Глава 11
27 ноября 2025 г., 16:55
Лето в тот год было длинным, томным и удивительно тёплым. Казалось, оно никуда не спешило, растекалось по улицам горячим воздухом, застревало в колючей траве, оставляло терпкий запах нагретой пыли. Всё ещё было впереди, всё только начиналось.
Август, пятнадцатилетний худощавый рыжеватый мальчишка с тетрадью под мышкой, был завсегдатаем местной библиотеки, низенького, пахнущего книгами домика. Летом Август приходил туда почти каждый день, но особенно часто в самые жаркие часы или под вечер, когда библиотека пустела, и за окнами начинало смеркаться.
Он появлялся всегда в одно и то же время. Кивал, здороваясь с библиотекаршей, и сразу шёл в дальний угол, где высокие шкафы отгораживали маленький закуток от основного зала. Там, почти спрятавшись, он доставал свою потёртую тетрадь и раскрывал перед собой старенький, потрёпанный Русско-немецкий словарь.
Август писал аккуратно, старательно, экономя чернила. Каждая капля была на вес золота. Иногда, забывшись, он чертил что-то на полях, оставлял размашистую кляксу, морщился, отбрасывал перьевую ручку, затем тяжело вздыхал и снова принимался за работу, уже бережнее, сдержаннее. Пальцы у него всегда были в чернилах, а сердце всякий раз замирало, когда он выводил новую букву.
Август медленно вставал, потягивался и шёл вдоль стеллажей к знакомой полке, когда голова начинала гудеть от переводов. На третьей полке стояли книги Гёте и Шиллера, их переплёты Август узнал бы на ощупь. Он проводил рукой вдоль корешков, выбирал том и садился обратно, листая страницы, которые пахли пылью, солнцем и чужими мечтами.
Иногда Август сидел так до самого закрытия. Временами засыпал, подперев голову кулаком. Библиотекарша давно махнула на него рукой и только негромко кашляла, проходя мимо, чтобы разбудить.
В тот вечер Август взял «Страдания юного Вертера». Долго рассматривал он её обложку, изучая пальцами твёрдый переплёт, выцветшие страницы. Переворачивая их, он улавливал тонкий, терпкий запах старой бумаги. Запах, который всегда казался ему родным, почти живым. Как дыхание чего-то большого и мудрого, что прожило века и теперь вполголоса, неторопливо рассказывало ему свои истории.
Август уселся обратно, на скрипучий стул у самого шкафа, и опёр локти на стол. Он читал медленно, вдумчиво, шевеля губами за словами. Поначалу смысл ускользал, слишком тяжёлые фразы, слишком сложные для мальчишеской головы. Но Август упрямо перечитывал одно и то же место снова и снова, отыскивая в строках то, что, казалось, пряталось от него.
В библиотеке отца бережно хранились книги зарубежных писателей на немецком языке. Тонкие тома в потемневших кожаных переплётах, на страницах которых ещё можно было разглядеть лёгкие пометки карандашом, перевод, тихие следы размышлений человека, давно ушедшего. Гёте, Шиллер, Гейне, Лессинг — всё это стало для Августа не просто книгами: памятью о доме, о том времени, когда ещё можно было позволить себе оставаться ребёнком.
Отец спрятал книги так, как прячут самое драгоценное, под половицами в комнате. Туда Август иногда пробирался ночью, зажигая крошечную свечу, и, свернувшись на холодной земле, перечитывал строчки, старательно шепча их наизусть, словно молитву, а незнакомые слова переписывал в тетрадь.
Дверь библиотеки вдруг со скрипом распахнулась, и тёплый ветерок просочился вдоль рядов, осторожно коснувшись ног. Он шелестнул страницами, ускользнул вдоль стеллажей и исчез, как незваный гость. Август поднял голову. Стрелки часов застылой тяжестью упирались в цифру семь. В этот час сюда обычно не приходили. Даже библиотекарша, устроившаяся за своим столом с газетой, вскинула голову с лёгким недоверием. Август прислушался к тихим разговорам и отложил книгу.
— Запиши в журнал своё имя и адрес...
Август ловил обрывки фраз, едва уловимые, тихие. Он перевёл взгляд на тёмный шкаф, что отгораживал его от основного зала. Приглушённые разговоры сменились гулким цоканьем каблуков по дощатому полу. Звук, чуждый этой тишине, разносился по библиотеке, слишком громко, слишком чуждо. Август задумчиво насупил брови, но больше из смятения, и прислушался.
Незнакомка появилась в его поле зрения, прошла вдоль стеллажей у дальней стены, как тень, и остановилась у русской литературы. Она не спешила брать книгу. Не торопясь, она провела пальцами по корешкам. Не выбирала вслепую, не хватала. В её движениях присутствовало что-то собранное, спокойное.
Она долго стояла у полок. Дольше, чем обычно бывает у других людей. Сначала она с интересом рассматривала верхний ряд, потом присела и склонилась к нижнему, чуть поджав плечи. Несколько раз брала книгу, открывала, бережно перелистывала страницы, затем снова ставила на место и поднималась.
Август долго смотрел ей в спину. Она стояла ровно, не переминалась, не суетилась. Всё в ней было какое-то... Чистое. Бежевое, выглаженное платье с кружевным воротничком, волосы заплетены в аккуратную косичку с пышным бантом. Не местная — это сразу бросалось в глаза. Не из тех, кто с утра до ночи работает в полях, не из тех, кто бегает босиком по двору с растрёпанными волосами и нянчится с телятами.
Он задержал взгляд на её обуви: простые, но добротные чёрные туфельки, чистые, каблуки не сбитые. Такие здесь не носят. Тонкие пальцы перебирали книги медленно, внимательно, не торопясь. Август подумал, что, наверное, в её доме стоит большой книжный шкаф, может быть, с резными дверцами. Или даже письменный стол с чернильницей и подставкой под перо. И мать у неё, скорее всего, говорит негромко. И строгий отец, которого слушают. Этого наверняка он не знал, но чувствовал, словно воздух вокруг неё пах другим городом.
Наконец, она выбрала книгу. Названия Август не разглядел, стеллаж заслонял, расстояние не близкое, да и не стал он тянуть шею. Просто проводил её взглядом, когда она прошла вглубь зала и опустилась за стол у окна. Села аккуратно, поправила подол платья — движение короткое, деловитое, привычное, и разложила книгу перед собой. Села боком к нему, как-то нарочито не замечая. Или действительно не заметила. Он не знал.
Август нахмурился и отвернулся. Сам не понимал, зачем так вглядывался. «Ну и что?» — подумал он вдруг раздражённо. Не маленькая девочка, чтобы удивляться каждой новенькой в городе. Хотя, новые лица здесь были нечасто. Он вернулся к книге, а слова путались, расплывались, сосредоточиться сразу не получилось. Август заставлял себя читать, пока колено его нервно подёргивалось, а руки не находили покоя. Но со временем, сам того не замечая, он читал уже увлечённо.
Она ушла незаметно, за пятнадцать минут до закрытия. Август не поднял головы, даже сперва не обратил внимания на её уход. Закрыл книгу, как обычно, за пять минут до восьми, поставил на место, кивнул библиотекарше и вышел на улицу, погруженную в летние сумерки, что постепенно сгущались над городом.
Казалось, Август не вспоминал о ней больше. Ни вечером, ни ночью. Даже тогда, когда шёл в библиотеку на следующий день, как всегда, без особых ожиданий. А в семь вечера она пришла снова.
И приходила каждый день. Ровно в семь, без опозданий. Она уверенно шла к знакомому стеллажу, долго выбирала книгу, садилась у окна и читала. А затем уходила, всегда без пятнадцати восемь. И всё было одинаково. Изо дня в день. Разве что платья разные, аккуратные, нежные, всегда чистые. Однажды Август подумал, что их у неё, наверное, всего три или четыре. Но она умела носить их так, что каждый раз выглядела по-новому.
Август испытывал скрытое любопытство. Поглядывал украдкой, будто невзначай, будто просто потянулся или перевернул страницу. Иногда ему даже казалось, что она ловит его взгляд, не поворачивая головы, не меняя выражения лица. Просто знает, что он смотрит.
Ближе к семи часам Август поднимал взгляд на часы и мысленно отсчитывал: «Сейчас откроется дверь. Пройдёт к шкафу. Сядет у окна. Поправит воротник». И всё происходило именно так. И от этого в груди становилось странно.
Спустя недели Август привык к её молчаливому присутствию и перестал замечать, ждать, считать шаги. Даже голову не поднимал, просто мысленно отмечал зачем-то для себя: «Пришла».
Но однажды всё было по-другому. В библиотеке она появилась как обычно, в семь вечера. Прошла вглубь, минуя стеллаж с русской литературой и направилась к шкафам с зарубежными писателями, окидывая их увлечённым взглядом, ведь в этих углах библиотеки она ещё не была.
Она остановилась возле Августа, а рука её потянулась к незнакомым корешкам книг.
— Русские писатели стоят в другой стороне, — не отрываясь от книги, вдруг тихо сказал Август.
— Я знаю, — без капли смятения ответила она. — Стало интересно, вдруг найдётся что-то стоящее. Ты, кажется, разбираешься. Может, посоветуешь?
Август медленно поднял взгляд. Худенькая девочка в голубом платье стояла перед ним, и её светлые волосы, заплетённые в косу с белой лентой, выглядели чуть светлее, чем он запомнил. И лишь глаза, тёмные и внимательные, выбивались из её нежного, почти воздушного образа. Когда она мягко улыбнулась, на щеках проступили неглубокие ямочки. Незнакомка, к которой он уже успел привыкнуть, и которая теперь нарушала заведённый порядок.
— Страдания юного Вертера, — сказал он после паузы. Голос прозвучал бесстрастно, почти нехотя. — Для начала.
— Красиво написано, конечно, но… — протянула она. — Слишком просто.
Август поморщился, подняв брови:
— Просто? Это Гёте.
— Вот именно. От него ждёшь чего-то другого. Коварство и любовь у Шиллера, например, про настоящую трагедию.
— А Фауст тоже, по-твоему, прост?
Она пожала плечами, продолжая улыбаться:
— Его не читала ещё.
Он опустил взгляд на раскрытую перед собой книгу. Пальцы полежали на странице, после чего он спокойно закрыл томик, чуть потёртый, в коричневом переплёте, и протянул ей, коротко бросив:
— Держи.
— Спасибо, — кивнула она и направилась в свой излюбленный угол у окна.
Через несколько дней они встретились вновь. Август был занят, помогая матери с хозяйством, и решил отложить поход в библиотеку. И всё время ловил себя на мысли: «Что она скажет про Фауста?», а затем морщился и думал: «Мало ли, что она там скажет». Но интерес брал верх.
Наступил последний день лета. Август почувствовал это ещё утром, в лёгкой прохладе, что скользила по двору, в потемневших вершинах осин. И сам город словно стал дышать тише, говорить полушёпотом. Солнце стояло низко, и его лучи уже не грели, а только касались лиц, домов, земли, мягко, с прощальной теплотой.
Август разложил перед собой тетрадь со словарём, достал заправленную чернилами ручку и принялся с усердием переписывать перевод слов, которые записал в тетрадь ранее. А когда стрелка на часах замерла на цифре семь, вошла она. Прошла вдоль рядов, остановилась рядом со шкафом с зарубежной литературой и вкрадчиво улыбнулась Августу.
— Фауст мне очень понравился, — сказала она негромко, словно между делом, но в голосе звучала искренность.
Август поднял глаза. Он смотрел на неё чуть дольше, чем обычно позволял себе. Потом кивнул и снова опустил взгляд на раскрытый перед собой словарь.
— Я рад, — ответил он почти шёпотом, с ноткой безразличия, но в груди вдруг потеплело.
Она ушла так же незаметно, как и подошла, возвращаясь к русской литературе. Долго выбирала книгу, затем села у окна, всё как всегда. А Август сидел, склонившись над тетрадью, и крутил ручку в руке. Он так и просидел до закрытия, не написав больше ни слова.
Утро следующего дня выдалось холодным, как и положено первому сентября в Салехарде. В небе ни облачка, но солнце грело слабо, едва-едва. Август шагал по давно выученной дороге в школу, а рядом еле поспевая за ним шёл брат. Виктор что-то увлечённо лепетал, под мышкой сжимая потрёпанный портфель, а Август изредка и сдержанно отвечал ему.
У школьного крыльца собрались дети, кто в новеньких шинельках, кто в поношенных пальто с чужого плеча. Девочки поправляли косы, мальчишки, переминаясь, прятали руки в карманы. Восьмиклассников было немного, и Август без труда отыскал своих, они стояли ближе к двери, хмурые, взрослые. Он поприветствовал одноклассников короткими кивками, молча.
Вскоре зазвенел звонок. Виктор поплёлся вглубь коридора, а Август, не оборачиваясь, поднялся по ступеням на второй этаж. Шёл не торопясь, с прямой спиной и ровным дыханием. Солнечный свет полосами ложился на пол, разбиваясь через стеклянные вставки в дверях. Гул стих сразу, как только он свернул за угол. Снаружи донёсся короткий крик чаек. Тишина стояла настороженная, почти церковная. Ноги несли вперёд, неуверенно, но решительно. Август остановился у знакомой двери, выдохнул. Сердце сжалось коротко и отпустило. Он толкнул дверь.
Фёдор Иванович, классный руководитель, встретил Августа сдержанной улыбкой. Строгий, высокий мужчина с выправкой военного, худым лицом и тростью в руке.
— Извините, — произнёс Август сухо, чуть ниже обычного. — Провожал брата до кабинета.
Фёдор Иванович кивнул, но Август уже не смотрел на него. Его взгляд зацепился за вторую парту у окна. Девочка. Та самая. Из библиотеки. Её тёмные глаза встретили его спокойно, только уголки губ дрогнули почти незаметно.
Август застыл. Ноги не двигались. А взгляд его напрочь приковало к второй парте у окна.
— Ну, что стоишь? Проходи скорее, — сказал Фёдор Иванович. — Как не свой, ей-богу.
Он кивнул, медленно прошёл мимо второй парты и сел позади неё. Деревянное сиденье холодом отозвалось в спине. Он положил руки на колени и нервно сжал пальцы. Август не знал, как её зовут. Не знал, как она оказалась в его классе. Но знал, что с сегодняшнего дня они учатся вместе. И это странным образом грело глубоко внутри.
Одновременно зашуршали тетради, кто-то вздохнул протяжно, однако Август сидел неподвижно. Он не мог объяснить, почему так смотрел на неё. Просто знал: теперь всё будет по-другому.
Август опустил взгляд, когда понял, что задержал его слишком долго. Щеки неожиданно вспыхнули. Тогда он уткнулся в тетрадь, но глаза его всё норовились подняться, вновь взглянуть на её аккуратную косичку и атласный бант. И только звонок на перемену вырвал его из нового, неосознанного ещё чувства.
Утром второго сентября он вновь увидел её в классе. Та же прямая спина, выглаженное платьице и отстранённая сосредоточенность. Они пересеклись взглядами, едва, на долю секунды, и больше ничего.
Август чувствовал неловкость и тут же давил её. Сел на место, открыл тетрадь, сделал вид, что ищет что-то между страниц. Слишком много внимания для того, кто вроде бы не интересен. Он повторял себе это почти автоматически: не важно, откуда она. Не важно, о чём читала летом. Не важно, что она теперь сидит совсем рядом. И всё же взгляд постоянно останавливался на её спине. Машинально.
Шесть дней, день за днём, с утра до обеда, в том же классе, за теми же партами. Она неизменно сидела на второй, рядом с окном. Август на третьей, позади, прямо за её спиной. Ни один из них не решался заговорить первым. Были только редкие взгляды, и Август застенчиво прятал глаза, как только замечал в себе пробуждающийся интерес. Ему не хотелось выглядеть глупо. Или, ещё хуже, слабо.
Она быстро сдружилась с другими девочками. И даже с парой мальчишек. Её принимали легко: она отвечала просто, вежливо, всегда сдержанно, но без холода. Её слушали. Её звали с собой на переменах. Она смеялась негромко, чаще улыбалась. Все приняли её. Кроме Августа.
Август делал вид, что ему всё это безразлично. Её разговоры, её шепотки на уроках с другими, её шаги по коридору. Он сидел с привычным ему упрямым выражением, с опущенным взглядом. Читал. Писал. Молчал. И каждый раз, когда её голос звучал где-то рядом, у него в груди что-то сжималось. Коротко, приятно. И не проходило.
Суббота наступила с прохладным воздухом и тусклым светом, просачивающимся сквозь облака. Школа шумела чуть больше обычного: последние уроки, потом — свобода. Одноклассники оживлённо переговаривались, строили планы, обсуждали, кто к кому пойдёт во двор, кто в клуб, кто на пристань.
Последний урок закончился чуть раньше, чем обычно. Ученики зашумели, торопясь убрать тетради и встать из-за парт.
— Тише. Садитесь, — Фёдор Иванович, стоявший у стола, постучал тростью по полу, и класс тут же притих. — Напоминаю, что порядок в кабинете не появляется сам собой. Сегодня в дежурных Тарасов, — он поднял глаза, чуть прищурившись, — и Захарина.
Август коротко вздохнул, ни капли не удивившись. Дежурство — не новость. Он не любил его, но не возражал: работа есть работа.
— Ах, Захариной сегодня нет, — протянул Фёдор Иванович. — Тогда, Белова.
Это заставило Августа чуть приподнять брови. Фамилия была ему не знакома, но он догадался, о ком речь. Август не посмотрел в её сторону намеренно. Но в груди щёлкнуло что-то, как замок на тугой пружине. Никаких эмоций он не позволил себе показать, только крепче сжал руку на краю стола, не спеша подниматься из-за парты.
«Белова, значит?» — повторил он про себя. Новенькая.
Август не знал, нравится ли она ему. Слишком громкое слово — «нравится». Она просто занимала его мысли. Заставляла чуть дольше задерживать взгляд, чуть внимательнее слушать, как она отвечает у доски или рассуждает на уроках. Август ловил себя на этом и тотчас сердился. Она не смотрела на него. Ни разу. И всё же, почему-то он чувствовал: замечала.
Класс опустел быстро. Звенящий гул голосов растворился в коридоре, шаги стихли. Осталась только тишина и тонкий скрип деревянного пола. Август подошёл к раковине у двери, подставил ведро, и шумная, мутноватая, пахнущая железом вода заполнила его до краёв. Август аккуратно опустил ведро на пол и глянул на неё:
— У доски останешься?
— Да.
Август отвернулся, но краем глаза видел, как она взяла тряпку и поднялась на цыпочки, чтобы дотянуться до верхнего угла доски. Волосы чуть выбились из косы. И это почему-то снова зацепило. Не так, как цепляет кто-то нарядный или яркий. Совсем по-другому.
Она продолжила водить тряпкой по доске. Август снова посмотрел, уже в упор. Она стояла к нему вполоборота, задумчивая, спокойная, и казалась в тот момент совершенно своей. Просто девочка из их школы. Из их класса.
— Часто там бываешь? — вдруг спросила она. — В библиотеке.
Август кивнул.
— Не любишь говорить?
Август чуть заметно усмехнулся:
— Нужно уметь молчать.
Она замерла, приподняла бровь. Посмотрела на него через плечо, с каким-то лёгким вызовом:
— Тебе Гёте нравится, правда?
Август снова кивнул, проводя тряпкой по партам.
— А мне Есенин.
Август едва слышно поперхнулся и тотчас обернулся на неё. Он был уверен, что она читает Достоевского, Толстого, может быть, Пушкина. Но что бы Есенина… Август не удержался:
— Он же самодур и пьяница.
— Но стихи-то какие, — невозмутимо парировала она, не отрываясь от доски. — Живые, настоящие. Про любовь.
Именно тогда это слово — любовь — впервые врезалось в неокрепший, упрямый ум Августа. Он долго смотрел в пустоту перед собой. Странно, но спорить с ней больше не хотелось. Не хотелось хмурить брови, кидаться резкими словами, напоминать, что Есенин — самоубийца. Она бы и на это нашла аргумент. А аргументы заставали Августа врасплох. Особенно тогда, когда этого не ждёшь.
Август снова склонился над партой, будто прятался от чего-то. Не от неё, нет. От себя. От странного, глупого, неуместного волнения, которое поднялось в груди, стоило ей произнести то слово. Любовь. Тряпка двигалась медленно, будто сама по себе. Он слышал, как она отжала свою в ведре и снова заскребла по доске.
Август действительно прежде не задумывался о любви. Он читал про неё у Гёте, читал со всех её сторон, включая ту, от которой поэты лезут в петлю, а писатели жгут книги. Он видел, как мать любит отца. Видел, как она была с ним до конца. Как горько оплакивала его смерть. Как тихо, не пропуская ни одного вечера, молилась за упокой его души. Любовь для Августа была чем-то высоким, трагичным, почти невозможным, как эпизод из чужой жизни, совсем не про него.
Август резко тряхнул головой, отгоняя все мысли прочь. «Любовь» — скривился он, сильнее стискивая тряпку.
— А ещё мне нравится Маяковский.
— Так он тоже самоубийца, — не выдержал Август. — Вот и вся твоя любовь.
Он отжал тряпку в ведре и с силой бросил её обратно. Вода заплескала край ведра, чуть не хлынула на пол. Он вздохнул и провёл рукой по шее. Тревога зашевелилась где-то под кожей, как всегда, когда всё шло не по плану.
Она обернулась. В её взгляде не было ни обиды, ни испуга. Она смотрела спокойно, лишь вскинутые брови замерли на её лице.
— Гёте разве не писал про самоубийцу? А Вертер?
Август не знал, что ответить. Разве что поспорить, что одно — книги, а другое — настоящая жизнь. Но он промолчал.
— Разве не в этом истина? — рассуждала она. — Бывает любовь, от которой пишут стихи. А бывает, от которой умирают. Но это всё равно любовь.
Август не мог говорить. В груди будто что-то застряло. Не слова, нет, с ними у него всегда было туго. Это было другое. Острое. Неприятное. Он отвернулся и притворился занятым, вытирал подоконник, затем заново стал протирать парты. Всё, лишь бы не встречаться с её глазами.
— Ты говоришь, как будто что-то в этом смыслишь, — вдруг бросил Август. Голос прозвучал жёстче, чем он хотел.
— А ты мыслишь, как испуганный. Словно любовь — это болезнь.
Август наконец поднял на неё глаза. И в первый раз по-настоящему увидел её. Не одноклассницу. Не девочку из библиотеки. А ту, кто умудряется трогать его за живое, не прикасаясь.
Август стоял всё так же, неподвижно, с мокрой тряпкой в руках, и вглядывался в едва заметные трещины на стене, задумчиво хмуря брови. Неожиданно для себя он подметил, как волосы её становятся почти золотыми в лучах заходящего солнца, как спокойно она говорит то, что думает. И Август понимал, что, пожалуй, только с ней ему не хочется быть правым.
Оставшиеся полчаса они убирали класс в тишине. Она ходила по кабинету, подметая грязь из-под парт, пока Август, как заворожённый, всё драил один и тот же угол. И, заметив это, она мягко улыбнулась:
— Мы, кажется, закончили.
Август, как по команде, поднялся на ватные ноги и поплёлся к ведру, хватая его за ручку:
— Я вынесу. Иди.
Она зажала портфель под мышкой и направилась к двери. Но вдруг, когда уже одной ногой ступила за порог, остановилась и обернулась на Августа. В дверном проёме, из большого окна напротив, струился оранжевый свет, который лёг ей на щёки, а в слабых лучах заходящего солнца глаза её засветились по-особенному.
— Мы ведь так и не познакомились, — она подошла ближе и протянула ему ладонь. — Ассоль.
Август едва заметно повёл бровью. Опешил не от имени, а от самого жеста. Он медленно, почти не дыша, пожал её руку.
— Август.
Она кивнула, улыбнулась снова, чуть шире и радостнее:
— До завтра, Август.
И ушла, растворившись в полумраке школьного коридора. Август остался стоять посреди класса. Рука его по-прежнему сжимала ручку тяжёлого ведра, а в пальцах ещё ощущалось тепло её ладони. Тепло держалось странно долго.
Весь вечер субботы и всё воскресенье Август ловил себя на том, что вспоминает не разговор, а прощальное прикосновение. Воспоминание всплывало внезапно: во время ужина, на улице, когда он колол дрова, и даже в темноте, лёжа в кровати.
А в понедельник всё вновь встало на свои места. Школа, шум, уроки, привычные лица. На уроках Август сидел позади Ассоль и не мог не смотреть на косичку, тонкую шею, на то, как она пишет, чуть склоняя голову. Несколько раз она чувствовала его взгляд и оглядывалась, коротко улыбаясь.
После звонка школа загудела. Двор быстро наполнился шумом; кто бежал, громко споря, кто шёл молча, натянув шапку до глаз. Август стоял на коленях, крепко держа Виктора за плечо, и водил ладонью по его спине, быстро, жёстко, выбивая пыль. Серое драповое пальто, тёплое, старенькое, которое досталось Виктору от Августа, свободно висело на его плечах. На локтях виднелись заломы, а на пуговицах царапины. Август стряхнул грязь ещё раз, дотронулся до воротника, поправил, как мать, только без ласки, сдержанно, крепко. Виктор стоял смирно, терпеливо глядя в сторону.
— Ты зачем по грязи скачешь?
— Да я ж… Оно само.
Август не ответил. Приглушённый шум и шаги за спиной заставили его обернуться.
Ассоль стояла немного поодаль, будто не решалась подойти ближе. Она поправила шерстяной берет, неловко теребя косичку в пальцах:
— Август, ты не покажешь мне пристань?
— Пристань? — он прищурился и наморщил лоб.
— Да. Мне сказали, она недалеко. Но я там ещё не была.
Он поднялся, стряхнул с ладоней пыль, провёл тыльной стороной руки по носу. Виктор уже крутил головой, ведь засёк ребят у угла школы. Ожидание пульсировало в его пятках, и он постарался сделать шаг в их сторону.
— Куда собрался? — Август резко придержал его за ворот.
Виктор поднял глаза на брата и вжал голову в плечи.
— Туда… К ребятам. Мы в прятки поиграть хотели. Обещал же.
Виктор кивнул на кучку мальчишек у угла здания. Август всмотрелся: те махали, звали жестами. Он слегка прищурился.
— Иди, раз обещал. Не задерживайся. Домой один пойдёшь, дорогу знаешь.
— А ты куда?
Август бросил взгляд в сторону. Ассоль стояла немного поодаль, ждала, не вмешиваясь. Август снова посмотрел на брата.
— Скажешь матери, что задержусь. Понял?
— Понял. Скажу.
— Шапку не снимай. Простудишься. И по ушам получишь.
Виктор послушно кивнул, сделал пару шагов, а затем всё же обернулся и махнул рукой. Август коротко кивнул и кончики его губ едва заметно дрогнули. Он пристально провожал брата взглядом, а затем повернулся на Ассоль. Она всё ещё стояла позади, чуть прикрываясь от ветра воротом пальто.
— Ну, идём.
Они не спеша покинули школьный двор. Под ногами шуршала листва, и этот звук лишь подчёркивал тишину, повисшую между ними. Ассоль украдкой поглядывая на него. Ей хотелось сказать что-то простое, но слова застревали в горле.
— Ты часто так его?
Август чуть повернул голову на неё, вопросительно вскидывая бровь.
— Что?
— Ругаешь.
— Не ругаю, — отрезал он, уставившись под ноги. — Воспитываю.
— А почему ты?
— А кто ещё? Мать дотемна на работе, а отец… — он запнулся, проглотив воздух. — Отец далеко.
— Мой папа тоже далеко. И никогда не знаешь, где он сейчас. Работа такая. Колесит по всему Советскому Союзу.
Август обернулся к ней с неожиданным для себя вопросом:
— А мама?
— Умерла.
Август нахмурился, сглотнул. Горло сжалось, как от холода.
— Прости. Не подумал.
— Ничего, — Ассоль мотнула головой. — Мне тринадцать исполнилось, когда она заболела. Сначала все думали, что это обычная простуда. Ну, а затем… — она прикусила губы, не решаясь продолжить. — Папа много работал. Я сама по себе была. Не справлялся он. Жили так два года. И этим летом папа привёз меня к тётушке в Салехард.
Ассоль замолчала, отводя взгляд к засыпанной листьями тропинке. Ветер шевельнул подол её пальто, и однотонная серая ткань на мгновение вспыхнула рыжим пламенем в лучах осеннего солнца.
Август не знал, что сказать. Слова стояли комом в горле, мешая дышать. Не потому, что он боялся неловкости, а потому что всё внутри отзывалось на её голос. Вкрадчивый, ровный, будто она уже сто раз это произносила, как должное. Про болезнь, про одиночество, про отца, который старался, но не смог. Август тоже знал, каково это жить, словно в тени. Мать по вечерам приходила уставшая, с сухими руками, пахнущими картофельной кожурой и землёй. Разговаривать с ней было некогда: нужно готовить ужин, топить печку, укладывать Виктора спать. Август не жаловался, просто делил с матерью быт, воспитывал и следил за братом, отмахиваясь от горечи, от чужих разговоров и от собственного детства, которое закончилась в тринадцать лет.
Ассоль шагала рядом, почти не касаясь сапогами земли. Она никуда не торопилась и просто шла, доверяя Августу направление. Они свернули к пристани, где доски мостков начинали гнить по краям, а воздух пропитался терпким запахом воды и глины. Сухие листья сбивались в шуршащие воронки, ветер гнал их вдоль дороги и бросал в реку. Берег выцветал под осенним небом, багряные листья прилипали к валунам, скользили по мутной поверхности реки и исчезали за поворотом.
Ассоль подошла ближе, встала у самого края. Она долго смотрела вперёд, на широкую Обь, на кричащих, голодных чаек. Август уставился вдаль, молча вдыхая речной запах носом.
— Знаешь, — вздохнула она, — я всю жизнь жила у воды. На Васильевском острове.
— Я почему-то так и думал, — невозмутимо ответил Август, не поворачиваясь на Ассоль.
Ассоль взглянула на него, и на лице её проступила лёгкая, немного усталая улыбка:
— Читал Грина?
— Витя, брат мой, любит «Алые паруса». Я часто читал ему…
Последние слова Август произнёс почти шёпотом и сразу замолк, как будто сказал что-то лишнее. Неуместное. То, что обычно оставлял при себе. Его лицо дёрнулось от внезапного смущения.
Ассоль не ответила. Просто кивнула, легко, почти невесомо, и снова устремила взгляд на реку, а Август стоял рядом. Слишком близко, как ему казалось. Молчал, не зная, куда деть руки, куда отвести взгляд. Но уходить не хотелось.
— Мама преподавала литературу в педагогическом университете. Она читала мне вслух ещё до того, как я научилась говорить. Каждый день. «Алые паруса» всегда у нас на полке стояли, в красной обложке, с закладкой, — Ассоль прикрыла глаза, когда лица коснулся очередной порыв ветра. — Мама говорила, эта книга про надежду, терпение, любовь. Про то, как важно не опустить руки. Может, и свои алые паруса я когда-нибудь увижу, необязательно настоящие. Просто кого-то, кто скажет, что я не зря ждала.
Август слушал, затаив дыхание. Он разглядывал Ассоль, её тонкую линию шеи, тень ресниц, и чувствовал, как внутри всё сместилось, сдвинулось. Август не понимал, что это. Непривычное, почти тревожное ощущение, не боль и не радость, не жалость и не восхищение, а нечто другое, пока неизвестное.
Август отвёл взгляд, опасаясь, что Ассоль услышит, как быстро забилось его сердце. Он стоял рядом и не чувствовал себя чужим. Наоборот, впервые за долгое время своим. Никуда не надо спешить, ничего не нужно говорить. Просто стоять рядом и слушать, как она вспоминает. И от этого становилось легче. Ассоль молчала, глядя на реку, на её далёкий горизонт, и Август не торопил. Он знал это молчание, в нём не ощущалось неловкости.
Воздух наполнился запахом речной тины и горького дыма — где-то жгли листву. Ассоль слегка переместила вес с одной ноги на другую, пальцы её почти незаметно коснулись деревянных перил.
Август краем глаза следил за каждым её движением. Что-то в этой девочке, чужой и знакомой одновременно, не отпускало. Он опять посмотрел на её профиль, спокойный, немного упрямый, и вдруг подумал, что имя действительно ей подходит.
Август попытался вернуть себе привычную сдержанность — прямую спину, холод в голове, но внутри всё ещё шевелилось то странное, тихое чувство. Как в детстве, когда мать гладила по волосам и не говорила ни слова. Только теперь не мать. И не дом. И не детство. Просто осень. Пристань. Девочка в сером пальто. И ощущение, что впереди может быть совсем... Другое.
Они стояли долго, что, казалось, потеряли счёт времени. Река журчала, протекала мимо, медленно, равномерно, и осенний свет ложился на воду ржавыми бликами. Август не двигался. В нём всё застыло в одном мучительной желании: пусть она не уходит. Ещё немного.
Ассоль выдохнула неглубоко, едва слышно, и поправила берет на слегка растрёпанных от ветра волосах.
— Спасибо, что показал пристань.
— Давай я тебя провожу.
Слова вырвались из него быстрее мысли. Август сам оторопел от своего предложения: не было в нём ни вопроса, ни просьбы, лишь твёрдая уверенность. И от этого ему вновь стало неловко.
На щеках Ассоль проступили ямочки. Она наклонила голову, с интересом разглядывая Августа, а затем ответила:
— Проводи.
Август удивился ещё больше, но всё складывалось так, как он и ожидал. Больше всего он не хотел закончить встречу на подобной ноте — отказом, неловким молчанием. Но Ассоль согласилась. И внутри кольнуло то, что Август пока не мог себе объяснить.
Тогда Август впервые проводил Ассоль до дома.
Они долго шли молча. Ассоль шагала рядом, легко, чуть в стороне, иногда бросая на него короткие взгляды. Август мысленно возвращался к их разговору на пристани, к тому, как странно и трепетно сжималось что-то внутри, когда она говорила о далёком Ленинграде. Её рассказы о книгах, о матери, об «Алых парусах» звенели в нём тихим эхом, рождая смутное чувство, которое он боялся назвать даже самому себе.
Вдруг Ассоль остановилась, и Август, вырванный из томных размышлений, остановился следом.
Перед ними стоял её дом — обычный, как у всех здесь. Деревянный сруб, потемневший от дождей и времени, резные наличники на окнах, приземистая труба, из которой струился тонкий дымок. Ничего особенного, ничего, что выделяло бы его из ряда других таких же домов. Однако в тот миг он увидел его иначе — не просто чей-то чужой дом, а дом, где живёт Ассоль.
Ассоль медленно поднялась на крыльцо, на мгновение задержавшись у двери. Затем обернулась, и в сумерках Август увидел лишь смутные черты её лица и тёплый блеск глаз.
— Спокойной ночи, Август, — произнесла она негромко, и её голос прозвучал особенно мягко в вечерней тишине.
Прежде чем Август успел найти ответ, дверь бесшумно закрылась, оставив его наедине с гаснущим закатом и странным чувством пустоты, смешанной с тихой радостью. Он ещё долго стоял, глядя на тёмное окно, будто ожидая, что оно снова озарится её улыбкой.
Тот осенний вечер оказался последним тёплым днём осени. Уже на следующее утро иней впился в землю колючей коркой, воздух пробирал до костей, а в школе густо пахло углём и сырым деревом. Печки не справлялись, в коридорах стоял пар от дыхания.
Август изо дня в день провожал Ассоль до дома, а потом, впотьмах, возвращался один. Путь занимал куда больше времени. Приходилось идти почти на ощупь, прислушиваясь к вою со стороны глухого леса и к сухому скрипу снега под валенками. Мать давно привыкла к поздним возвращениям старшего сына и расспросами не докучала. Лишь пару раз спрашивала Виктора, но тот только пожимал плечами.
В тот день Август, как обычно, отправил брата домой, а сам, дождавшись Ассоль у ворот школы, пошёл с ней привычной дорогой к её дому.
Они шли, почти не разговаривая. Ассоль шагала быстрее, а Август, спрятав руки в карманы, брёл позади. Ветер кружил над снежной равниной, заставляя её прижимать к груди книгу с потёртым корешком.
— Тётя говорит, мне надо будет вернуться домой после окончания школы, — вдруг, без всякого предупреждения, произнесла Ассоль. Слова её прозвучали ровно и просто, будто она сообщала о чём-то обыденном. — Обратно в Ленинград.
Она не обернулась, но почувствовала, как за спиной воцарилась тишина. Даже скрип его валенок по снегу прекратился.
Ассоль обернулась. Август стоял посередине дороги, словно вкопанный. Его лицо, обычно такое собранное и закрытое, было озарено лунным светом, и на нём застыло нечто среднее между изумлением и страхом. Но не это заставило её сердце сжаться. Глубоко в его глазах, в той самой глубине, куда он обычно никого не пускал, мелькнула быстрая, дикая тень — не просто удивление, а самая настоящая тревога. Она промелькнула и погасла, затоптанная привычной сдержанностью, но Ассоль успела её поймать. Успела увидеть ту самую щель в его броне.
И в хрупкой, подаренной ею на мгновение тишине, когда Август ещё не успел нахмурить брови или что-то сказать, она негромко спросила:
— Я тебе нравлюсь? Хотя бы чуть-чуть?
Он не ответил. Не кивнул, не отвёл взгляд. Сжатые губы чуть разомкнулись, сдержанность на миг треснула, и сквозь неё прорвалось то самое молчаливое, обезоруживающее признание, которое было красноречивее любых слов.
Ассоль внимательно смотрела на него, и сердце её вдруг забилось часто-часто, но на сей раз от невыносимой ясности.
— Да, — прошептала она, больше себе, чем ему, — ты мне тоже.
Ассоль сделала шаг к нему, потом ещё один, пока не оказалась совсем близко. Её рука в варежке легонько толкнула его в рукав.
— Застыл совсем. Пойдём.
Август послушно, как во сне, сделал шаг, и они пошли дальше, плечом к плечу, уже не разговаривая. Шли так близко, что рукав его телогрейки иногда касался её пальто. И это случайное прикосновение обжигало, как раскалённый уголёк.
Вдруг он украдкой взглянул на неё. Ассоль шла, слегка опустив голову, и светлые прядки выбивались из-под шапки. Казалось, она вся светилась изнутри золотистым, тёплым светом, которого так не хватало в его собственной жизни, полной тьмы и горя. Ассоль была другой.
Август чувствовал себя грубым, неуклюжим рядом с её тонкостью, нежностью. Руки, привыкшие колоть дрова и таскать вёдра, вдруг показались ему чужими, тяжёлыми. А сердце гулко стучало в груди, сбивая дыхание.
Они уже подходили к её дому. С каждым шагом Август чувствовал, как тревога в груди нарастает. Ещё немного и она исчезнет за дверью, оставив его одного с новой, хрупкой и пугающей реальностью, где он кому-то «нравится».
У крыльца Ассоль остановилась, повернулась к нему. Лицо её казалось спокойным, но в уголках губ пряталась улыбка.
— Спокойной ночи, Август.
И, не дожидаясь ответа, Ассоль скрылась за дверью.
Август не двинулся с места. Он стоял и смотрел на тёмное окно, на занесённое снегом крыльцо, на дверь, за которую мелькнула её тень. Мороз щипал щёки, однако внутри всё горело. В ушах звенело от тишины, а в голове продолжала звучать её фраза, единственная, простая и всё менявшая: «Ты мне тоже». Он простоял так, может, минуту, а может, и десять, пока наконец не дрогнул и не повернулся, чтобы идти домой. Но образ Ассоль, с твёрдым взглядом и тихим «да», упрямо плыл перед ним, не желая растворяться в зимней ночи.
Снег упрямо лежал ещё несколько недель, но однажды утром Август вышел на крыльцо и почувствовал, как пахнет сырой землёй и свежестью. Зима медленно отступала. Сугробы оседали, обнажая прошлогоднюю траву, с крыш звенела капель, а по улицам побежали мутные ручьи. После того признания, казалось бы, ничего не изменилось, но всё вокруг стало другим. Провожать Ассоль домой стало не привычкой, а насущной необходимостью, тихим ритуалом, без которого день считался неудавшимся. Они по-прежнему говорили мало, но тишина между ними больше не была пустой. Она стала тёплой, доверительной. Общей.
А потом пришло лето — зелёное, яркое, пахнущее хвоей и иван-чаем. Дни шли долго и лениво, наполненные мелодичным жужжанием шмелей и белыми ночами, когда солнце лишь ненадолго пряталось за горизонт, окрашивая небо в перламутровые тона. Они часто уходили к Оби, сидели на потрескавшихся от солнца мостиках, слушая, как вода лениво несёт обломки коряг. В их встречах постепенно растаяла последняя скованность — Август уже не отдёргивал руку, случайно коснувшись её пальцев, Ассоль могла рассмеяться над его неуклюжей шуткой, а потом вдруг замолкала и смотрела на него долгим, задумчивым взглядом, от которого у Августа перехватывало дыхание.
А когда утихли летние грозы, и умолкло стрекотание кузнечиков в высокой траве — наступила осень. Им исполнилось по шестнадцать. Воздух стал морознее и резче, а на деревьях появлялись первые жёлтые листья. Они снова вернулись к школьным будням, и Август опять ждал Ассоль у ворот, и эта маленькая, никому не заметная церемония была для него самым важным ритуалом дня.
И хотя никто вокруг, казалось, ничего не замечал, они оба знали: за это лето они повзрослели.
Однажды Август не пришёл в школу. Ассоль по привычке оборачивалась на его пустую парту. Сначала с лёгким удивлением, потом с нарастающим беспокойством. Не появился он и на следующий день. На третий день тихая тревога переросла в настоящую тоску. Августа нельзя было назвать прогульщиком, его тяга к учёбе поражала. Учителя разводили руками, а Ассоль не находила себе места: её перо бессознательно выводило на полях тетради беспокойные узоры, пока она грызла губы до красноты. На уроках литературы особо остро чувствовалось отсутствие Августа. Не хватало его твердости, споров с учителем, которые она всегда слушала с замиранием сердца. Теперь же её собственные мысли, обычно такие ясные и готовые к дискуссии, не желали рождаться в слова, скованные немой тревогой.
После занятий Ассоль машинально остановилась на школьном крыльце, в привычном месте их встреч. Обычно Август появлялся чуть позже, крепко держа Виктора за плечо. Затем он отправлял брата домой и без лишних слов шёл к ней, чтобы вместе пройтись по давно исхоженному маршруту.
И тут Ассоль увидела Виктора. Он выскочил на крыльцо школы, размахивая своим портфелем так, что тот хлопал его по коленкам и по спине. Тонкий тулупчик болтался на нем мешком, из-под шапки-ушанки выбивались светлые пряди. Он что-то весело напевал себе под нос, явно торопясь по своим мальчишеским делам.
— Вить! Витя! — громко окликнула его Ассоль, отчего Виктор моментально замер, уставившись на неё широко распахнутыми глазами. — Постой, пожалуйста! — она подошла ближе, стараясь говорить помягче. — Ты домой идёшь?
Он растерянно похлопал ресницами. Девочка была ему знакома, он уже видел её со своим братом, но никогда не разговаривал. Смущённо поправляя съехавшую набок шапку, Виктор робко ответил:
— Домой.
— А Август дома?
— А как же! Нездоровится ведь, потому и дома.
— Вот оно как, нездоровится... — Ассоль улыбнулась, и на щеках её заблестели аккуратные ямочки. — А можно я с тобой пойду? Можно?
— Как это со мной?
— А вот так! Я дружу с Августом, волнуюсь за него. Хочу навестить. Можно?
— Можно, почему ж нельзя? — лицо Виктора озарилось чем-то ярким, светлым, добрым. — Идём!
Ассоль сама оживилась впервые за несколько дней. В душе её затеплился маленький огонёк надежды. Наконец-то она сможет увидеть Августа, убедиться, что с ним всё в порядке, и хотя бы тихо посидеть рядом.
Они шли недолго. Виктор то и делал, что припрыгивал, размахивая портфелем, который грозил вот-вот разлететься на части, и что-то увлечённо бормотал себе под нос, так что Ассоль едва поспевала за его путаными рассказами о школьных происшествиях и планах на вечер. Дорога вела их на самую окраину, где избы стояли пореже, а за ними уже начиналось белое, безбрежное поле.
Наконец Виктор остановился у невысокого, почерневшего от времени сруба, крытого тёсом. Дом казался приземистым, прочно вросшим в землю, с маленькими, словно прищурившимися окнами. Во дворе аккуратно лежали сложенные дрова, виднелась печная труба на крыше — обычный дом для Салехарда, каких были сотни.
Старая, почерневшая от времени дверь поддалась не сразу. Виктор толкнул её плечом, и она, нехотя, с протяжным скрипом отворилась, впустив их в просторное, пропахшее печным жаром и сушёной мятой помещение. Ассоль застыла на пороге, позволяя глазам привыкнуть к полумраку, и бережно, почти затаив дыхание, осмотрелась.
Вот тогда она их и увидела. В красном углу, под низко нависавшей балкой, проглядывались старинные иконы. Ликов почти было не разобрать в сумерках, лишь мерцание потускневшего золота на окладах да смутные силуэты в глубоких киотах. От них веяло чем-то древним, совсем не похожим на ленинградскую жизнь Ассоль, и это открытие сжало ей сердце внезапной нежностью.
Пройдя за Виктором вглубь сеней, она осторожно заглянула в большую комнату. Он юркнул внутрь, на цыпочках подобрался к кровати, где под тяжёлым, шерстяным одеялом, свернувшись калачиком, спал Август, и жестом показал Ассоль: «Тише». Он так же бесшумно выбрался обратно, уже в дверях обернувшись к ней.
— Спит. Я пойду. Ты не буди его только! — прошептал Виктор, и в глазах его читалась серьёзная, взрослая ответственность.
— Не буду, — так же тихо пообещала она, прижимая к себе свой портфель.
Виктор юркнул во двор, а Ассоль осталась в проходе, не в силах оторвать взгляд от спящего Августа. Уходить не хотелось совсем. Казалось, сам воздух, пропахший лекарственными травами и старой древесиной, тянул её обратно. Август лежал на боку, подложив ладонь под щёку, и безмятежно сопел, а подле, на прикроватном столике, лежала книга в твёрдом переплёте. Она лежала раскрытой, словно Август уснул прямо над страницами.
Не в силах совладать с любопытством, Ассоль медленными, скользящими шагами двинулась вглубь комнаты. Пол под ногами предательски заскрипел, нарушая зыбкое умиротворение, повисшее в воздухе. От духоты слегка поджимало виски, и она, недолго думая, распахнула створку окна, совсем немного, чтобы впустить струю свежего морозного воздуха. Она твёрдо знала: во время болезни это необходимо.
Её взгляд снова упал на книгу. Переплёт показался ей до боли знакомым. Ассоль бережно взяла небольшой томик в руки. Глаза её сами скользнули по большим буквам на обложке: «Стихотворения Есенина С.А». Такая же стояла у неё на полке в Ленинграде. Но то, что эта книга лежала здесь, рядом с Августом, закоренелым противником её любимого поэта, не могло не удивить. Удивило и обрадовало, вызвав тихое, смущённое тепло где-то под сердцем.
— Закрой окно, — проворчал Август в полудрёме, недовольно ёжась под одеялом и прижимаясь к стене.
— Конечно, — невольно ответила она вполголоса и тут же осеклась, осознав свою оплошность.
Август медленно повернулся, сонно щурясь. Он ожидал увидеть Виктора, который должен был вернуться из школы. Но в комнате, кроме него, была лишь Ассоль, застывшая с книгой в руках. Она быстро затворила окно, поправила занавеску и смущённо опустила глаза, чувствуя, как на щеках проступает смущённый румянец.
— Ты что тут делаешь?
Август сел, притягивая к себе одеяло, и в лёгком недоумении уставился прямиком на Ассоль.
— Навестить пришла.
— Навестить… — повторил он, подрагивая от холода. — Тебя Витя впустил?
Ассоль осторожно кивнула, всё не выпуская книгу из рук.
— Разумеется. Кто ж ещё? — Август хмыкнул себе под нос. — Ты не стой, садись. Мать в артели. Потому, когда будет, понятия не имею. А Витя-то где?
— Убежал куда-то.
Август раздражённо выдохнул и лёг обратно. Сил идти и разыскивать брата не осталось, болезнь всё забрала. Он понимал, Виктор ушёл погулять, совсем ненадолго, но терять контроль над братом, пока мать работала в полях, было для него немыслимо.
— Мне поискать его? — голос Ассоль робко дрогнул.
— Не стоит. Вернётся, — он повернул голову в её сторону и, заметив книгу в руках, едва заметно ухмыльнулся, но ничего не сказал.
— Прости. Я не хотела тебя будить.
— Пустяки. Ты садись, не стой.
Август подвинулся ближе к стене, скрипя пружинами на кровати. Ассоль села на край, поправляя юбку. Он отвернулся к стене, поджимая к себе колени.
— Неважно себя чувствую. Ты уж прости.
— Мне как раз идти надобно.
— В самом деле? — Август обернулся на Ассоль, отчего та смущённо поджала губы.
— Не знаю, — она нервно теребила подол юбки. — Тётя в Лабытнанги уехала. Вернётся только завтра.
— Значит, не спешишь?
— Не спешу.
— Тогда побудь здесь, раз не к спеху.
— Побуду, — согласилась она.
Ассоль сжала книгу в руках, и на щеках её проступили ямочки.
— Есенин... Где же ты его взял?
— Представляешь, дома нашёл, — он улыбнулся краем губ, когда заметил, как Ассоль в замешательстве оглядывает комнату. — Ты, поди, ищешь шкаф? Не найдешь. Он под нами.
— Шкаф? Под нами?
— Да. Ковёр, что у тебя под ногами...
— В подвале, что ли?
Её голос вдруг сорвался на шёпот, вызывая у Августа неподдельную улыбку. Он опрокинул голову, горько и протяжно вздыхая.
— Можно и так сказать. В подвале.
— Но почему?
— Отец когда-то учился в семинарии, в Тобольске. Он рассказывал, что там была большая, старая библиотека. После революции всё развалилось, книги таскали кто куда, многие сожгли. Отец не мог смотреть, как их выбрасывают, вот и забрал, сколько смог. Брал, не глядя, но больше всего старался уберечь немецкую литературу. Отец говорил, что в семинарии изучали не только латынь и греческий, но и немецкий: многие богословские труды и трактаты написаны на немецком, — Август провёл рукой по рыжим волосам, убирая непослушные пряди со лба. — Книг действительно много. Что-то ему подарили друзья-семинаристы, а что-то он сумел спасти из пожара революции. И от греха подальше спрятал в подвал. Это всё, что осталось у нас от отца. Он берёг эту библиотеку. А теперь берегу её я.
— И как он тебе? — спросила Ассоль, когда Август замолчал в раздумьях.
— Кто?
— Есенин.
— Ах, Есенин, — его хмурое лицо вновь расплылось в улыбке. — До свиданья, друг мой, до свиданья. Милый мой, ты у меня в груди.
— Предназначенное расставанье обещает встречу впереди, — на щеках Ассоль вновь проступил румянец. — Оно тебе понравилось?
— Да. Даже выучить его успел. У меня хорошая память и много свободного времени.
— Я прочитаю тебе парочку моих самых любимых, хочешь?
— Прочитай.
Ассоль раскрыла книгу, бережно шурша тонкими страницами. Брови её задумчиво насупились, когда она искала подходящие стихотворения. Август покорно ждал, редко кашляя и прикрывая глаза. Его тянуло в сон. Никогда прежде он не чувствовал себя таким... Расслабленным, спокойным и умиротворенным.
Ассоль негромко, но с интонацией, переживая каждую строчку, читала ему о душистой черёмухе и золотой роще, о чёрном человеке, а он лежал неподвижно, и по мере того, как голос её ткал в воздухе причудливые узоры из слов, его дыхание становилось всё ровнее и глубже. Вскоре его веки сомкнулись, и Август засопел размеренно и спокойно, полностью отдавшись целительному сну.
Ассоль замолчала, боясь пошевелиться, и долго сидела рядом, наблюдая, как растрепались рыжие пряди на веснушчатом лбу, подрагивающие губы и сосредоточенное лицо, как не у спящего вовсе. Она подметила, как Август хмурит брови даже когда спит. И впервые за долгое время почувствовала себя абсолютно на своём месте, в тёплой, полутемной комнате, полной тайн и тишины.
Ассоль сжала рукой юбку, когда ощутила желание поцеловать его — это было то самое неподдельное, невинное желание, которому сопротивляться она оказалась не в силах. Тогда Ассоль едва коснулась его лба губами, ненадолго задерживаясь, а после, словно испугавшись, резко вскочила с кровати. Кровать заскрипела, коротко, но громко, противно. Ассоль замерла, однако Август не шелохнулся, и тогда она заметила, как расслабилось его лицо. Она улыбнулась, поправила его одеяло, положила книгу рядом, как она и лежала, и на цыпочках вышла из комнаты, оставив его спать под мягким светом заходящего за тучи солнца.
Август проспал до самых сумерек, пока его не разбудил пронизывающий холод и тихий стук зубов, доносившийся с другой кровати. Август с трудом приоткрыл глаза. В комнате уже почти стемнело, лишь слабый отблеск угасшей зари цеплялся за оконный переплёт, а рядом слышалось прерывистое, дрожащее дыхание.
— Вить, ты?
В темноте раздалось шуршание, а затем тихое шмыганье носом.
— Я.
Август с трудом поднялся на локте, голова гудела, но тело уже не пылало, а лишь ломило, как после долгой работы, и он, щурясь, разглядел сжавшуюся под одеялом фигуру брата.
— Ты почему дрожишь? Не заболел ли?
Виктор пожал плечами, сильнее заворачиваясь в одеяло.
— А ну поди ко мне.
Виктор, не скидывая с плеч своего одеяла-кокона, послушно подошёл и сел на край кровати спиной к нему. Август одной рукой обнял Виктора за плечи, а другую, тяжёлую и всё ещё горячую, приложил к его лбу. И, почувствовав под ладонью знакомый жар, с горькой досадой протянул:
— И вправду заболел. Когда успел? Нараспашку гулял?
— Не гулял. Честное словно, — ёжился Виктор, прижимаясь к брату спиной. — Холодно очень.
— Печь растопил?
— Растопил.
— Значит, скоро дом прогреется. Ложись, братишка.
Виктор перекинул ноги на кровать, не вылезая из своего кокона, и Август накрыл его сверху своим, более тёплым одеялом, подложив ему под голову единственную подушку.
— А ты зачем? — тихо спросил Виктор, стуча зубами. — Замёрзнешь ведь.
— Не боись, мне уже лучше. Засыпай.
Виктор послушно закрыл глаза. Август лёг обратно набок, подгибая к себе колени и укладывая руки под голову. Постепенно дом и вправду нагрелся, приятное тепло расходилось по помещению. Август долго вслушивался в его дыхание под ухом, в ожидании, когда брат наконец уснёт. Но сон не заставил себя долго ждать. Вскоре Виктор тихо засопел, а Август уснул следом.
Через пару дней Август вновь появился в школе, и всё вернулось на круги своя. Он провожал Ассоль до дома, обсуждал с ней литературу, а иногда, в особенно солнечные деньки, они ходили к реке и дурачились в глубоких сугробах.
Ассоль подмечала, что Август стал другим. Его взгляд, всегда такой строгий, теперь смягчался, когда он смотрел на неё. Раньше в спорах о литературе Август стоял насмерть, а теперь слушал Ассоль внимательно и часто с ней соглашался. Он стал чаще смотреть на неё, но не как на одноклассницу, а как-то иначе, тепло и задумчиво.
Но самое удивительное — Август стал улыбаться. Редкая прежде улыбка теперь появлялась на его лице всякий раз, когда Ассоль оказывалась рядом. И в эти моменты его лицо преображалось, становясь таким открытым и светлым, что на душе у Ассоль становилось легко и радостно.
Они никогда не произносили вслух громких слов о любви, но говорили о ней иначе — взглядами, которые становились всё теплее, случайными прикосновениями, молчаливым согласием посидеть на берегу Оби вместе после уроков.
Их язык чувств складывался из мелочей. Однажды Август начал оставлять для Ассоль записки. Не вручал их при всех, а незаметно подкладывал в её рюкзак или между страниц тетради, когда Ассоль отвлекалась:
«Ты одна мне помощь и отрада, Ты одна мне несказанный свет.
— А.»
«Я б навеки пошёл за тобой Хоть в свои, хоть в чужие дали. В первый раз я запел про любовь, В первый раз отрекаюсь скандалить.
— А.»
«Пусть она и не выглядит кроткой И, пожалуй, на вид холодна, Но она величавой походкой Всколыхнула мне душу до дна.
— Вдруг вспомнил о тебе. А.»
Ассоль бережно хранила каждую записку, как драгоценную реликвию. Она аккуратно помещала их между страницами своих самых любимых книг, там, где строки поэтов переплетались с признаниями Августа, создавая их общую, тайную историю любви. С тех пор они проводили вместе каждую свободную минуту. Гуляли после занятий, ходили на субботники, посещали школьные мероприятия. В доме Тарасовых Ассоль быстро стала своей. Любовь Николаевна, мать Августа и Виктора, с первого дня приняла Ассоль с тихой радостью, а вскоре стала называть её «доченькой», и в этом слове звучала вся накопившаяся за годы материнская нежность. Виктор крутился вокруг Ассоль, как мотылёк, то принося ей свои сокровища — блестящий камушек или пёрышко, то просто садясь рядом в счастливом молчании. И в доме тётушки Ассоль Август стал желанным гостем. Сначала он приходил ненадолго, с лёгкой неохотой, но вскоре его визиты стали частыми. Он молча чинил покосившийся забор, ловко растапливал печь, помогал носить дрова, и с каждым таким простым действием всё прочнее вплетался в ткань их жизни. Тётушка наблюдала за ним с одобрением, а в её глазах читалась благодарность не столько за помощь по хозяйству, сколько за то тепло и надёжность, что он принёс в жизнь её племянницы. Виктор замечал перемены в брате лучше всех. Суровые черты Августа постепенно смягчались, а в глазах, прежде таких ледяных, теперь теплился свет. Раньше Виктор редко слышал его смех, теперь же Август всё чаще улыбался, глядя на Ассоль. Казалось, она нашла ту единственную тропинку, что вела к его настоящему, спрятанному за стеной молчания и грубости «я». Когда Август провожал Ассоль до дома, он всегда задерживался у калитки на мгновение, наблюдая, как она скрывается во мраке сеней. Он помнил тёплый свет в окне, и её руку, возникающую за стеклом в лёгком прощальном взмахе. Август отвечал кивком и лишь тогда поворачивал обратно, унося с собой уверенность в завтрашнем дне, что всё повторится вновь — Ассоль, вечер, свет от керосиновой лампы в окне. Свет из окон дома мерк, словно свеча на сквозняке, и вместо него проступали контуры реальности — дощатая стена промозглого амбара и тяжёлое дыхание тех, кому, как и ему, не нашлось места ни на одной стороне.
