И я ступаю в эту пропасть

– А что, если мир, который известен тебе, на самом деле не тот, что ты представляешь? Что если этот мир куда сложнее и непонятнее? – Что ты имеешь в виду? – Просто вспомни всё, что ты видел. От самого начала и самого конца. И кого ты видел тогда. Эти слова словно толкают его в бездну. Он летит в самую пучину воспоминаний, которые сам когда-то выкинул, чтобы не сойти с ума. Холодные руки бездны обвивают его со всех сторон, проникая своими ледяными пальцами внутрь его тела и сжимая его сердце, наполняя его ужасом и неверием. Он меняется до неузнаваемости в этом свободном падении, но оно лишь только началось и не имело свойства заканчиваться. И она летела вместе с ним, абсолютно наслаждаясь этой поглощающей пустотой, которая в её видении этого мира, возможно, была наполнена до краёв. Его охватывает дрожь. Он не может контролировать её. Словно он перенёсся в центр снежной бури. Хватает снег голыми руками и растирает всё тело, стараясь согреться, пока ледяной ветер отбирает последние силы и надежду на спасение. И в следующий момент ему становится жарко. Безумно жарко, словно его засунули в горячую печь, но нет, его ноги все ещё стоят на промерзшей земле. Он хочет содрать кожу с себя, как последнюю одежду, ведь больше на нём ничего не осталось. Это последняя стадия. Агония уже охватывает всё его тело. И он проклинает эту нелепую пропасть, которая оказывается сборищем миров, предстающим перед ним в свободном падении. Он зажмуривается до рези белого света под веками и, вновь открыв глаза, видит перед собой леденящий душу взгляд той, что летит вместе с ним. И уже она держит его за руку, подбираясь всё ближе. Касается разгорячённого тела под рубашкой и тянется к губам. Он снова зажмуривается. И вот он снова стоит на той же поляне. Но она переменилась до неузнаваемости. Тучи поглотили яркие солнечные лучи и грозно нависли над головами двух людей, словно недоумевая, почему они здесь. Или, если быть точнее, не понимая, почему он, Хён, здесь. Трава сначала окрасилась в насыщенный изумрудный, а в следующий момент пожухла, словно пронёсшаяся в его сознании снежная буря забрала оставшееся время и без этого их невечной жизни. Всё как с человеком. Ты не знаешь, в какой момент придёт конец. Ты можешь исчезнуть в один миг, и твой яркий, радующий глаз цвет исчезнет без следа, будто никогда и не существовал такой человек. И так с любым живым существом. Что останется после смерти? Сухая пожухлая трава и былые воспоминания у кого-то другого, для кого эти воспоминания хуже самой изощрённой пытки. Так произошло и с Даниэлем. Он исчез, оставив после себя лишь воспоминания и тоску в душах людей, знавших его. Но Хён не знал его настолько хорошо, чтобы быть шокированным и донельзя опечаленным его смертью. Но кое-что всё же шокировало, оставив глубокий след в душе, который его подсознание скрыло даже от него самого. Но эта женщина сейчас своими аккуратными пальчиками ковыряет дырку в его сердце, вытаскивает наружу жалкий кровавый ошмёток и подносит к его лицу, провоцируя яркие вспышки перед глазами. Первая вспышка – он останавливается перед поляной, завидев издалека того человека, которого знал лишь номинально. Вторая – голос того человека в его голове просит уйти, и на поляне кто-то появляется. Третья вспышка – этот кто-то с волосами до плеч вонзается зубами в шею, и красная краска пачкает голубой ворот свитера. Это кровь. Она пачкает губы, стекает по подбородку высокого длинноволосого мужчины, который оборачивается к Хёну. Красный блеск его глаз завораживает. Но осознание больно бьёт его под дых. Ужас, непонимание и отрицание растекаются по венам и адреналин бьёт в голову. Он срывает с места и бежит прочь, как можно дальше от этого места. А загадочный мужчина ухмыляется и кровавыми губами что-то говорит ему. Но Хён уже ничего не слышит. В его голове, как перепуганная птица в клетке, бьётся лишь одна мысль: у этого мужчины было его лицо. – Что? Она отдёргивает руку с его плеча, в недоумении хмурит брови и отступает назад. На её лице буря эмоций, но Хён не может истолковать её правильно, ведь внутри него бушует собственная буря. – Такое вообще возможно? – Она и не думает объяснять ему что-то. Она обращается к самой себе. Едва держится, чтобы не рухнуть прямо здесь, делает ещё один шаг назад, но всё же оступается. Хён подхватывает её, не давая упасть. Они опускаются на землю и не могут отвести глаз друг от друга. Он видел что-то притягательное внутри её оглушающей пустоты, она пыталась разглядеть что-то яркое в глубине этого бескрайнего моря. Оба часто дышат и пытаются заглушить ужас, рвущийся изнутри, в раз опуская глаза в землю. – Так галлюцинации появились уже тогда… – тихо бормочет он себе под нос. – Галлюцинации? - А разве это не они? – нервно усмехается он, вцепляясь пальцами в изумрудную траву. – Я вижу то, чего быть не может. А ещё хуже, что я вижу иллюзии с самим собой со стороны. – Или кто-то нарочно показывает тебе подобное. – Едва слышный шёпот куда-то в пространство, но он всё слышал. – Что? – Не всё, что ты видел, было обманкой. – Как это понимать? Издеваетесь надо мной? – срывается на крик, но вмиг затухает и опускается на землю. Нет, он снова не похож сам на себя. И снова давит голос внутри, сжирая себя изнутри. Она хватает его за плечи, чем заставляет его неосознанно вздрогнуть от удивления. Она слишком близко к нему. Закрывает глаза, делает глубокий вдох, наполняя лёгкие воздухом дополна, и замирает в таком положении. Он не дышит, боясь ненароком разрушить что-то хрупкое, что она сейчас держит в своей голове. Или лёгких. Медленно выдыхает и смотрит куда-то внутрь него, словно вот-вот вывернет всего наизнанку. На какой-то миг ему кажется, что в её глазах мелькнул красный блеск, но исчез слишком быстро, чтобы убедиться в этом. Она напоминает ему опасного хищника, того самого из его галлюцинации, а он совершенно точно напоминал кролика с коричневой спинкой, беспомощно замершего перед своим природным врагом и своим естественным убийцей: и другого исхода словно и не может быть. – Так вот оно что… А ты не так прост. В прошлой жизни явно был либо святым, либо отпетым грешником. Каждое слово подобно тягучему мёду, растворяющемуся на её языке. Она неспеша произносит их, грея его во рту, чтобы прочувствовать каждую ноту этого неуловимого медового аромата. – Что? О чём… Но он забывает, как говорить, когда её губы оказываются у его шеи. Он чувствует её разгорячённое, но всё ещё ровное дыхание на своей коже. Каждая клеточка его тела отзывается на её еле заметную дрожь. И дыхание становится прерывистым. Его дыхание. Горячий шёпот провоцирует мурашки по телу. Неужели он так давно не вступал в близость, что сейчас нуждался в ней до такой степени, что испытывал возбуждение рядом с той, кто заставляет его испытывать чистый ужас и от кого так и веет опасностью? Или как любят писать во второсортных романах: эта опасность и свела его с ума?.. – Послушай, – Новый табун мурашек словно волной уносит все его мысли в открытый океан. – То, что ты видел, реально. Я уже говорила, что тот мир, который в пределах в твоей досягаемости, ещё не всё. Поэтому это было по-настоящему. Всё, кроме того лица. Кто-то издевается над тобой и надо мной. Она снова делает глубокий вздох и, словно это даётся ей с большим трудом, отодвигается от него, но её руки по-прежнему на его плечах. И снова этот взгляд, пробирающий до мурашек и раскладывающий все твои скелеты по полкам. Он уверен, что она видит его насквозь. Его сущность и всё, чем он жил прежде. Он не подвергает ни единое её слово сомнениям. Эти серые глаза с красным отблеском завлекают его всё дальше в свой колодец без дна. Старый забытый колодец, про который все забыли. Но если попадёшь туда, то непременно поймёшь, что он далеко не засохший. И поймёшь ту лягушку в колодце. – Это не галлюцинации. Галлюцинации ты видел лишь в том баре, куда я позвала вас, после напитка, предложенного барменом. – Так это была ты… В голове туман. Ночь опускается на поляну, а их окутывает розовый туман. Он в волосах, на губах, он может коснуться его пальцами и увидеть розоватую краску на своей коже. Она смешивается с потом, бегущим по его шее, превращаясь в своеобразное приворотное зелье. – Это была я. – Последнее, что он запоминает, это её нежная улыбка, такая чуждая этому образу, что внушил ему страх. – Но это был не ты… Он снова глубоко вздыхает, ерошит отросшие волосы и переворачивается на живот, сжимая кулаки до тупой боли в суставах. С его губ срывается стон мучительных размышлений и растерянности. Он не понимал, насколько нужно сойти с ума от воздержания, чтобы увидеть все те вещи, что привиделись ему. Но туман в голове был настоящим. Туман и пелена возбуждения, перекрывшие последние зачатки здравого смысла. Он не помнил, почему вдруг так возбудился, но помнил всё остальное в деталях. Обнажённое тело на его белоснежной рубашке, в её руках – трава, превратившаяся в болото под лунным светом, яростные движения и громкие стоны. Он накрывает лицо подушкой и кричит в неё: нужно перестать думать об этой ночи. Гораздо важнее другое – то, что не было галлюцинацией, но отчасти было иллюзией. Ему не показалось. Он не сошёл с ума. В шею Даниэля вонзились два клыка. Тот человек пил его кровь. Но являлось ли то, что он видел, человеком? – Вампиры. – кидает она, сидя вполоборота к нему. – Вампиры? – с недоверием переспрашивает он, хмуря брови. Логично, если учитывать, что ему довелось наблюдать. Но мог ли человек в своём уме поверить в это? Что ж, он уже давно не был в своём уме. – Они существуют? Реально? – Так принято называть их в этом мире. Но всё-таки они реальней некуда. – смеётся она, натягивая одежду. Ему приятен её мягкий тембр. – С одним из представителей ты только что переспал. – Что? – он усмехается, не веря своим ушам. – Хочешь сказать, что ты вампир? Но, странно, её слова не казались ему бредом. Словно это вполне закономерно. Или же словно, сколько бы он не пытался смаковать это слово на языке, оно никак не укладывалось в его голове. – А думаешь, почему я в один момент съехала с катушек и от угроз перешла к поцелуям? Подобный пафос смешит его, но почему-то ей он шёл. – Не слышал подобного о вампирах. Если верить доступным источникам, то ты просто выпила бы мою кровь. И повезло, если бы не убила меня при этом. – Недалеко от правды. – Пожимает она плечами. – Но если бы я сделала это, то привязала бы себя к тебе. – Привязала? Что это значит? Реальность осталась уже далеко за порогом его сознания и существования. Каждая её фраза звучала как полнейший бред, но он продолжал ей верить и не мог объяснить почему. – У тебя необычная кровь. Она одурманивает таких, как я. – Её волосы в свете заката красивы, словно розы, охваченные огнём. К чему же, говорят, этот знак? В голове сумбур и вместе с тем идеальная тишина. – Но у тебя есть какая-то непонятная защита, которая не позволяла никому из подобных мне понять этого. До сегодняшнего дня, пока я не проникла внутрь этого барьера. – Я уже ничего не понимаю. То есть так может сделать каждый? Этот же закат отражался пламенем в её серых глазах и очаровывает Хёна. Всё вокруг, в том числе и она, напоминало иллюзию, которая может развеяться от одного неосторожного вздоха. И он не мог понять: хочет ли он её развеять или нет. – Нет, это доступно все паре или тройке таких, как я. И он тоже мог бы это сделать… – Говоря это, девушка вдруг сделалась грустной и взглянула на Луну таким взглядом, будто там остался кто-то, кто бесконечно дорог ей. И так она больше походила на человека, но через мгновение все ненужные эмоции стёрлись с её лица. Но её последние слова не дошли до него. – И моя кровь делает меня сексуальной жертвой вампира? – С усмешкой заметил Хён, но каждое его слово было соткано из странной материи, которая таяла в воздухе и не задерживалась в реальности. Она смеётся, и он ловит себя на мысли, что не хочет, чтобы этот диалог прерывался. – Ну, чрезмерно сексуально привлекательным объектом тебя делает твоя внешность. И не только для вампиров. А вот если твоя защита ослабнет, рядом находящийся вампир может и убить тебя в приступе дикой жажды. А такое и среди нас – уже не норма. Это своего рода наказание. И для нас, и для обладателя подобной крови. Это означает, что ты в прошлом либо был сущим ангелом, поэтому твоя невинная и святая кровь так привлекательна, либо был просто отменным ублюдком, буквально тем, кто спустил сотни и тысячи невинных жизней в унитаз, а такой дар тебе дан для того, чтобы наказать тебя. – Погрузившись в размышления, она обнимает собственные колени и порой щёлкает пальцами, словно стимулируя мыслительный процесс. Кудри спадают по её обнажённой спине. – Но барьер крайне силён, как будто подарен свыше. Нужно узнать подробнее про это проклятье. – Но почему ты не выпила и капли моей крови, а переспала со мной? – У меня хорошая сила воли, – усмехается она. – Но влияние этого сладкого аромата было слишком сильно. Нужно было… – Она подбирает нужные слова и серьёзно смотрит ему в глаза. – Компенсировать? – А, принцип меньшего зла… Он не выдерживает и заходится в смехе, а она лишь отворачивается, поднимает взгляд к небу и спокойно говорит. – Ты много не знаешь. И про процесс жертвования крови. – Тон её голоса становится всё глуше, словно кто-то из них тонет в водной пучине. – Так расскажи мне. Хён ощущает странный прилив адреналина, словно перед ним то, что он так долго искал. Глоток свежего воздуха и что-то новое, неизведанное, но нкое чувство всё-таки не давало ему покоя. И до него лишь понемногу начинает доходить весь абсурд происходящего: он видел странные иллюзии, а теперь переспал с девушкой, которая называет себя вампиром, говорит пространные речи про мир и его кровь, а ещё знает о том, что он видел. Можно ли такое представить в здравом уме? Нет, чтобы принять эту ситуацию, нужно заглянуть куда-то дальше, ступить за грань и оказаться там, что называется сумасшествием. – Для чего? Послушай, – она приближается вплотную к нему, ложась рядом. – Я сказала это всё лишь потому, что ты всё равно забудешь. Таковы правила. – Ты сотрёшь мне память? – Иначе это станет слишком опасно… Даниэль тоже знал слишком многое. Но он не забыл ни слова. И каждый день крутил эти слова в своей голове. Почему он никогда не замечал ничего, до того дня несколько недель назад, но и тот стёрся из его памяти? Она уверена, что это было чьей-то злой шуткой. А вот те фигуры… – А, это я отправила проверить тебя. Но не думала, что их любопытство настолько велико, что они припрутся толпой. – Она глубоко вздыхает и ерошит волосы, откидывая роскошные кудри за спину. – Хотя всё дошло до того, что я и сама из любопытства натворила дел. Ему казалось, что над ним смеются. Те самые высшие силы, так называемые вершители судьбы, беспощадно и насильно ломая границы его сознания, одновременно кидая его в самое пекло неизвестной ему части этого мира, что существовала столько же, сколько лет этому миру. Его бросают в бездонный колодец, или скорее бездну, скорость падения в которой равна скорости разрушения привычной жизни. Словно беспомощный ребёнок он ждал того, кто возьмёт его за руку, зажжёт огонь и выведет его из тёмной комнаты, полной монстров, живущих в его собственных страхах. Так он себя чувствовал. Эти ужасные монстры – неизвестность, безнадёга и отчаяние. Он ещё не видел этих монстров в данный момент, но предчувствовал их появление. Слышал их хлюпающие шаги, смрадное дыхание и адское завывание. Он не понимал, почему его воображение рисует подобные картины. Ничего ведь не произошло. Навряд ли за ним будут охотиться страшные вампиры, даже если вспомнить её речи про его кровь. Он под чьей-то невидимой защитой, пока не придёт очередной умный соблазнитель, как она. Но она сама не придёт. Она каким-то образом уверена, что в его памяти не останется ничего, напоминающего о иной изнанке известного ему мира. Но его преследовали странные мысли и чувства.       Он хотел увидеть её снова. Хотел взглянуть в эти удивительные глаза с красным блеском. Хотел увидеть эту самоуверенную ухмылку, но ещё больше желал увидеть её мимолётную искреннюю улыбку. Он не понимал, почему так. И вообще последнее время с ним происходило что-то странное. Он всегда держал свои эмоции под контролем. Не позволял себе повышать голос, говорить на эмоциях, провоцировать кого-то, выяснять отношения, высказывать обиды и недовольство. Он был таким с детства. Тихим и вежливым. Никогда не испытывал такого гнева, который перекрыл бы здравый рассудок. Он просто не видел смысла в том, чтобы выплескивать все свои эмоции. По словам его бывшей девушки, это и стало причиной расставания, а совсем не её измена. Но и сам Хён осознавал, что своей холодностью он заставлял её сомневаться в реальности их отношений и доводил её до отчаяния. Он и правда любил её, но не мог даже сказать об этом. Не мог обнять и приласкать человека, которого любил.       Последнее время его переполняют эмоции. Настолько, что он не сдерживается, расплёскивая их вокруг себя. Но эти эмоции не обычная смесь позитивных и негативных эмоций, переполняющая среднестатистического человека. В его звенящей пустоте слышен вой. Злость, гнев, ярость. Как ни называй эти эмоции, они имеют одну сущность, что пожирает человека заживо. Прямо сейчас он борется с самим собой. Борется со своей тёмной гранью. Борется с желанием взрыва, эмоций в этой статике. И этот взрыв приходит в его жизнь, когда эта надежда уже становится рутиной. Она совершенно точно является этим взрывом. Всего лишь одна встреча. Одна лишь ночь. Но этого хватило, чтобы она засела в его голове. И, возможно, это было наваждением, но он всем нутром чувствовал, что это не была их последняя встреча. Он знал, что они обязательно увидятся снова. И эта мысль заставляла его почувствовать себя полным психом. Я делаю шаг в комнату, но передо мной лишь темнота. Кажется, я шла слишком долго. Кажется, я потерялась где-то давным-давно. Или всё же потеряла себя? Я иду дальше, ступая по тонкому льду, желая провалиться под него раз и навсегда. Но у меня нет выбора. Я должна идти, чтобы не остаться в липкой пустоте вечности. Эта вечность ревёт пустотой в груди, и я не чувствую уже ничего. Даже дикая боль стихла, хотя демоны внутри меня и не думали иcчезать. Чувства притуплены, словно лезвие тех маленьких ножей, что я не умею точить. Я иду дальше, но стою на месте. Мои ноги утопают в зыбких песках, утягивая меня всё глубже. Я выбиваюсь из сил. Воздуха катастрофически не хватает. Страх обвивает свои холодные руки вокруг моего горла, моего сердца и сжимает так крепко, насколько может это сделать бестелесное существо. Лёд рушится прямо под моими ногами, и я ныряю с головой в ледяную воду. Сил сопротивляться нет. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Так вот я предпочитаю утонуть, когда ты отчаянно тянешь меня за руку. Я жадно глотаю воздух, это глупое тело пытается вернуться, и я позволяю. Последний раз. Слёзы рвут глотку изнутри, ведь я никогда не позволяю им выдать меня. Я адски боюсь этой жизни. Мне легче исчезнуть, раствориться воздухе, чем вернуться в эту жизнь. Она делает глубокий вдох, жадно глотая воздух, словно вынырнула из толщи волны, проведя там неведомо сколько. И боится снова закрыть глаза. Воспоминания, которые уже давным-давно померкли, превратившись в труху когда-то цветущего дерева, вновь обретают краски и звуки. На пожелтевшем написанном кистью портрете проступают цветные пятна, возвращая к жизни забытые черты лица. Воспоминания и лицо, которые она предпочла бы не помнить и не знать вовсе. Но это её крест, который она несёт всю свою жизнь. А боль, которая, как она считала, затихла, вновь вернулась, старые раны вновь открылись и кровоточат. А она уже посмела думать, что это забытая история. Она снова делает глубокий вдох и на выдохе резко поднимается с кровати. Тянется к шторке и дёргает её на себя. Солнечный свет заливает комнату, заставляя лежащее рядом с ней телом зажмуриться и недовольно простонать. И правда, как она посмела думать, что может так легко отпустить эту историю? Из-под одеяла выныривает симпатичный парень и обнимает её за талию. Нет, как она может предать память тех, чья кровь на её руках. Как она может успокоиться и вернуться к привычной жизни, зная, что по Земле, по тем же улицам, гуляет тот, кто как две капли воды похож на само воплощение её ненависти и кошмаров. Она скидывает эти руки с себя, избавляясь от нежеланных касаний, но их источник не спешит ей перечить. Но почему ей хочется улыбаться, вспоминая его глаза. Глаза, которые она ненавидит больше всего на свете. Но они отличались от тех, что жили во вновь оживших воспоминаниях. Эти глаза были наполнены страхом и ужасом, они выдавали его сомнения в самом себе и здравости своего рассудка, но в них не было и следа недоверия к ней. Он точно сумасшедший. Поверил каждому её слову, даже осознавая, что это не укладывается в его понятие мира. Она встаёт с кровати, накидывает шёлковый халат и широкими спешными шагами пересекает комнату и распахивает дверь, чтобы исчезнуть отсюда, чтобы отмыться от противоречивых мыслей. Но останавливается, как вкопанная, удивлённо хлопая глазами. Перед ней с подносом стоял Джун, виновато опусти глаза в пол. Он явно стоял здесь какое-то время, не решаясь войти. Теперь он с беспокойством в глазах осматривает её с ног до головы. Она улыбается ему, слегка склонив голову. Настроение мгновенно улучшается, стоит ей найти повод подразнить его, что последнее время не так уж и легко: он стал слишком взрослым и смутить его теперь непросто. – Пошли к тебе в комнату. Ему, – она кивает на тело на своей кровати, которое всего минуту назад тянулось к ней, а теперь не подаёт признаков жизни. – Нужно прийти в себя. Скажи, чтобы присмотрели за ним и увели. – Ты… – Он жив, но я слегка перестаралась. – Сказав это, она пожала плечами и потёрла шею, на которых тёмными пятнами виднелась засохшая кровь. – Жажда замучала. Он лишь тяжело вздыхает и кивает ей, направляясь в свою комнату. Когда он распахивает дверь, её окутывает знакомый аромат. Он всегда так пахнет. Лавандой и мятой. От его кожи всегда исходит едва ощутимый запах, который она не могла описать, но отлично знала. И сейчас этот запах крапинками оставался на огромном полотне иных запахов. Она прикрывает глаза, наслаждаясь этими ароматами и теплом, которым всегда наполнена его комната. Он проходит в центр просторной комнаты и ставит поднос с чаем и бинтами на столик у дивана. – Что всё-таки вчера произошло после встречи с тем парнем? С этими словами он оборачивается к ней и мгновенно теряет дар речи. Она стояла перед ним совершенно обнажённая и издевательски ухмылялась. – Так тебе будет удобнее осмотреть все мои раны. Он думал, что привык к её выходкам. Но уже не первое десятилетие она продолжает удивлять его, а её шуткам нет конца. Она не сдаётся до сих пор. – Что ты творишь? – вздыхает он – Что? Просто пытаюсь облегчить тебе работу. А ты смутился. Так мило. – Ты специально это делаешь. – Ага. Потому что ты слишком милый, – смеётся она, садясь на диван. Джун знает, что ей нравится смущать и вызывать его на эмоции. Но всегда хотел стать для неё тем, на кого она сможет опереться, поэтому старался скрывать свои чувства. Но каждый раз она жёстко возвращала его в реальность, где для неё он милый ребёнок, над которым она любит подшучивать. Он снова возвращает свою невозмутимость и, обхватив ей плечи, склоняется над ней и осматривает старые шрамы на её теле. Этим шрамам уже десятки, сотни лет, но при приближении этого дня они начинают кровоточить. Дня, когда она потеряла всё. Но Джун застывает в ступоре: шрамы остались шрамами. Не кровоточили, не гноились. Не осталось и следа от её боли на теле, но он видел, что теперь в ей глазах немерено этой боли. – Странно. – В его голосе удивление и обеспокоенность. – Ничего нет. – Как нет? – Она оглядывает себя и не находит ничего. Растерянно смотрит на него. – И на спине? Но сегодня боль куда сильнее обычного. – Нет, ничего. Но у меня всё нутро горит. Она говорит еле слышно, как будто правда сгорает изнутри и пытается заглушить эту боль. – Это моё наказание, чтобы я не забывала о содеянном. Не забывала, что я была соучастницей. – Сана. – Он хватает её за плечи, заставляя взглянуть на себя. – Это не твоя вина. Я не считаю это наказанием. Это проклятье. Несправедливо, что тебе регулярно напоминают о твоей самой большой боли. Эти идиоты, зовущие себя… – Ты зол? Нет необходимости спрашивать. Каждый раз, когда она плачет от боли в своей комнате, он погружается в мысли, теряя всю свою приветливость и ядовитый сарказм. Он единственный, кто знает каждую деталь её истории. Единственный, кто готов столкнуться в бое против Небес, если это сможет помочь ей избавиться от оков давно забытого прошлого. – Естественно, я зол. – Но его голос спокоен, как всегда. Нет места ни одной лишней эмоции. Он знает, что может позволить себе быть эмоциональным с ней. Но какой в этом смысле, если она и так видит его насквозь. Поэтому он пытается заставить её улыбнуться. – Вместо меня ты думаешь о чём-то таком далёком, что порой зависаешь где-то в огромной Вселенной, а я не могу достучаться до тебя, пока тебя пожирает эта боль. Я хочу, чтобы ты думала лишь о хорошем. То есть обо мне. Но она игнорирует эту его попытку развеселить её. Понимая, насколько она серьёзна сейчас, он покрывается мурашками. – Ты прав. Это чертовски несправедливо. Несправедливо, что они мучают ещё и тебя. Он молча смотрит на неё, как она наливает чай в кружку, неспеша делает глоток и морщится от удовольствия. Она поворачивается к нему с восхищением в глазах. – Как тебе каждый раз удаётся из этой гадости делать чудо? Действительно врождённый талант. Ещё и каждый раз новый вкус! – Это мой секрет. И делаю я это только для тебя, знаешь же. Остальные пусть залечивают свои раны гадким вкусом. Я им не мамочка. – Но ты моя мамочка, так? Заботишься обо мне прямо как настоящая мать, – смеётся она. Его губы сами собой растягиваются в улыбке, на душе становится спокойнее, ведь в её улыбке, во взгляде, в каждом жесте ни грамма боли или тревоги. Пока. Пока солнце снова не село. – Вчера и сегодня ночью я не знала, куда себя девать. А сейчас так спокойно и тепло. Она кладёт голову ему на грудь, и он обнимает её обеими руками. Но ему неспокойно. Что-то произошло вчера. Он чувствовал это, но не мог начать разговор. – Можно сказать то, что тебе не понравится? – Говори. – Меня беспокоит этот парень, который так похож на него. Кто-то показал ему то, что ему видеть не стоило. А ещё специально напугал его, притворившись им. – Он был напуган, потому что решил, что это был он сам? И вся эта кровь вокруг… Какой человек бы не напугался? – Ты знал? – Она смотрит на него в недоумении, и Джун тяжело вздыхает. Он ненавидит, когда ей больно и тревожно. Но похоже ему самому придётся посеять тревогу в ней снова. – Ты же сказала, что стёрла ему память, так? Но сегодня к нам забрёл необычный гость… Это место однозначно не было обычным баром. Вокруг совершенно ничего не изменилось. С одной стороны, худощавый седой мужчина в дорогом костюме пил дорогой виски, задумавшись о чём-то своём. Его отстранённый взгляд откровенно пугал Хёна, а от расслабленной, но скованной фигуры веяло холодом. Этот мужчина не замечал ничего вокруг себя, в том числе и крики и смех детей, сидевших в другой стороне. Хён успел разглядеть и их. Десять детей и один учитель. Хотя, пожалуй, они были уже подростками. Учитель отчаянно пытался что-то сказать детям, но они не слушали его, шумя, болтая друг с другом и кидаясь едой друг в друга. Но учитель начинал всё заново, хоть и не оставалось надежды, что он будет услышан. Но кое-что казалось Хёну странным. Словно он смотрел телевизор, где прокручивали одну и ту же сцену, отматывая каждый раз в начало. Она заканчивалась и начиналась снова. Бутылка у мужчины не опустошалась. Учитель не срывался на крик и не уставал. Дети так и не замечали его, повторяя одни и те же действия. Но теперь ещё рядом с Хёном сидела девушка с длинными чёрными волосами. Она ела одно и то же блюдо, но его не становилось меньше на тарелке, а девушка, словно не замечая этого, продолжала есть и смотрела лишь в одну точку, не чувствуя на себе взгляда Хёна. И тогда ему стало жутко. Чудаковатый мюзикл с претензией на фильм ужасов. Лёд почти растаял в его кофе, к которому он и не притронулся, опасаясь веществ, которые снова могли оказаться там. Наконец он слышит долгожданные шаги по скрипучей деревянной лестнице, ведущей на второй этаж. Он оборачивается на звук и видит уже знакомую фигуру, одетую в длинный шёлковый халат. Её босые ноги спешно перескакивали со ступеньки на ступеньку, и в мгновение ока она оказалась перед ним. Следом за ней бежал уже знакомый ему бармен, что-то говоря ей, но она не слушала его, а лишь не спускала глаз с Хёна, пока не оказалась рядом с ним, сев на зелёный бархатный диван. Она придвинулась к нему слишком близко, заставив Хёна неосознанно отпрянуть назад, когда она потянулась к нему. Её рука застыла на полпути и, подумав, она опустила её вниз. Она пристально вглядывалась в глаза Хёну так долго, что ему стало некомфортно, но он не мог ни отвести взгляда, ни сказать что-то ей, мог лишь молча ждать. – Как? – спрашивает она севшим от удивления голосом. – У меня просто осталась визитка, да и дорогу я помнил… – Он не менее удивлён. Он и сам не мог бы объяснить как и зачем пришёл сюда. В горле пересохло. Она хватает его стакан и жадно глотает кофе. Он выхватывает стакан из её рук, нечаянно заливая её халат. – Прости! Я просто… – Он начинает заикаться, не зная, что сказать, и посматривая на сидящего напротив бармена. – Прошлый раз мне что-то подсыпали, значит могли и в этот раз… Тебе не стоило это пить. Она усмехается. Он кажется неловким, хоть так уверенно выхватил стакан из её рук, но вся его решимость испарилась в мгновение ока, стоило ему осознать ситуацию. – Как ты говоришь, «подсыпать» здесь могли тебе только по моему приказу, не думал об этом? И зная это, ты всё равно не дал мне бы выпить это? К её удивлению, он всерьёз задумывается над этим, а потом решительно выдает: – Не дал бы. Пусть это была и ты, но я так не смогу. – Такой честный. И добрый. Даже странно встречать такого человека в наши дни. – Все вокруг считают слабостью неспособность навредить даже тем, кто уже навредил тебе. Но я предал бы самого себя, сделай я так. Тем более по отношению к девушке. – «Девушке?» – фыркает Джун. – Она не просто какая-то девушка. – Джун. – Одним жестом она даёт ему знать, что лучше бы ему сейчас заткнуться. – Поэтому ли так случилось? Всё из-за того, что твоя душа слишком светлая, будто ты одарён благословлением Небес? Поэтому я не смогла стереть тебе память? – Ты же и прошлый раз говорила про благословление! – Значит помнит всё от и до, – резюмирует Джун, аккуратно вытирая капли на её халате. – Так не пойдёт. Я промокла насквозь. Джун, дай мне свой пиджак… Она поднимает взгляд на Джуна и понимает, что пиджак он оставил в комнате, когда ринулся вслед за ней. – Я могу дать, – мигом откликается Хён, стягивая с себя объёмный чёрный пиджак и протягивая ей. – Спасибо, – она дружелюбно улыбается, но почему-то эта улыбка не внушает ему доверия и уверенности в её положительном настрое к нему. Но то, что происходит в следующий момент повергает Хёна в шок. Она без стеснения скидывает промокший халат, оставшись совершенно обнажённой перед ним. Джун быстро реагирует, но слишком поздно, чтобы остановить её. Он разворачивает её к себе и натягивает на неё одолженный Хёном пиджак, застёгивая его на все пуговицы. Она лишь тихонько посмеивается, наслаждаясь их реакцией. – Смутился? Хён мотает головой то вверх-вниз, то из стороны в сторону и лишь молча открывает рот, как рыба, хватающая воздух, но выдавливает из себя: – Да я-то что… Здесь же ещё люди. И дети! Он показывает рукой в сторону тех самых шумных школьников во главе с учителем, но она лишь смеётся. – Разве ты ещё не понял, что они заперты в своём сюжете и им нет дела до того, что происходит вокруг? – «Заперты в сюжете»? Это как? – Всё просто, они уже мертвы. Это лишь то, кем они были в этой жизни. Они воспроизводят последнее, что они запомнили до момента смерти. Так они прощаются с этой жизнью. Её голос завораживает его, унося куда-то далеко, словно она рассказывает ему чудесную сказку на ночь. Он в который раз за последнее время теряет ощущение реальности. Хочется нырнуть в ледяную воду, умыть лицо свежестью, чтобы проснуться от этого сна. Но этот сон как назло и не думает рассеиваться. Иллюзия становится лишь сильнее, глубже проникает своими корнями в его реальность, прочнеет в его голове. – «Этой жизнью»? – Именно, – кивает она. – Душа проходит длинный путь. И у каждой души он разный. Поэтому разное количество жизней. – Но я никогда раньше не видел призраков, духов и подобную… Подобные вещи, – поправляет он самого себя. – Они и не видны людям. Просто это место, как ты уже заметил, не совсем обычное. Это наше пристанище. А вампиры – те же души, но лишённые права на перерождение. Мы порой приводим их сюда, чтобы они не бродили на месте своей смерти. Здесь они проводят время вот так, пока не уйдут в другой мир через отведённый для всех срок. – То есть все они мертвы? Хён внимательно оглядывает духов. Если бы не бесконечная повторяемость их действий, их вполне можно принять за живых. Ни следов ужасной смерти, ни мертвенной бледности, ни обескровленности, как обычно показывают в кино. Она наблюдает за ним, умиляясь его сочувственному и запутавшемуся взгляду. – Её, – она указывает на девушку за стойкой. – сбил доставщик на мотоцикле, когда она выходила из кафе. – Он, – теперь показывает пальцем на мужчину с выпивкой. – покончил с собой, напившись в баре. Взгляд Хёна останавливается на толпе школьников с учителем. – Думаю, ты уже слышал про перевернувшийся школьный автобус. Они ехали в поход. Большинство из них даже не поняли, что произошло. Но учитель умирал медленно, придавленный железом, наблюдая за смертью каждого из них. Хён чувствует мурашки, идущие по спине. Стоило ему на мгновение представить, какого было им умирать, он сразу же попытался выбросить эти мысли из головы и поёжился. Всё это слишком… – Ужасно. – Можно сказать и так. Но это жизнь. Она никого не щадит. Ни погибших, ни их родственников. Но она даёт шанс прожить новую жизнь, но нельзя забывать, что это тоже своеобразная плата за прошлую. Каждую следующую жизнь ты расплачиваешься за свои грехи, должен преодолеть себя прошлого и прийти к свету. Но человеческая натура не так проста, как и те, кто дают эту возможность. Поэтому то, что люди не помнят о своих прошлых жизнях, можно назвать как благословлением, так и проклятием. – Как и в ситуации со мной… – А ты схватываешь налету! – смеётся она, ероша его волосы. Но в следующее мгновение замирает в удивлении и отдёргивает руку, почувствовав что-то. По телу Хёна прокатывается табун мурашек от ей прикосновения. Ему почему-то хочется схватить её руку и снова запустить в свои волосы, чтобы она мягко перебирала пряди и рассказывала ему о чём-то, своим голосом погружая его в состояние безмятежности и покоя. И его охватывает ледяной ужас. О чём он только что думал? Ему рассказывают о чём-то невероятном, о смерти, о душах, бродящих здесь после ужасной кончины, о месте, наполненном вампирами. Рядом с ним тот, кто подмешал нечто в его напиток, и та, которая в каждую их встречу погружает его в чуждое ему состояние и внушает десятки разных эмоций. – Но зачем ты здесь? – задаётся закономерным вопросом Джун, приковывая к себе внимание этих двоих. Хён возвращается в настоящее из своих спутанных мыслей. – И правда, – она плюхается на диван рядом с ним и с интересом заглядывает ему в глаза, заставляя его смутиться. – Зачем пришёл? Не подумал, что я могу убить тебя, раз уж ты не поддался моему гипнозу? – Я сам не до конца понимаю. – Хён опускает взгляд вниз и мотает головой. Он искренен. – Я опомнился лишь когда оказался здесь. Словно что-то вело меня сюда против моей воли. Я был дома, а потом снова услышал голос того парня, – он пытается взглядом дать понять ей о чём говорит, и она понимает. – А потом я уже сижу здесь и наблюдаю за всеми этими… душами. – Чей голос? – не понимает Джун. – Нашего постояльца, Даниэля. – Она напрягается, выслушав рассказ Хёна. И поворачивается в Джуну с недоумением в глазах. Всё это теряет смысл. – Но я не понимаю, почему на него не действует мой гипноз, но действует чей-то ещё. – Значит это тот, кто как минимум не слабее тебя, а может и сильнее. – И тот, кто убил Даниэля. – Убил Даниэля? – Хён произносит эти слова с заметным облегчением, словно он только что скинул в океан огромный булыжник, который тащил на себе всё это время. – Так он всё-таки был убит? И это была не… Он осекается на полуслове и с опаской смотрит на двух вампиров, которые лишь усмехаются его предположению. – Смысл мне убивать того, кто добровольно давал мне свою кровь? Не спорю, – быстро добавляет она прежде, чем Джун с ухмылкой на лице успевает что-то сказать. – Он многое знал обо мне. Знал некоторые наши секреты, потому что ему доверяли. Но если бы он сделал против нас, с ним расправились бы прямо здесь, к чему эти показательные выступления для того, кто уже видел то, что ему не полагалось? Нет, это не сон. Это реальность, где человека могут убить, если ему есть что сказать лишнего. И эта новая реальность ничего не отличается от той, которую Хён так не хотел признавать фальшивой картинкой, скрывающей истину. Но так оно и есть. Мир, где кто-то насильно забирает кровь, а кто-то добровольно отдаёт свою кровь. В голове возникла картинка того дня, когда он последний раз сдавал кровь. Люди на кушетках, иглы в венах, мячики в руках и пакеты, наполняющиеся кровью. Эта картинка отдавала холодом больничных стен, но теперь сюда примешался страх. Страх за свою жизнь. – Это кто-то не слабее тебя. Сила вампира пропорциональна прожитому времени или… – Количеству убийств. – Убийств? – Этот сиплый вопль, который вырвался из его рта, кажется ему чужим. Будто он наблюдает за всем этим со стороны: кровь, вампиры, подчинение чужой воли, вечная жизнь и убийства. – Да, – кивает она как ни в чём не бывало. Но увидев его шокированный взгляд, она понимает, что необходимо объяснить. Хоть и не знает зачем это нужно знать обычному человеку, своим обликом вызывающим у неё не слишком приятные воспоминания. Просто нужно. – Знаешь, вампиры не то, что бессмертны. Просто наш жизненный цикл намного больше людского. Нас можно убить, и здесь способов поменьше, чем в варианте со слабым человеческим телом. Потому что у нас есть сила. – Что за сила такая? – Тебе не нужна эта информация. – перебивает её Джун. – Просто знай, что она есть, сила. – И снова поворачивается к ней. – И сила крепчает на протяжении прожитого времени, но ещё её можно увеличить, забрав чью-то жизненную энергию. Хоть человека, хоть вампира. Вопрос в том, кого ты убьешь, ведь количество жизненной энергии индивидуально у каждого, хоть у вампиров её и в разы больше, чем у людей. – У Даниэля жизненной силы было не сказать, чтобы много. Да и сейчас из наших таким никто не занимается. Никакой борьбы нет уже лет двести. – Она пожимает плечами, сосредоточенно разглядывая перед собой чёрную поверхность стеклянного столика, словно там находится что-то занимательное. – Не с кем бороться. Вмешиваться в людские дела, политику и планы по захвату мира мы не можем. Поэтому нет необходимости в огромной стиле. – Вампирских домов с многовековой историей и родословной осталось не так много в мире, и все они стараются жить так, чтобы избежать уничтожения. А из тех, кто изначально находился на этой территории, ныне существуем лишь мы. – Не совсем… – Она мотает головой, и её многозначительный взгляд не может быть воспринят иначе. Джун выпрямляется и становится серьёзным. – Они ждали момента, чтобы вернуться. От этих слов веет нешуточной опасностью. Хён чувствует, как она заглатывает его целиком, играя с ним, как с наживкой, и громко смеётся самым жутким громогласным смехом. Он хочет исчезнуть прямо сейчас, ощущая, как над его головой сгущается облако. Всё его нутро кричит о том, что нужно бежать. Ничем хорошим это не закончится. – Зачем вы рассказываете всё это мне? Потому что не похоже, что вы обмениваетесь информацией, прямо как в фильме, красиво не замечаете свидетеля в лице главного героя, а потом удивляетесь, почему он ещё здесь. – «Главный герой»? Она оборачивается к нему с хищной усмешкой, и он вновь встаёт прямо, забывая о забитом зверьке в клетке, которым чувствовал себя всего мгновение назад. Отпихивает ногой инстинкт самосохранения, который пытается вразумить его. Но когда он смотрит в её глаза, он хочет остаться здесь и посмотреть, что произойдёт дальше. – Верно, сейчас ты словно главный герой. Скорее принцесса в замке, которую охраняет дракон. А этим драконом стану я, поэтому никто не посмеет вытащить тебя из этого замка. Её хищная улыбка предвещает его скорую смерть, идущую рука об руку с чудесным спасением. Взрыв, которого он так желал, разрушает всё вокруг, разрушает его ткани и кости, расщепляет на атомы, преобразуя его жизнь в нечто такое, что ему ещё предстоит разгадать – несут ли эти преобразования в себе добро или зло. – Мне грозит опасность? – Смерть Даниэля была показным шоу и для нас, и для тебя. Та иллюзия, показанная тебе в лесу. То, почему ты оказался здесь. Тот факт, что мои силы не возымели эффекта над тобой, но всё-таки кто-то смог внушить тебе эти иллюзии, смог управлять твоим разумом. Как думаешь, что будет дальше, если всё это атака, направленная на нас? – Меня тоже убьют? – Вот видишь, ты сам всё прекрасно понимаешь. – А здесь мне грозит опасность? – Только если ты этого сам пожелаешь. Её легкий смешок насторожил любого бы. Настораживает и его, но то, что наверняка можно назвать внутренним голосом, шепчет ему, едва сдерживаясь, чтобы не завопить во всю глотку. «Не смей сбегать. Останься рядом с ней и, возможно, сможешь выжить. А тогда выживет и она». Такая нелепость. Почему он вообще об этом думает? Ему обещают спасение, но это кажется лишь обёрткой конфеты. А что там внутри? Он ни за что не узнает, если не развернёт обёртку, не примет её. Но тогда он и не узнает, спасёт ли это его, или всё же потопит. Ты же хотел этой бури? Хотел взрыва? Получай, и не смей отказываться. Он протягивает руку навстречу неизвестности, а мгновение спустя прыгает в неё как в омут с головой. Пути назад уже нет. Он видит по их глазам, по глазам этой хитрой девушки с волнистыми волосами и вечной ухмылкой и по глазам шатена с чертятами во взгляде, который всегда направлен на неё. – Но никто не посмеет тебя тронуть, кроме меня. Это я могу обещать. Обещание пахнет бензином. Поднеси зажигалку, и всё сгорит без следа. Догорающие страницы голословного обещания. Предсмертные крики слепой веры. – Я не твой спаситель. Не думай, что я помогаю тебе по доброте душевной. –Она необычайно серьёзна. В её глазах кроется тайна, окутанная опасностью. Но кроме того он видит едва заметное мерцание где-то под толщей её напускной насмешки и отстранённой холодности. Что-то всё ещё живо внутри неё. – Я просто не позволю им снова отобрать то, что принадлежит мне. Джуну не нравится вся эта ситуация. Но ещё больше ему не нравится странный блеск в её глазах и её слова. Будто она… – Ты присвоила меня себе? – усмехается Хён, откидываясь назад и проводя рукой по волосам. Он преображается до неузнаваемости. Из тихого и запуганного кролика он в один миг превращается в гордого лиса, взглядом жёлтых глаз надменно обводящих хищников, которые собирались разорвать его на части. Но перемены в нём явно не вызваны чем-то вмешательством, это Джун может сказать точно. Сана понимает: они видели лишь одну из его граней, которая не была обманом, нет, но была частью его. Возможно, он сам не осознаёт этого. Но это словно истинная его сущность, явленная в самой первой жизни. И это интригует её ещё больше. – Заключим сделку. – Сделку? – Из её рта вырывается смешок удивления. – А ты не слишком самоуверен для жалкого человека? – замечает Джун с усмешкой. – Сделка означает равноценный обмен. Что ты можешь предложить нам? – Я ведь не просто так стал целью тех, кто имеет отношение к вам? А значит вы тоже заинтересованы во мне. Да, оставаясь с вами, я получу шанс спастись. Но разве будучи в опасной близости с вами я рискую этой же жизнью. С какой стороны не посмотри, моя жизнь уже на кону. Но я останусь здесь и буду сотрудничать с вами, чтобы вы узнали всё, что вам нужно. – Но мы ведь можем убить тебя здесь и сейчас. – Вы бы уже сделали, но раз вы всё ещё сидите и ведёте со мной беседу, значит вам всё ещё что-то нужно от меня живого. – Это так? – Джун поворачивается к ней. Она еле заметно кивает. И в его голове звучит её голос: «Я не могу влиять не него. И что-то помешало мне убить его ещё в прошлый раз». – Вот поэтому давайте заключим сделку. – Он улыбается и протягивает ей руку. – Вы сохраняете мне жизнь и не скрываете от меня ничего, в особенности то, что касается меня. А я стану вашим подопытным кроликом. – Скорей уж лисом. – На её губах расцветает улыбка, словно ядовитый цветок, готовый парализовать свою жертву. – Идёт. – Сана, нам нужно это обсудить… – В этом нет необходимости. У нас всё равно нет выбора. Она обрывает Джуна на полуслове, резко оборачиваясь к нему и прожигая взглядом. Но в этом взгляде помимо приказа и ультиматума он замечает её мольбу. – Пожалуйста, позволь мне разобраться, почему он так похож на него и почему моё проклятье наконец отпустило меня. – Она кладёт руку на грудную клетку. – Вот здесь стало так тихо, стоило мне коснуться его волос. Джуну ничего не остаётся, кроме как поджать губы и кивнуть ей в знак одобрения. Не в его силах остановить её, поэтому он просто не будет ей мешать и, если потребуется, поймает, когда она упадёт. Их руки соприкасаются, и его мир взрывается. Раз и навсегда. Он ощущает трепет и тепло, адреналином в его венах отключающие способность к самосохранению. Он ставит на кон всё, повинуясь голосу в голове, который шепчет, что это судьба. Но он ещё не осознаёт, что есть чувства сильнее влюблённости. Страх, гнев, ненависть. Они всегда идут в одной связке друг с другом. И об руку с ними идёт боль, которая способна застилать глаза даже самым здравомыслящим из нас. Боль – двигатель всего живого, триггер всех роковых процессов в этом мире, а ещё… Боль говорит о том, что ты всё ещё жив. Поэтому смерть была её мечтой.