его убил?! — в его голосе звенела злость. — Ты видел, что он сделал? Он хотел убить меня! Ты бы на моём месте… — Я бы попробовал его пощадить! — Вернер нахмурился сильнее, его голос оставался твёрдым. — Ты мог хотя бы попробовать, Август! Но ты не захотел! Ты действовал не только в страхе, но и в ярости! — Ты ничего не знаешь о том, что я чувствовал! — А ты знаешь, что чувствовал он? Наступила напряжённая тишина. Каждое слово Вернера ощущалось, как удар. Оно разрывалось внутри Августа, оставляя после себя кровоточащие раны. Он не хотел этого слышать. Не хотел признавать. Август отвернулся, с силой сжимая челюсть. — Он сказал тебе правду, перед тем как умереть, не так ли? — Вернер говорил уже тише. — Ты предал не каких-то там большевиков. Ты предал себя. Своих. И ты знаешь это. Иначе тебе было бы всё равно. Грудь сдавило так, будто в неё вбили невидимый кол. Дыхание сбилось, пальцы судорожно сжимались в кулаки. Августа трясло. Гнев, смешанный с болью, с бессильной злобой, выворачивал всё изнутри. — Они защищают свою землю, — Вернер наконец расслабился, пока Август краснел от ярости. — А разве ты не должен был быть с ними? Август больше не мог это выносить. Он стиснул зубы, развернулся и, не глядя на Вернера, хрипло выдохнул:   — Убирайся, — он сжал кулаки. — К чёрту ваш штрафной батальон, тебя, Шнайдера! Пошёл вон!   Вернер тотчас поднялся на ноги, скрипнув сапогами по снегу. Он стоял ещё несколько мгновений, прежде чем ушёл прочь. Он не сказал ни слова. Только бросил последний взгляд — не осуждающий, не злобный, а какой-то усталый, грустный.   Поляна вновь погрузилась в гнетущую тишину. И Август, окруженный мрачным покоем, смотрел под ноги, устало размышляя. Его ботинки, покрытые коркой грязи и снега, казались тяжёлыми, как свинец, но голова была тяжелее.   Август слышал, как в голове звенят мысли тихим эхом – резкие, необдуманные слова, которые вылетели с его губ.   «Грубо, Август, — обратился он сам к себе. — Грубо. Но ведь я был прав, да? Принципы дороже всего. Так говорил отец»   Мысль об отце заставила его стиснуть зубы, и он машинально опустил голову ещё ниже.   Однако тишина не приносила умиротворения, не приносила облегчения. Напротив, в ней было что-то мучительное.   Внезапно прозвучал свист. Острый, режущий, как сквозняк в старой избушке. Август дёрнулся, поднял голову и замер. Этот звук, короткий и громкий, означал только одно — приказ быть здесь и сейчас, всё остальное отложить.   Август медленно встал, отряхивая шинель от снега и примёрзшей грязи. Холодный воздух моментально ударил ему в лицо, словно напоминая, что вся его правота сейчас не имеет значения.   Когда он вклинился в строй, то встретился со взглядом Вернера — потухшим, полным болезненной усталости, и от этого он выглядел только тяжелее. В нём не было ни злости, ни упрёка, лишь горькая печаль.    Август отвёл взгляд. Некогда нахлынувшая на него ярость начала отступать, а пелена — рассеиваться. Когда он вновь поднял глаза на Вернера, тот уже вопрошающе глядел на гауптмана, сердито скрестившего руки за спиной.   Леманн ходил вдоль шеренги туда-сюда, хмуря брови. Повисла тревожная тишина.   — У нас… Нет, говнюки, не у нас, у вас, — рычал он, — большие проблемы! Мы не досчитались винтовки. Я даю ровно минуту, чтобы сознаться, иначе в следующем бою все до единого будете защищаться палками!   Солдаты стояли ровно, виновато и испуганно склонив головы, пока гауптман выжидающе сверлил каждого свирепым взглядом.   — Вы думаете, я шучу? У вас одна минута! Палок много, вон, целый лес. Любую выбирай и дерись. А винтовки я, значит, за ненадобностью отправлю в соседний батальон Вермахта, если вы вдруг подумали, что я их из воздуха беру! Каждая, слышите? Каждая под чёртов учёт!   Август вдруг распахнул глаза, когда мысль обожгла его, как пощечина. Он вспомнил. Вспомнил, как после боя обернулся на Вернера, а тот был уже без винтовки. Вспомнил, как тяжело дышал, еле переставляя ноги. И тогда это не показалось важным — все были вымотаны, никто не смотрел друг на друга.   — Герр гауптман, — послышалось из шеренги. Это был Шнайдер. — Я видел, как Брамм после зачистки был уже без винтовки. Полагаю, дезертир избавился от оружия.   — Брамм, — обратился на выдохе Леманн к Вернеру, — я изначально был за твой расстрел. Но милостивый фюрер дал тебе второй шанс, которым ты не воспользовался!   Вернер сжался и втянул голову в плечи, а губы его побелели, когда гауптман вплотную подошёл к нему. Глаза боязливо метались, но он не проронил ни звука, со страхом ожидая наказания.   — Это был я, — твёрдо произнёс Август и шагнул вперёд из строя, чувствуя, как десятки глаз впились ему в спину. — Это я потерял винтовку. Не Вернер.   Леманн вскинул брови. Его взгляд оставался тяжёлым, безжалостным.   — А какого чёрта ты здесь делаешь, мне до сих пор неясно! От русского я другого и не ожидал. Ты, — ткнул он пальцем в сторону Августа, — можешь забыть, что такое еда и вода! Первым под обстрел побежишь, понял? А теперь слушайте все, — загорланил Леманн. — В следующий раз это наказание коснётся всех! К вашему сожалению, вы — одна рота, и отвечать будут все. Разойтись!   Солдаты послушно разбрелись по сторонам, а Август всё стоял на месте, поджимая губы. Спина его оставалась прямой, но внутри всё сжималось от боли и усталости. Когда он сделал шаг в сторону, рядом появился Шнайдер, язвительно ухмыляясь.   — Нашёл, кого прикрывать, — прошипел Шнайдер, задевая его за больное плечо, отчего Август болезненно оскалился. — Умри за него, если так хочется. Но только посмей подставить нас ещё раз. Плечом уже не отделаешься.   Но Август ничего не ответил, прижимая перевязанное плечо к груди и волоча ноги по скрипучему снегу. Он брёл обратно к бревну, чтобы уединиться в зимней тишине с собственными мыслями.   — Постой, — окликнул его Вернер.   Август замер, но не обернулся. В животе громко заурчало.   — Ты не должен был это делать. Это не твоя вина.   — Может, и не моя, — Август провёл рукой по лицу, словно стирая невидимые следы усталости. — Я сделал так, как посчитал нужным. И мы это уже обсуждали.   — Спасибо, Август. Я позже принесу тебе поесть.   — Чтоб я опять за тебя отдувался?   Вернер тихо рассмеялся, приняв слова Августа за шутку, но затем улыбка пропала с его лица.   — Нет, больше я тебя не подведу , — пообещал Вернер, виновато уткнувшись взглядом в землю.   — Зачем ты её выкинул? — он покачал головой. — У нас и без неё винтовок по пальцам пересчитать, одна на двоих была.    — Я был зол. Думал, лучше я умру, чем убью кого-нибудь.   — А теперь умру я. За твои принципы.   — Тогда зачем ты взял вину на себя?   — Ты ребёнок, Вернер. Глупый мальчишка, — Август повернулся к Вернеру спиной. — А теперь дай мне побыть одному и насладиться, возможно, последними часами.    Август пошёл дальше. Он шагал по уже протоптанной тропе вдоль высоких зелёных елей, а ноги его путались в рыхлом снегу. Холод обжигал даже сквозь грубую, шерстяную шинель.   Злость ещё не отпустила его. Она тлела глубоко внутри, как уголёк, который он не мог растоптать. Но вместе со злостью росло тихое смирение, едва слышимым голосом шепча: «Так должно быть».   Когда-то давно Август так же уходил от Виктора после ссоры. Тот всегда прибегал извиняться, хватался за его рукав, а затем неловко лепетал что-то вроде: «Я не хотел, прости». Август тогда не отвечал, просто клал руку на его голову, молча прощая, потому что знал: брат – ребёнок, и ошибки его были детскими.    Но Вернер — не брат. И всё же, в тот момент он видел перед собой не взрослого мужчину, а того же самого мальчишку. Не того, кто виноват, а кто потерян и сам нуждается в защите.   Когда Август дошёл до бревна, он задумчиво нахмурился. Внутри него что-то вдруг смягчилось. Он поступил правильно. Почему? Не знал. Просто так должно быть. Не из-за благодарности или дружелюбия — это было что-то глубже, инстинктивное, как привычка защищать.   Август сел и, чуть сутулясь, словно зимний воздух давил ему на плечи,  прижал к себе колени. Взгляд его упирался в белёсую даль, где лес утопал в тумане.   Голод скручивал живот, но даже он стал чем-то привычным для Августа, словно был отголоском войны или его решений. Усталость не оставила места для злости – она вытеснила всё, даже ту мимолетную ярость, некогда овладевшую его сердцем.   Еда больше не казалась чем-то важным — от её отсутствия уже не болело, только тихо саднило где-то внутри. Смирение было не выбором, а единственным выходом.   Август не знал, сколько так просидел, глядя в пустоту. Может, пять минут, может час, пока вдруг не услышал шаркающие шаги позади.   Вернер вдруг присел рядом с ним на корточки, что-то скрывая под боком. Оглядываясь по сторонам, он протянул руку к карману на шинели Августа.   — На, ешь, — прошептал Вернер. — Быстрее, пока старик Леманн не увидел. Ешь.   Вернер не ждал ответа. Он слегка кивнул и, прежде чем Август успел что-то сказать, развернулся и исчез в толпе солдат.   Август глядел ему вслед, а затем достал содержимое из кармана. Это оказался небольшой свёрток из пергамента. Август дрожащими пальцами развернул бумагу, и перед ним оказался кусок хлеба, тёмного и плотного, пахнущего влажной мукой. В желудке вдруг заныло с новой силой.   Убедившись, что вокруг никого нет, Август разорвал кусок рукой и принялся жадно есть, даже не замечая, как хлеб царапал пересохшее горло. Каждый кусок казался жёстче камня, но в то же время Август думал, что прежде не ел ничего вкуснее.   Съев последний кусок, он поднял голову, облизнул потрескавшиеся губы и глубоко вздохнул. Хлеб тёплой тяжестью лежал в его желудке, но это было больше, чем еда. Это был жест, который Август не мог забыть.   Затем он закурил, медленно выдыхая серый дым через ноздри. Густой запах табака, тяжёлый и горький, заполонял лёгкие. Август делал глубокие затяжки, чувствуя, как дым обжигал пересохшее горло.   Август поднял взгляд к небу, наблюдая, как дым тонкой нитью поднимался вверх, рассеиваясь в воздухе. Он завороженно наблюдал, как покачиваются верхушки заснеженных елей от ветра, пока истлевшая самокрутка не обожгла пальцы.   Когда он вновь обернулся, то увидел Вернера в толпе. Они мимолетно встретились взглядами. Август громко выдохнул: «Почему я помогаю какому-то немцу? Почему какой-то немец помогает мне?».