Взгляд на две тысячи ярдов, или Долгая дорога домой

Зима 1942-го Август и Вернер не разговаривали несколько дней. Слов и до этого было не слишком много, а теперь их будто вымыло дождём, высушило ветром, похоронило под слоем старой гари и мёрзлого снега. Остались только жесты. Простые, выверенные, которые оба знали чересчур хорошо, чтобы понимать друг друга без слов. Вернер молча протягивал флягу — Август принимал, делал глоток, не глядя на него, и возвращал, коротко кивая. Иногда Вернер клал рядом с ним кусок хлеба или отдавал свою консерву. Август ел. Без благодарности, но и без отказа. Глубокой ночью, когда мороз пробирал до костей, а пальцы деревенели от холода, они шли вглубь леса — тоже молча. Собирали ветки, ломали кору на соснах, а затем, с полными руками дров для костра, Вернер глядел на Августа: «Достаточно?», а тот смотрел в ответ: «Вполне». И они шли обратно — лишь скрип снега под ногами разрывал ночную тишину. У них было что-то вроде мира. Хрупкого, как наледь на весенней луже, но всё же мира. Август снова не мог уснуть. Лежал в углу амбара, свернувшись калачиком, насколько позволяла боль в боку. Гематома пульсировала, болела, напоминала о себе, а в животе уже не урчало, только саднило глубоко внутри. Август лежал с закрытыми глазами и слушал, как кто-то дышал неподалёку, ровно, спокойно. Вернер. Он ночевал рядом, но не вплотную, лёжа на боку и прижимая к себе вещмешок. Вернер мог уснуть стоя, сидя, в холодной землянке или под звуки далёких залпов артиллерии. Август же, напротив, с первого дня в штрафбате спал крайне плохо, а бывало, что и не спал вовсе. Он знал, когда Вернер спит. Невольно научился отличать по тембру, по глубине вдохов, по тому, как плечи его перестают дёргаться, а грудь поднимается и опускается с точностью часового механизма. Когда-то, давным-давно, сидя в своей постели и затихая в ночи, Август прислушивался к тому, как дышит брат. Виктор был ребёнком — совсем ещё ребёнком, когда умер отец, и кошмары по ночам приходили к нему раньше сна. Виктор шёл к старшему брату, когда становилось страшно. Виктор мог посреди ночи прильнуть к нему под бок, молча, без просьбы, а Август инстинктивно, не просыпаясь, обнимал его в ответ. Иногда Виктор звал отца и плакал — тихо, почти неслышно. Август тогда закрывался подушкой, чтобы не слышать, но всё равно слышал. Закрывался от своей беспомощности, от злости, от желания тоже звать, только звать было некого. Он и сам, бывало, плакал, пряча лицо в подушке, чтобы никто не видел, не жалел его. Но именно тогда, после смерти отца, Август понял — плакать можно, но только коротко. Потом надо встать, стиснуть зубы, вытереть слёзы, выйти к семье и быть тем, на кого можно положиться. Потому что больше некому. Со временем Виктор стал спать крепче. Перестал приходить по ночам. Перестал звать. Перестал дрожать во сне. Но Август не перестал слушать. Он продолжал прислушиваться: ровно ли дышит брат, не ворочается ли, не всхлипывает ли во сне. Это дыхание успокаивало его лучше любых слов. Тогда он мог уснуть. Почти так же, как сейчас, здесь, в сыром, набитом телами амбаре, где каждое ровное дыхание напоминало ему, что он не один. Август резко открыл глаза, словно кто-то тронул его за плечо. Август не сразу понял, откуда пришло это ощущение. Он приподнялся на локтях, вглядываясь в темноту, и сразу почувствовал, как в боку отозвалась тянущая боль, точно тело напоминало ему, что живое — значит, уязвимое. Тишина стояла давящая, тягостная. Где-то в глубине амбара кто-то посапывал, стонал во сне, шевелился, но всё это было приглушённым, отдалённым, а чувство чужого взгляда никуда не исчезло — наоборот, стало явственнее, настойчивее. Август сел, медленно, осторожно, и повернул голову туда, где, насколько он помнил, спал Шнайдер. Август попытался разглядеть хоть что-нибудь, но тьма стояла непроглядная. Даже его собственная рука, поднесенная к самому лицу, растворялась в ней бесследно. Ни бликов, ни очертаний, только сплошной мрак. И всё же Августу казалось — нет, он был уверен — что он видит: два бледных, неподвижных, абсолютно ровных льдистых пятна. Он не знал, были ли это действительно глаза или галлюцинации, отголоски бессонницы, однако в эти несколько секунд его сердце билось медленно и тяжело. Август не видел Шнайдера — не мог его видеть — но чувствовал, что оттуда, с той стороны, не идёт ничего, кроме холода. Леденящего, мёртвого, такого, который напоминает о вещах, забытых и оставленных, о домах, где давно никто не жил, о телах, к которым уже не прикасаются. И в том взгляде, если это действительно был взгляд, не чувствовалась злость, лишь пустота, от которой знобило сильнее, чем от ненависти. «А человек ли он вообще, этот Шнайдер?» — подумал Август. Его всё не оставляла мысль: здесь есть нечто, которое движется, дышит, живёт по всем признакам, но не отзывается ничем знакомым. Он видел, как Шнайдер ходил, говорил, выполнял приказы: всё чётко, сдержанно, без промаха, без жалобы. Он никогда не сопротивлялся, не повышал голос, не показывал усталости. Шнайдер делал, что нужно. Только это. И ничего больше. Август подумал, что, может быть, именно так выглядит настоящая верность. Нерушимая, слепая. Та, в которой человек растворяется до конца, в уставе, в идее, в долге, и от него остаётся только оболочка, форма, механизм, в который ещё можно вложить команду, но уже нельзя вложить душу. Август сел обратно. Осторожно опустился на сено, отвернулся, глядя в доски амбара, из которых тянуло сыростью, и не стал больше смотреть в ту сторону. Потому что за его спиной лежал не просто солдат. Там лежало то, что не боится смерти, ибо само является её сутью. Рано утром амбар содрогнулся от движения. Тела, спутавшиеся в полуночной тесноте, начали распутываться. Один поднялся рывком, другой со стоном, третий так и остался лежать, только дёрнулся и замер. Сырые шинели шуршали, сапоги стучали по доскам. Воздух наполнился звуками, не человеческими, звериными: фырканье, сипение, приглушённые стоны. Здесь не просыпались — приводились в движение. Механически, под команду. Вернер уже затягивал ремень, без лишних слов, сосредоточенно, точно знал, сколько у него осталось времени до следующего крика гауптмана. Август не торопился вставать. Он смотрел на свои руки в мозолях и ранках, на пальцы, сбитые костяшки. Гематома под рёбрами пульсировала, как чужой орган. Подниматься не хотелось. Усталость давно превратилась в привычку. Такую же, как ходить в строю, не глядя по сторонам, или есть хлеб, не чувствуя вкуса. За стенами амбара уже ревел ветер. Сквозь щели втекал холод, жгучий, пронизывающий. Он забирался под шинели, под воротники, в глаза. Из-за двери донёсся голос Леманна — теперь он стал ближе. Не громкий, но такой, в котором не нужно было повышать тон. Он был тем, кто привык, что его слушают с первого слова. Даже если не хотят. Даже если презирают. — Шеренга у амбара. Две минуты! Кто опоздает — выйдет вперёд ногами. Поняли? Ответа не последовало. Кто зашипел сквозь зубы, кто раздражённо сплюнул в угол. Все слышали. Все поняли. Август наконец-то поднялся. Вернера он не ждал. В этом не было нужды. Знал, что тот идёт. Всегда идёт. Они выходили почти одновременно, не договариваясь. И шли рядом, не обмениваясь словами. Так было проще — не нарушать хрупкое равновесие, которое за последние дни стало чем-то большим, чем просто молчаливым соседством. Оно было… терпимым. Возможно, даже необходимым. Они вышли в свет — и мир снова стал чёрно-белым. Грузовики у склада дымили тускло, тяжело. Один стоял в стороне, за амбаром. Два других уже загружались: в кузов летели ящики, лопаты, металлические короба, алюминиевые бачки с кухонным жиром. Возле одного громоздился ящик с портативной радиостанцией и телефонами. Солдаты выстроились криво. Колени подгибались. Кто-то хрипел, держась за живот. У одного кровь запеклась на шее — след вчерашнего приклада. А затем вышел Леманн. Он не шагал. Проходил, как сквозняк, не торопясь. Как человек, которому подвластно время. Леманн шёл с папкой, с поднятым воротом, с лицом, на котором не было ничего — ни презрения, ни злобы. Только скука. Как будто всё это было уже сто раз, и ни разу важно. — Завтра к рассвету сюда прибудет рота вермахта. Живые, чистые, бритые. И, в отличие от вас, не провинившиеся. Он сделал паузу, оглядел ряды: грязные воротники, сбитые сапоги, взгляды, в которых ни капли надежды. — Эти господа займут вашу позицию. А вы направитесь дальше. Восточнее. Там, где нашим не хватает мяса. Штрафники молчали. Они не двигались, не задавали вопросов. Слушали, как слушают приговор. Без надежды, без интереса, просто потому что нужно дослушать до конца. Речь Леманна не удивляла, не злила. Таких слов они слышали слишком много. Но то, как он выговаривал слово «мясо», въедалось в мысли сильнее, чем другие его громкие речи. — Некоторым из вас панцергренадёры уже знакомы, — искривился в издевательской гримасе Леманн, пристально глядя то Шнайдера, то на Вернера. — Так что, если кто-то вдруг захочет поплакать о былом, делайте это тихо. Времени на ностальгию не будет. Гауптман сделал шаг вперёд. Дыхание клубилось паром, лица белели от мороза. — И ещё кое-что. Один из грузовиков встал, — констатировал он, не повышая голоса. — А два оставшихся загружены по полной. Туда ни одной задницы. Ни одной. Пешком пойдёте. Вернер едва слышно буркнул, не выдержав: — Но уместиться-то можно. Сидя не влезем, но… Влезем же. Леманн медленно обернулся. Взглянул на него холодно, с презрением, как на пса, который тявкнул невпопад. — Ты у меня военный комендант, фельдшер? Нет? Тогда заткнись и слушай. Леманн вновь оглядел шеренгу, заметно повышая голос: — Эти грузовики везут то, что стреляет, кормит и связывает с командованием. Вы — расходный материал. Машины, в отличие от вас, нам нужны. А ваших жизней в списке имущества Рейха нет. Гауптман обвёл их взглядом. Ряды штрафников стояли, вжав головы в плечи, как воробьи на ветру. В лица дул ледяной ветер, пальцы коченели. Казалось, даже воздух трещал от холода. — Что ж, фельдшер, — он кивнул на Вернера, — и ты, русский, — взгляд метнулся к Августу. — Разбирайтесь. Время до заката. Не заведётся, значит, марш-бросок. Август и Вернер встретились взглядами, всё также молчаливо, но так ясно для каждого из них, и едва заметно дёрнули плечами: «Ничего не поделаешь». Леманн отвернулся. Всё уже было решено. И добавил, не глядя: — Инструменты возьмёте у водителя. Не почините — все пойдёте пешком. Остальные приступить к траншеям. Разойтись! Солдаты разошлись молча. Кто-то потянулся к лопатам, кто-то уже шагал к ранее вырытым ямам. Вернер и Август стояли ещё несколько мгновений плечом к плечу, глядя вдаль, в сторону амбара, за которым стоял грузовик. Они шагнули почти одновременно. Медленно, не сговариваясь. Сугробы хрустели под ногами, снег попадал в сапоги, отчего они тотчас содрогались, сильнее вжимая голову в плечи. Из кабины грузовика вылез водитель. Широкоплечий, в подшлемнике, натянутом до глаз, он походил на старого пса, вытащенного на мороз против воли. Лицо закрыто, глаза щурились, руки в потёртых перчатках покоились на поясе. Он не поздоровался. Только смотрел. — Что с ним? — Вернер смерил взглядом «Опель», обходя его со стороны. — Сдох, — выдохнул мужчина, кивнув на грузовик, что стоял у дерева, будто прислонившись. — Сначала как обычно: дёрнулся, фыркнул… Потом как отрезало. Ни туда, ни сюда. — Сам не справишься? — Я ж не механик, я водитель. Мне б руль да дорогу, а внутри этого ведра сам чёрт сломает ногу. Может, фильтр засорился. Говорю же, чёрт его знает, этот грузовик! Он сплюнул в снег. — Ну, вы попробуйте, — добавил мужчина после паузы, с видом обречённого. — Может, вам повезёт. А не заведёте — пойдём все пешком. Он чуть усмехнулся, но на его лице не было ни иронии, ни злобы, одна только безмолвная покорность. — Он не заводится уже второй день… Сдох, как и мы тут все потихоньку. Делайте, что можете. Водитель развернулся и пошёл прочь, утапливая шаги в скрипучем снегу, не дождавшись ответа. Август и Вернер остались стоять. Молча смотрели на грузовик и не знали, с чего начать. — Чинил когда-нибудь грузовики? — Не доводилось, — Вернер пожал плечами, отступая на шаг и устало скользя взглядом по «Опелю». — Отлично. Два сапога и оба левые. Боковую створку капота Вернер поднял с усилием — лязгнула сухо, резко, в протесте. Изнутри пахнуло застоявшимся маслом, холодным металлом и чем-то едва уловимым, тёплым, будто в этом железе ещё теплилась жизнь. На земле рядом у переднего колеса стояла жестяная коробка с инструментами. Вернер открыл её, и крышка противно заскрипела. Внутри оказалось пару ключей, сломанная отвёртка и стальная щётка, словно ей чистили не двигатель, а рыли землю. Этого было мало. Почти ничего. Август взял один из ключей и повертел в руке, как непривычное оружие. Они молча переглянулись, не произнеся ни слова. Ни у одного не было ни иллюзий, ни надежд: не справятся — пойдут пешком. А может, и вовсе не дойдут. Вернер склонился над распахнутым капотом, как над раненым в госпитале. Его взгляд растерянно метался по трубкам, клапанам, обледеневшим болтам и хомутам, в надежде, что хоть что-то подскажет, где болит. — А если у нас не получится завести эту груду металла, ты же не будешь его взрывать, правда? — А? — Вернер обернулся на Августа. — Очень смешно. Он отвернулся, возвращаясь к очередной бессмысленной гайке, но вдруг понял — у Августа едва заметно дрогнули губы. Совсем чуть-чуть. Словно мороз на мгновение отступил, и Август вспомнил, каково это быть живым. Вернер вновь обернулся на него. На лице Августа застыла улыбка — первая за долгое время, слабая, усталая, но всё-таки настоящая. Вернер почувствовал, как у него внутри что-то шевельнулось, и сам ответил короткой, кривой улыбкой, почти такой же неуверенной. И, как по негласной договорённости, оба вновь уставились на мотор, как будто ничего не произошло. Но между ними стало немного теплее.   — Как думаешь, в чём дело? — Август склонился рядом с ним. — Не знаю, — Вернер обречённо пожал плечами. — Я всё-таки фельдшер, а не механик. Но, если не заводится, то, наверное, фильтр засорился, или невесть что. — Лезь под капот. — Почему я? — Ты помельче меня будешь. Лезь, говорю. Вернер тяжело вздохнул, присел на корточки и, немного помедлив, опустился на колени, отчего снег глухо заскрипел под ногами. Рукавом он смахнул ледяную корку под машиной, будто это могло хоть как-то облегчить задачу. Вернер лёг на бок, подтянул инструменты и стал аккуратно забираться под шасси. Сапоги царапнули по металлу. Под грузовиком было тесно, темно и глухо, как в склепе. Слышно было, как он дышит от холода — коротко, в нос. Август стоял рядом, уставившись в темноту между колёс. Мороз пробирался под шинель, за ворот, царапал лёгкие. Вернер ворчал себе под нос, говорил вполголоса, споря с грузовиком. Август уловил в этом ворчании странную интонацию. Такую же, как у брата. Виктор, когда возился с печкой, тоже разговаривал с ней, как с чем-то живым. Шептал, мол: «Ну же, ну, давай», «Гадина ты железная». И лицо у него было всегда нахмуренное, но сосредоточенное. Те же короткие, недовольные вдохи носом, та же привычка щурить один глаз, когда не видишь толком, куда тянется рука. Август даже не заметил, как сжал кулаки в карманах. В груди стянуло что-то тугое. Зима, война, незнакомые леса, но на секунду показалось, что он снова дома. — Думаю, действительно в фильтре дело, — донеслось приглушённо из-под грузовика. — А точно не в бензонасосе? — А я знаю, как он выглядит? Может, и насос. Может, и то и другое. Вернер раздражённо ударил по металлу ладонью. — Аккуратнее там. С машиной надо, как с женщиной: ласково, без грубостей. — Если она после всего этого поедет, — Вернер выглянул из-под грузовика, хмуря брови, — я на ней женюсь. Август хрипло рассмеялся. Не громко, больше себе под нос, но открыто, искренне, как давно уже не смеялся. Вернер ответил ему таким же смешком. Лёд, застывший между ними, таял всё сильнее, несмотря на суровые русские морозы. — Я сейчас попробую снять фильтр, почистим. Но если дело не в нём, я умываю руки! Вернер вновь юркнул под машину. Пространства было впритык: спина вжималась в мерзлый грунт, плечи стеснённо прижимались к шасси, и каждый поворот головы сопровождался глухим ударом о что-то ржавое, острое. Он нащупал корпус фильтра — железную капсулу с тонкой резьбой, обросшей копотью и слоем пыли, и попробовал открутить рукой, без инструмента — тщетно. Вернер взялся за ключ, и металл впился ему в ладонь, но он упёрся, как мог, ногами в землю, локтем в раму. Фильтр не поддавался. Даже не шелохнулся. Мороз с каждой минутой становился острее. Суставы стыли, немели, руки теряли чувствительность, и каждое движение давалось через усилие, сквозь боль. Вернер снова надавил. Сильнее, с яростью, прижимаясь всем телом к холодному нутру машины. Результата так и не последовало. Болт держался, словно сросся с корпусом. Скрип металла только дразнил, сопротивляясь в ответ на его усилия. Август стоял рядом, не говоря ни слова. Он смотрел на вернувшегося под машину Вернера. Он видел, как тот замер на несколько секунд, тяжело дыша, сгорбившись, то ли собираясь с мыслями, то ли оттягивая момент. Потом как выбрал другой угол, снова ухватившись за ключ, и опять без толку. Пальцы соскальзывали, сбивались в кровь, ледяная дрожь охватывала его тело волнами. Шло время. Где-то вдалеке снег тихо шуршал, словно шёпот замершего леса. Мороз цеплялся острыми иглами за кожу, пробираясь сквозь одежду, впиваясь в спину и живот. Каждое движение давалось с усилием, дыхание густело и замедлялось, превращаясь в тонкую дымку перед лицом. — Уж больно долго ты с ней возишься. — Не поддаётся! — прорычал Вернер. — Как ты жениться на ней собрался, если справиться не можешь? Дай-ка я попробую. Вернер вылез медленно, будто бы не из-под капота — из подземелья. Сначала рука с ключом, затем плечо, затем всё остальное, в масле, в грязи. Он не торопился подниматься. Просто остался лежать. Спина ломила, воздух обжигал лёгкие. Глаза слипались от усталости, лицо щипало от мороза, но хуже всего был не холод, а пустота, которая скапливалась внутри после каждого бесполезного усилия. Август несколько мгновений стоял рядом, молчал, а затем шагнул вперёд и протянул ему руку. Вернер посмотрел на него снизу вверх. Маленький, тихий жест, которого Вернер не ждал. Не рассчитывал. В штрафбате никто никому не должен. И со временем он привык справляться сам. Особенно рядом с такими, как Август. Тот держался особняком, не сближался, не вмешивался. И тем весомей была эта рука. И Вернер протянул свою в ответ. Он поднялся не сразу. Медленно, с усилием, тяжестью, что отдавалась в спине. Но Август держал крепко. На доли секунд они встретились взглядами, и вся тяжёлая, бессловесная зима между ними, лёд, молчание, одиночество — всё это вмиг растаяло, исчезло, померкло. — Спасибо. Август не стал отвечать или кивать. Просто сделал шаг назад, словно ничего не произошло. Словно эта рука — не больше, чем жест. Хотя оба знали, что это было больше. Вернер перевёл взгляд на открытый капот, на лужу чёрного снега у колеса, на ключ в ладони, и в этом взгляде не было ни раздражения, ни отчаяния, а усталое, глубокое понимание: бывают механизмы, которые не исправить. Бывают дни, когда железо сильнее человека. Август опустился на колени рядом с машиной, втиснулся под шасси, задевая плечом ледяной металл. Пальцы гнулись туго, каждый жест давался с усилием. Он нащупал крепление, упёрся в него пальцами и начал тянуть. Металл отозвался лёгким скрипом. Он двигался медленно, терпеливо, не торопясь. Резьба поддавалась с трудом. Август стиснул зубы. Ещё немного — и фильтр оказался у него в ладони. Он вытащил его наружу и осмотрел при дневном свете. Сетка внутри была забита грязью, а на дне скопился густой, маслянистый осадок. Август снял перчатку, зачерпнул горсть снега и принялся чистить. Снег таял от тепла кожи, но помогал счищать налипшую чёрную жижу. Он протёр сетку несколько раз, пока она не стала чистой. Август вставил фильтр обратно, и крепление встало на место почти сразу, прочно и без усилий. Вернер сел за руль, потянулся к замку зажигания и повернул ключ. Внутри что-то щёлкнуло. Звук сухой, неприязненный. Стартер дёрнулся, взвыл, несколько секунд тянул за собой, уговаривая мотор очнуться, но тщетно. Только глухой кашель в ответ, и снова тишина. Вернер повторил. Чуть дольше, с упрямством. Та же самая немая сцена. Август уже стоял сбоку, не вмешиваясь, только следил за каждым движением. Он видел, как в профиль напряглось лицо Вернера, как дрогнул подбородок, как заскрипели зубы. В третий раз стартер взвыл, но мотор даже не дёрнулся. Внутри всё оставалось неподвижным. Грузовик молчал, как покойник. Вернер отключил зажигание, выдохнул и, не глядя на Августа, открыл дверь кабины. Мороз сразу обжёг его щёки. Он тяжело спрыгнул вниз, поднял ворот шинели, потом окинул Августа усталым взглядом, но ничего не сказал. Плечи его чуть опустились. Всё, что мог, он сделал. — Может, и правда, в бензонасосе дело, — опечаленно выдохнул Вернер. — Может, и в нём. Только мы оба не знаем, как он выглядит. Вернер устало улыбнулся и машинально потёр нос, тут же пачкая его машинным маслом. Он ещё некоторое время рассматривал грузовик, его открытый капот, а в ушах стоял рык мотора, который так и не завёлся. — Покурить бы сейчас, — вздохнул Август, причмокивая сухими губами, и мечтательно уставился на лес. Он не курил уже больше недели. Когда оставались последние самокрутки, Август берёг их, как сокровище: сделает пару затяжек — глубоких, с закрытыми глазами, и тут же тушит, аккуратно заворачивает окурок в кусок ткани и прячет под китель, словно это не табак, а кусочек хлеба. Последнюю он докуривал с почти театральной грустью, медленно, смакуя каждое мгновение, вдыхая горький дым и надолго задерживая его в лёгких, желая запомнить его вкус навсегда. Вернер, не говоря ни слова, сунул руку в карман и достал потёртый, давно потерявший вид портсигар. Август услышал щелчок. Короткий, знакомый, и замер, уставившись на десять папирос, лежавших внутри под резинкой. Они выглядели чересчур белыми, как кости, и такими же хрупкими. — Откуда они у тебя? — Земля щедрая, если копать глубоко. — Советские, — едва слышно заключил он. — Ты их у наших вытащил? — У мёртвых. Там им курево не понадобится. Будешь брать? Август кивнул и аккуратно взял папиросу. Та чуть ломалась от мороза между пальцев. Вернер поднёс спичку, заслонив огонь ладонями, и прикурил ему. Август затянулся. Густой, тягучий дым обжёг горло, и моментально защекотало в висках. Голова пошла кругом, но приятно, как будто вернулось что-то знакомое. Он кашлянул, потом сделал ещё одну затяжку, медленно, с наслаждением. Табак был терпкий, грубый, и в то же время до боли родной. Советский. Свой. Не те самокрутки, что крутил Вернер из немецкого, сухого, крошливого табака. Папиросы — другое дело. — Мы такие курили с... — едва не сорвалось с губ Августа. Он чуть отвернулся, испугавшись своего голоса. — С кем? — переспросил Вернер, чуть склонив голову. Август не стал отвечать. Он просто протянул ему недокуренную папиросу. Вернер молча взял, затянулся. Некоторое время они стояли рядом, в хрупкой, чуть дымной тишине, и снег, кажется, даже шёл чуть медленнее. — Леманн нарочно дал нам это задание, не так ли? Оно изначально было невыполнимым. — Да, — согласился Вернер, выдыхая дым. — Чтобы на нас потом всех собак спустить. — А точнее собаку. Август кивнул в сторону, где, в сотне шагов, из ям торчали плечи и спины — солдаты копали траншею. Среди них, в чистой форме и без лопаты в руках, выделялся один. Шнайдер шагал вдоль них медленно, с видом человека, которому всё ясно: кто работает плохо, кто слишком медленно, а кто копает с душой, но всё равно недостаточно. Вернер устало ухмыльнулся. Сумерки стекали с неба густым, ледяным туманом, стремительно обволакивая прогалину. Возле полузасыпанного снегом «Опеля» ещё держался запах машинного масла и рук, часами возившихся с металлическим сердцем, которое так и не забилось. Август стоял, уставившись в неподвижную тушу грузовика, как в отражение. Рядом, чуть поодаль, Вернер разминал онемевшие пальцы. Вдруг со стороны раздался хруст шагов по мерзлой тропе, как треск стекла. Леманн появился из-за угла, не торопясь, но с той прямой, уверенной поступью, которую невозможно спутать. С остановкой в двух шагах от них он смерил обоих оценивающим взглядом и вопросительно приподнял бровь. — Время вышло. Всё? — Нет, — в такт ответили они. Тихо, смиренно, но не пряча взгляд. — Конечно нет, — прохрипел Леманн с еле уловимым прищуром. — Вы же не солдаты, вы — балласт. Даже на корыто ума не хватило. — Мы пытались. — Пытались. Отличное слово, фельдшер. Его потом на могильном камне себе выбей. Ни Август, ни Вернер не ответили. Леманн щёлкнул языком и отвернулся. В тени у амбарной стены, скрестив руки, стоял Шнайдер. Уголки его губ едва заметно дрогнули. Не совсем улыбка — усмешка. Он не пошёл за Леманном, остался, словно только ради этого и выходил из тепла: посмотреть. Август бросил последний взгляд на неподвижный грузовик. Пальцы болели, усталость резала под рёбрами. Никакого смысла торчать здесь больше не было. Не переглянувшись, они двинулись прочь от машины. Не строевым шагом, не привычной армейской поступью, устало и без лишней спешки, как идут те, кто давно не верит в результат, кому уже всё равно, заведётся ли мотор, заметит ли кто их старания, накажут ли за неудачу. Молчали оба. Слова остались в промёрзшем металле капота, в масле под ногтями, в бесполезных инструментах, которым не хватало ни опыта, ни знаний, чтобы вернуть жизнь тяжёлому «Опелю». Машина стояла за их спинами, как напоминание: не всё зависит от старания. И всё же что-то изменилось. В шаге, в расстоянии между плечами. Лёд, застывший между ними с самого начала, медленно, но неотвратимо таял. Попытка починить то, что не поддавалось, не дала результата, зато оставила след: общее усилие, общее разочарование, общая тишина, которую переносить вместе стало легче. Август шагал лениво, Вернер — рядом, вровень. И впервые за всё время между ними не было ни напряжения, ни отчуждения. Только усталость и молчание, в котором не ощущалось напряжения. Стены амбара вырастали из темноты, как укрытие. Туда они и шли, не торопясь, будто сам вечер давал им это право. Не спешить, не говорить, просто быть рядом. В ту ночь Август уснул почти сразу. Впервые за долгие месяцы в штрафбате, без долгих часов, проведённых вглядыванием в черноту под потолком, без привычного гнетущего обдумывания прожитого дня, без боли, давящей на грудь тяжестью немоты. Тело, измотанное холодом, попытками отогреть старый грузовик, просто сдалось. Он лёг, укрылся шинелью, не замечая зуда грязной подстилки, сена, сырости, неприятного запаха чужих тел, и провалился в сон. Но покой не пришёл. Во сне, как из глубины, доносился голос. Женский, знакомый до боли, как забытая мелодия, возвращающаяся неуловимыми обрывками. Она звала его по имени. Звала издалека, то с весёлым смехом, звенящим, как ручей в летний день, то с жалобной, глухой тоской, словно звала из-под толщи воды. Август не видел её лица, и сперва даже не мог вспомнить, откуда её знает, но голос бил в самое сердце, цеплял, клокотал в груди, заставляя ворочаться, вырываться из сдавленного, душного сна. Август метался под шинелью, не просыпаясь, шептал что-то бессвязное. И только в тот миг, когда голос стал почти криком, пронзительным, звенящим, когда в нём вдруг смешались детский страх и взрослое отчаяние, он вздрогнул и сел, резко, почти беззвучно, с колотящимся сердцем и тяжёлым, прерывистым дыханием. Ночь молчала, чужая и плотная, и в этой тишине, всё ещё не вернувшись до конца в реальность, Август ощутил, как губы его беззвучно шевельнулись. Имя девушки, то самое, что звала его, застряло в горле, не слетало, но не исчезало. Оно осталось там, в самой глубине, обожжённым клеймом.