Взгляд на две тысячи ярдов, или Долгая дорога домой

Август замолчал. Слова застряли где-то в горле тяжёлым комом, словно их можно было проглотить обратно, но легче от этого не станет. На его раскрытой ладони лежал жетон — гладкий, холодный, с выгравированными буквами и цифрами, которые он когда-то мог прочесть без труда, которые уже выучил наизусть, но теперь они расплывались перед глазами. В груди разливалось странное, тягучее чувство — не то тоска, не то усталость. Август провёл большим пальцем по жетону, а затем сжал его в руке до боли в пальцах. Где-то вдалеке, смешиваясь с голосами и звуками стройки, пели птицы — непозволительно спокойно для такого момента. Август печально усмехнулся. — В тот момент я посчитал Вернера полным идиотом. А полным идиотом оказался я. Виктор хмыкнул, кивая в ответ на его слова, а в его взгляде не было ни удивления, ни насмешки — только разочарование. Он прищурился от палящего солнца и на мгновение прикрыл глаза ладонью. Виктор вновь посмотрел на Августа, но, казалось, не видел его — или не хотел видеть. Лоб его был чуть наморщен, губы сжаты в тонкую линию, руки скрещены на груди, будто отгородиться от этого разговора можно было одной только позой. Слова Августа звучали вроде бы просто, обыденно для реалий тех времен, войны, но их вес ложился на плечи, как груз, который невозможно сбросить. Виктор думал, рассуждал, переваривал услышанное, но внутри него всё ещё теплилось это упрямое, почти детское желание — не верить. Не принимать. Он помнил Августа другим. Тем, кто читал книги из отцовской библиотеки ночами напролёт, чей смех был редким, а улыбки короткими и сдержанными, но драгоценными для Виктора. Тем, кто сидел с ним на берегу реки, бросая камни в воду. Тем, кто всегда мог подставить плечо. Тем, кто мог защитить. И вот он сидит перед ним — сутулый, измученный, прожжённый войной. В этой сгорбленной фигуре, в этих потухших глазах не осталось того Августа. Виктор видел перед собой чужого человека. Того, кто смог его ранить. Убить. Предать. — Как ты после всего этого спишь по ночам? — А кто сказал, что я сплю? — он прикурил сигарету, всё не выпуская жетон из рук. — Война закончилась больше двадцати лет назад, а я всё ещё там. Каждую ночь. И ты понимаешь, о чём я говорю, не правда ли? Ты тоже её видишь. Ты тоже, Витя, до сих пор воюешь. Я прав? Солнце стояло высоко, но Виктору вдруг стало холодно. Где-то за спиной лениво стрекотал кузнечик, в траве шуршала ящерица, а он чувствовал себя так, словно снова оказался в снегу, среди мёртвых тел, среди глухого гула артиллерийского огня, среди воплей раненых, которым уже никто не поможет. Он действительно понимал, о чём говорил Август. Потому что каждый раз, когда закрывал глаза, снова видел его там — в той форме, с тем взглядом. Август, которого он похоронил в своём сердце двадцать лет назад, снова оживал в этих проклятых снах. Сначала он просто стоял среди других. Потом поворачивался, и Виктор видел его лицо. Узнавал. Испытывал тот самый миг, когда разум отказывался понимать, когда всё внутри сжималось, когда хотелось закричать, но горло сдавливало ужасом. А потом Август поднимал оружие. — Всё это просто оправдание. Ты ведь был когда-то нормальным человеком. Прямо как все. Хотел в Томск поступать, учиться… Август потряс головой, выдыхая дым. — Я и не собирался быть примером для кого-то, — ответил он, перебивая брата. — А ты что, думаешь, я до сих пор считаю, что поступил правильно? Виктор замолчал, выжидающе глядя на Августа. — Если бы я мог всё исправить, то, поверь мне, Вить, я бы исправил. — Если бы ты хотел, то сдался в первом же бою. Разве я не прав? Август опять затянулся, молча, словно пытаясь отдалиться от этого разговора. Ему хотелось что-то сказать, но всё это звучало так одинаково и безнадёжно. Было больно слышать эти слова, но он знал, что Виктор прав. Он всегда был прав. Август сам стал тем, кем его видел брат, однако не мог уже ничего изменить. Трава дымилась после дневного зноя, и в воздухе стоял терпкий запах пыли, сена и чего-то далёкого, ушедшего. Солнце замерло в зените, жёсткое и слепящее. Вдали, за линией леса, слышались редкие крики птиц, но вокруг было пусто. Виктор раскинулся на старой, рассохшейся скамье, вытянув единственную ногу и расстегнув ворот рубахи. Рука его медленно водила по дереву, ощущая шероховатость и каждую щербину. — Как ты потерял ногу? — голос Августа был тихий, безжизненный, с прокуренной хрипотцой, но в нём чувствовалась осторожность. Виктор медленно поднял голову. Бровь слегка дернулась вверх. — Ты только сейчас заметил? Август молчал. А затем вдруг сел рядом, но не слишком близко. — Нет, — сказал он наконец. — Я давно знаю. Видел. Август неловко поджал губы, продолжив: — В этом неприлично сознаваться, но я приходил к нашему дому ночью и подглядел невзначай. — Подглядел, значит? Невзначай? — вскинутая бровь застыла на лице Виктора. — И что ты увидел? — Что ты жив. Без ноги. И всё же… Как? Виктор отвёл взгляд от Августа, уставившись куда-то в сторону, за горизонт, туда, где не было ни прошлого, ни воспоминаний. Словно он не услышал. Или сделал вид, что не услышал. Но вдруг его губы невольно содрогнулись, и он издал короткий, чуть хриплый звук, прочищая горло. — Власовцы. Пуля попала в ногу, раздробила мне кость, я упал, а Стёпу, друга моего, убило в затылок. Мне удалось спастись, но видит Бог, я этого не хотел. Надеялся, что умру тоже. А затем, — Виктор закурил, выдерживая паузу, — чуть позднее, в госпитале, я узнал, что матери не стало. В каком-то роде, она тоже покинула меня. Мать ушла, когда я не мог быть с ней. Она думала, что похоронила двух сыновей, пока один протирал галифе во вражеском тылу, а второй лежал без ноги в госпитале. — Вить… — Ты полжизни потратил чёрт пойми на что, — Виктор стиснул сигарету так, что та чуть не сломалась, и резко поднял глаза на Августа. — Ты решил, что месть важнее семьи, родины, позабыв о тех, кому был по-настоящему нужен. И сейчас полагаешь, что можешь появиться спустя много лет и оправдать себя? Думаешь, мать бы тебя простила? А отец сказал бы: «спасибо, сынок»? Если бы отец был жив, он не желал бы мести – он бы встал на защиту своей родины, как и полагалось. Никто не просил тебя мстить, никто не ждал от тебя этого. Ты сам выбрал этот путь, но теперь не жди, что тебя поймут. Когда они встретились взглядами, всё вокруг словно замерло. Ни голосов, ни звуков — только тяжесть, повисшая в воздухе. В глазах Виктора — холодная, усталая прямота. Не гнев, не осуждение, а что-то хуже — разочарование. Взгляд человека, который уже всё для себя решил. Который смотрит не на врага, но и не на родного человека. В глазах Августа — сначала упрямство, привычная готовность отстоять себя, но она быстро гаснет. Потому что он видит правду. Оголённую, беспощадную. Август отвернулся первым. — Там, поди, твой костыль готов, сейчас схожу за ним. Побудь здесь, — бросает он через плечо, не глядя. Август ушёл, быстро, но без цели, просто прочь, лишь бы скрыться. Виктор смотрел ему вслед и едва заметно качал головой. Ничего не изменилось. Он всегда так делал. Всегда уходил, когда становилось трудно, стыдно, больно. Когда не знал, что сказать. Когда правда била по лицу, а ответов у него не было. Перед Виктором представал всё тот же мальчишка, который не выдерживал чужих, но правдивых слов. Иногда истина из уст Виктора могла полностью обезоружить Августа. Виктор провожал Августа взглядом, пока тот вовсе не скрылся за перекосившимся забором и стройкой. Он раздавил бычок и прикрыл глаза, делая глубокий вдох. Где-то в груди, глубоко, в том месте, о котором редко вспоминаешь, заныла старая рана. Шрам, который, казалось, давно зарос, вдруг напомнил о себе. Виктор думал, что знает, что скажет. Думал, что готов. Но всё пошло не так. Перед ним был чужой человек. Не брат. Не тот, с кем они росли, с кем дрались, с кем когда-то делили последние крошки хлеба. Тот остался где-то в прошлом, среди запаха дымящихся печей, морозных улиц и старых книг. А этот… этот был другим. Некогда светлые глаза потемнели. Осунувшееся лицо, упрямо сжатые губы. От прежнего Августа ничего не осталось. Двадцать лет — это целая жизнь. Двадцать лет — это достаточно, чтобы забыть. — А где Андрей? Голос разорвал тишину, словно камень, брошенный в воду. Виктор вздрогнул и поднял взгляд. Перед ним, стоя вразвалку, ухмылялся Володя. Кепка его съехала набок, а в улыбке зияли пробелы — недостающие зубы, следы минувшего времени. В одной руке он держал самодельный костыль, а другую по привычке засунул в карман. — Ушёл куда-то. — Держи. Сделал на совесть, как себе самому, — он протянул костыль Виктору, довольствуясь результатом проделанной работы. —  Опору обтянуть нечем было, но коли ты завтра придёшь, я что-нибудь придумаю. — Спасибо, — Виктор внимательно разглядывал костыль, проводя по нему загрубевшими пальцами. — Дальше я сам. — Эво как, — Володя оскалился ещё шире. — А почему, Вить? Больше не придёшь? Он медленно поднял взгляд: — Виктор. — Да, Володь, крайне фамильярно с твоей стороны. Август появился так же неожиданно, как порыв ветра в знойный день. Он подошёл тихо, но уверенно, возвращаясь туда, где в воздухе ещё витал шлейф неприятного разговора и болезненной истины. Уходил он понурый, с опущенными плечами, точно человек, сгорбленный под грузом собственных мыслей. А теперь вернулся с улыбкой — неестественной, натянутой, слишком лёгкой для того, чтобы быть настоящей. — Ты бы ещё «Витенькой» его назвал! — усмехнулся он, сунув руки в карманы и склонив голову набок. — Он же этого терпеть не может, верно, Вить? Лицо Виктора моментально расслабилось, и он тотчас встал со скамейки. — Право, Андрюша, право, — он наигранно и широко улыбнулся, подражая Августу, и громко похлопал его по плечу. — Был несказанно рад повидаться с дорогим другом. Приятно было познакомиться, — он тут же пожал руку Володе. — Спасибо за костыль и ваше тёплое гостеприимство. — Да, спасибо, Володь, — Август приобнял Виктора за плечо. — Не оставишь нас? Мы ещё не закончили. Володя кивнул, направляясь обратно на стройку. И Виктор, сжимая костыль в руке, постарался сделать шаг вслед за Володей, но крепкая рука Августа на его плече не дала сдвинуться с места. — Что, брат, уже уходишь? — сквозь стиснутые зубы процедил тот ему на ухо. — Да, домой. К себе домой. — Но ведь это и мой дом тоже. — Здесь нет ничего твоего, Август, — Виктор внезапно обернулся на него, а брови его насупились. — Больше нет. Август прикусил щёку. А затем, расслабившись, вдруг улыбнулся. Коротко, хитро, одним лишь уголком губ. Виктор почему-то не обратил внимания на эту мелочь, хотя он знал – у Августа это верный признак того, что он что-то задумал. — Обожди, Вить, не торопись. Давай присядем, покурим напоследок? Виктор замер. Он не хотел оставаться. Он должен был уйти. И всё же… каким-то необъяснимым образом тело обмякло, а спустя мгновение Виктор, не до конца понимая почему, опустился обратно на скамейку. Он провёл ладонью по коротко стриженной голове, поставил костыль, привалив его к колену, и тяжело выдохнул. Август сел рядом. Но вместо того, чтобы закурить, он резко выхватил костыль и отпрыгнул назад. Виктор тут же дёрнулся вперёд, но Август уже держал костыль в стороне, чуть приподняв, как охотник, играющий с раненым зверем. — Не отдам, пока не договорим. — Ты совсем ополоумел? — Не хочешь меня слушать, уходи без него. — Сейчас же верни! Я услышал достаточно. Виктор сжал челюсть. Он чувствовал, как в нём закипала злость, как руки невольно сжимались в кулаки. Он не хотел слышать. Виктор был уверен, что дальше будет только хуже. Но вместе со злостью в нём теплилось что-то странное, тягучее, неудобное. Ему всё-таки хотелось услышать. — Отними, — Август покрутил костыль в руках. — Если ты не хотел узнать правду, почему я живой, почему безнаказанный, почему вернулся, то зачем пришёл? А раз пришёл, значит слушай! Виктор медленно выдохнул: — Говори. Август похлопал по нагрудному карману рубашки, проверяя, на месте ли жетон, а затем улыбнулся – почти незаметно, печально. — Вот и славно. Я остановился на том, как взял вину за винтовку на себя. И с того момента моя жизнь стала походить на ещё больший кошмар. И имя у кошмара было Шнайдер…