Это была любовь

      Маринетт была уверена, что чёрная полоса её жизни закончилась, стоило ей повстречать на своём путь Джозефа Эллингтона. С момента свадьбы в этот мрачный цвет окрашивались лишь воспоминания о далёких днях, в которых она от первых рассветных лучей и до мягкого свечения луны на небосклоне грезила юношей, что так и остался недосягаемой мечтой. Мечтой, навстречу которой сама Маринетт не сделала ни шага. Так была ли справедлива жалость к себе? Но все бессонные ночи, все часы безутешных рыданий на плече Альи Сезар, все жалобы, перебиваемые тихими аккордами, что подбирал Лука Куффен, все попытки заглушить боль красным полусладким – всё это меркло по сравнению с тем, насколько паршиво Маринетт чувствовала себя сейчас, когда в очередной раз убеждала себя, что засунуть паспорт за мешок с мукой в родительской пекарне и соврать, что потеряла документ, а потому вылететь в Лондон не может, было превосходной идеей. Куда уж превосходнее?!       Стены родительского дома давили. Постоянно хотелось вырваться и убежать прочь, но и многочасовые скитания по улицам облегчения не приносили. В груди разрасталась глухая боль от бесконечной лжи, что утягивала всё сильнее, и от осознания даже не беспомощности, а бесполезности. Помочь Луке Маринетт могла и даже знала, как и чем, вот только Джулека, окончательно ополчившись на бывшую одноклассницу, запретила той появляться на пороге больницы.       Даже о том, что Луку сегодня выписывали, Маринетт узнала из сообщения Альи. Наверное, новость должна была войти в список хороших, ведь он шёл на поправку и уже вполне мог обходиться без круглосуточного наблюдения медицинского персонала, но что-то мешало принять её и порадоваться небольшим успехам. В груди крепла тревога. Маринетт старательно её гнала прочь и уже готова была сорваться с места, наплевав на запреты и предубеждения, когда дверь в гостиную с лёгким скрипом медленно отворилась. Сердце зачастило. Оборачиваться было не обязательно. Интуиция во весь голос пыталась кричать имя того, кто сейчас переступит порог. И стало ясно, что ничем хорошим её выходка с пропущенным рейсом не обернулась.       – Джоз-зеф? – прозаикалась Маринетт.       Она несколько заторможенно попыталась изобразить на лице удивление, затем радость от встречи, но нервно бегающие зрачки явно предательски выдавали её страх.       – Я, – кивнул он.       Маринетт неверящим взглядом таращилась на супруга. Голову простреливала противная мысль, что она завралась окончательно и бесповоротно. И раз уж Джозеф отложил дела и прибыл в Париж, то в её глупую ложь не поверил.        – Давай так, – он шагнул вглубь комнаты и остановился. – У тебя будет два варианта: вернуться домой со мной прямо сейчас и навсегда забыть об этой странной истории или остаться здесь… – он выдержал паузу, – навсегда. Без меня.        Внутри всё похолодело. То, что Джозеф Эллингтон и компромиссы – понятия несовместимые, Маринетт знала всегда. Да и с чего бы состоявшемуся мужчине терпеть её детские выходки? Он явно ожидал от супруги серьёзности и раскаяния. Разум подгонял её выудить из тайника якобы потерянный паспорт, взять мужа за руку и сесть с ним в такси до аэропорта. Так было бы правильно – честно по отношению к законному супругу, который не давал ни единого повода взять и сбежать, а главное – солгать. Разум убеждал, что её пребывание в Париже делает всем втянутым в жуткую историю с Лукой только хуже, но сердце сопротивлялось.       Маринетт многое хотела бы объяснить. В конце концов, с её другом, пусть и бывшим по сути, случилось страшное несчастье. Её желание быть рядом и помогать казалось как минимум логичным. Так поступил бы любой, в чьей груди билось ещё не до конца зачерствевшее сердце. Но Джозефа объяснения не интересовали. Не интересовал его и брак с девушкой, рискнувшей поставить собственные интересы превыше его ожиданий, раз он, не дрогнув ни единым мускулом, сам предложил вариант идти дальше разными дорогами. Маринетт на миг прикрыла веки, позволяя сознанию самому принять верное решение. Сквозь вихрь серых помех, заполнивших пространство, проступила картинка больничной палаты и худые мужские пальцы. Нельзя бросать Луку. Нельзя уезжать.       – Мы не сможем больше быть вместе? – прокашлявшись, спросила Маринетт.       – Ты выбираешь остаться? – Джозеф в изумлении чуть приподнял бровь. – Не думал, что тебе так плохо со мной…       Маринетт понятия не имела, как расходятся люди. Её единственные серьёзные отношения рвались по швам сию секунду. Наверное, должно быть обидно, раз сказочный мирок, сотворённый из сбывшихся желаний, превращался в неприглядную реальность? Наверное, должно быть страшно, ведь она теперь обзаведётся клеймом разведённой женщины, разменявшей четвёртый десяток, и лишится покровителя, к которому привыкла? Странно, но вместо волны оглушающей боли Маринетт почувствовала, что наконец расстегнула до боли тугой ворот и начала дышать в полную силу. Ей не хотелось ни вымаливать прощения, ни бросаться громкими словами о вечной любви, ни заводить речи о том, что ей нужно время. Хотелось лишь пойти в больницу и хотя бы украдкой взглянуть на Луку.       Маринетт прикрыла веки, морально готовясь принять лавину собственных эмоций. Глаза зажгло почти сразу, но слёзы по щекам не покатились. Единственный всхлип разрезал тишину лишь когда стихли мужские шаги и хлопнула дверь.       – Мне не было плохо, – прошептала Маринетт уже в пустоту без адресата. – Всё плохое, кажется, впереди…       После ухода Джозефа она так и стояла посреди комнаты, чуть раскачиваясь, покусывая кончик пальца и потерявшись в счёте времени. Слёзы хотели сорваться, руки подрагивали, горло скручивал спазм, но она старательно запрещала себе слабость. Можно подумать, Луке стало бы от её страданий легче. Но долго держать оборону не вышло. Осознание обрушилось ровно в тот момент, когда Маринетт наивно сочла инцидент исчерпанным. Ноги точно по приказу свыше подкосились. Она с трудом добрела до дивана, неуклюже рухнула на бок и накрыла голову декоративной бархатистой подушкой с кисточками по углам.       Как же легко было рассуждать об отсутствии любви, ничего не зная о перспективах! Как же глупо было ляпнуть самой себе, что ничего этот брак для неё не значил! Почему же отчаяние отбирает способность видеть и понимать происходящее? Джозеф уже должно быть мчался в аэропорт, как всегда предельно сосредоточенный и хмурый, а Маринетт впивалась ногтями в мягкую обивку дивана и понимала, что хотела кричать, но не могла издать ни звука. Не такой уж невыносимой сейчас виделась устоявшаяся жизнь. Редкие улыбки дарили особенное тепло и тем ценнее были, плавясь под горячими руками в постели ей никогда не приходилось вспоминать чужие имена или выдумывать несуществующих людей, а в совместные выходные муж и вовсе рьяно воплощал в реальность все её желания, порой озвученные в шутку или мимолётом. Теперь же... конец? Без громких ссор и лишней драмы, без бесконечных колебаний, от которых, должно быть, только больнее, без единого шанса передумать? Такое бывает?       Маринетт кое-как села, силой сжала подушку и отшвырнула её в сторону. Большего проявления эмоций, находясь в родительском доме, она себе позволить не могла, хотя душа отчаянно требовала разбить чего-нибудь. Глаза старательно сканировали пространство в поисках добычи. Вон та статуэтка в виде карпа вполне бы сгодилась. И мама наверняка поверила бы в обман про неуклюжесть. Маринетт поднялась, доковыляла до полочки на противоположной стене, сжала ни в чём не повинную фарфоровую рыбку вспотевшими пальцами, замахнулась и... всхлипнула, оседая на пол.       – Ну что ты творишь? – спросила она сама себя. – «Это просто новое начало. И никто не обещал, что будет легко».       Телефон пиликнул уведомлением. Проверять мессенджеры Маринетт не желала, но в памяти всплыло последнее сообщение от Альи. Лука... Чёрт! Она снова подскочила на ноги и, игнорируя головокружение, бросилась к выходу. Плевать она хотела на запреты Джулеки. Ей нужно было увидеть Луку своими глазами безотлагательно и подлатать его жизнь, раз уж собственную она своими хрупкими руками принялась рушить.       Успела Маринетт как раз вовремя и тут же мысленно восхвалила небеса, что её такси не застряло на полпути в пробке. Минута промедления могла стоить ей дорого – они попросту разминулись бы с семейством Куффен. Но повезло, хоть по большому счёту радоваться было нечему. Вбегая в больничный холл, она успела увидеть Луку, худого и бледного, постаревшего ещё лет на пять, не меньше, болезненно сгорбленного. Анарка толкала вперёд видавшую виды инвалидную коляску. Джулека семенила рядом, прижимая к груди толстую папку, из которой не слишком аккуратно торчали многочисленные выписки. На запоздавшую посетительницу они внимания не обратили. Анарка замерла лишь тогда, когда Лука поднял вверх дрожащую ладонь.       Маринетт не могла ошибаться – он смотрел прямо на неё. Или сквозь неё, будто на его пути не прежняя возлюбленная из плоти и крови, а её бестелесный призрак. Взгляд его казался колючим и отталкивающим, но в нём плескался целый океан невысказанной боли. Маринетт двинулась вперёд, ещё не до конца понимая, что скажет и что сделает, когда поравняется с коляской. Она шла будто по ниточке, не сворачивая, не отклоняясь от цели, но заметно покачиваясь от волнения. Она боялась оступиться и упасть, но всё равно шагала в объятия прошлого, полностью отключив разум и прислушиваясь лишь к голосу сердца.        – Не припомню, чтобы мы кого-то приглашали…       Строгий сухой голос заставил замедлиться. Маринетт столкнулась взглядом с Анаркой и невольно отступила на шаг назад. В её глазах читались и неприкрытое осуждение, и жгучая злость, но перекрывала эти чувства обострившаяся материнская боль.        – П-простите, но я… – Маринетт силилась взять себя в руки, но борьбу с собственным языком проигрывала. – Я... д-долж-жна...       – Мы спешим.       Робкие попытки изъясниться успеха не возымели. Анарка, не настроенная на болтовню, направила коляску с сыном в сторону и жёстко задела Маринетт плечом. Ей показалось, что сделала она это нарочно.       – Стой, мама! – к удивлению всех собравшихся высказал протест Лука. – Дай мне минуту.        Анарка снова метнула в Маринетт колкий взгляд, но молча приняла волю сына и, подхватив Джулеку под локоть, отошла в сторону. Маринетт в реальность происходящего верила слабо. Голова нещадно кружилась. Воздуха в многолюдном больничном холле было катастрофически мало. Всюду витал запах лекарств и дешёвого кофе из аппарата. Маринетт скривилась, но тут же мысленно отчитала себя за излишнюю привередливость.        – Так ты была настоящей… – задумчиво протянул Лука, скользя взглядом по собеседнице. – А я-то уж решил, что брежу…       – Лука, я… я…       Маринетт была готова сквозь землю провалиться от собственного поведения. Ей нужно было всего лишь собраться с мыслями, предложить помощь, поддержать, показать, что она по-прежнему друг, но она продолжала бессвязно бормотать, тратя впустую драгоценное время. Впрочем, Лука не спешил звать мать и даже заговорил сам.       – Ты изменилась…       Маринетт уловила в его голосе нотки сожаления и… разочарования? Но не в ней – в самом себе. Он опустил глаза, будто извиняясь, что предстал перед любовью своей юности в столь неприглядном виде.        – Ты тоже… – выдавила из себя Маринетт и тут же пожалела о бездумно брошенных словах. – Я не это имела в виду. «Чёрт! Ещё хуже».       – А сказала это, – Лука хмыкнул. – Брось смущаться. Мы оба видим очевидное. Ты вся так и светишься счастьем, а я… – он опустил взгляд вниз на прикрытые тонким клетчатым одеялом колени, – я вообще не понимаю, за какие заслуги удостоен чести говорить с тобой.       – Зачем ты так? – Маринетт почувствовала, как дрожит подбородок и как картинка перед глазами расплывается от слёз.       Светится счастьем... Да она жалкий час назад разрушила семью и, казалось, должна быть разбита предстоящими переменами. Неужели не видел он, какая глубокая тоска залегла на дне её глаз?       – Как? – криво улыбнулся Лука. – Как?       – Что будет дальше? – вместо бессмысленных уточнений переспросила Маринетт, оглядывая обстановку вокруг.       – Разве не очевидно? Ты уедешь прочь, подальше отсюда, жить своей успешной жизнью. Я же… вернусь к тому, к чему привык.       Новая волна жалости накрыла с головой. В нервно сжимавшем потрескавшиеся подлокотники инвалидной коляски человеке Маринетт не находила ничего от прежнего Луки, который готов был проживать свою жизнь поблизости даже зная, что она на его преданность никогда не ответит любовью. Но почему-то именно с нынешним Лукой хотелось быть рядом – не изредка, а каждый божий день. Маринетт чуть сжала губы.       – Позволь мне остаться, – тихим голосом попросила она.       – Не понял, – Лука будто не поверил собственным ушам и на всякий случай переспросил. – Ты просишь меня дозволения остаться в Париже? Серьёзно?       Маринетт всех оттенков последней фразы не поняла. Было ли это искреннее удивление или едкий сарказм – она не знала. Да и не хотела знать. Хотела донести своё спонтанное желание, что вихрем ворвалось в голову пару секунд назад.        – Не в Париже… С тобой…       – Смешно, Маринетт, – Лука изобразил подобие улыбки.       – Но я не шучу, – возразила она. – Я могла бы…       – Нет!        Отказ прозвучал как выстрел в упор и пробил вздымающуюся от волнения грудь насквозь, оставив за собой кровоточащую рану. Маринетт задрожала. Шансов объяснить мотивы Лука ей не дал. Да и много ли веских причин смогла бы она назвать, кроме дурацкого «так будет лучше»?       – Был рад встрече. Наверное, – сухо закончил разговор он.        Маринетт, не желая расставаться и не думая, что её поступки со стороны выглядят как унижение, бросилась на колени и вцепилась пальцами в колесо коляски, мешая Луке развернуться, но сопротивление вышло недолгим. Тихих шагов за спиной она не услышала, а от строгого голоса вздрогнула и обернулась.       – Что такого непонятного в слове «нет»?        Над Маринетт возвышалась Анарка, готовая до хрипоты отстаивать позицию своего сына, пусть и оступившегося.        – Я лишь хотела предложить помощь, – пролепетала Маринетт.       – Кому-нибудь другому об этом рассказывай, – хмыкнула Анарка, гневно сверкнув глазами. – Отойдём на минутку?       – Мама! – Лука дёрнул её за рукав. – Не надо…       Но его просьба осталась без внимания. Анарка уже тащила вяло сопротивляющуюся Маринетт к противоположной стене больничного холла – подальше, чтобы наверняка обойтись без лишних ушей.       – Скажу нелицеприятную вещь, но как есть. Не обессудь.       Ужимка Анарки и её попытка смягчить ситуацию впечатления на Маринетт не произвели. Голос по-прежнему оставался ледяным, взгляд – суровым, даже злобным. Правила приличия и уважение к старшим не позволяли развернуться и уйти, поэтому Маринетт покорно слушала.       – Будь добра, – строго вещала Анарка, игнорируя постоянно задевающих её людей, – сделай, как он просит. Не терзай ни себя, ни его.       Маринетт и сама не поняла, почему агрессивное отталкивание сработало противоположным образом, но с каждым словом всё больше осознавала, что не имела права бросить Луку на произвол судьбы, даже если весь мир отвернётся от неё.       – Но я хотела, как лучше, – воспротивилась она. – Я…       – Не перебивай! Ты даже не понимаешь, что тобой движет. Думаешь, жалость? Нет. Вина. Ты чувствуешь вину. Но даже не перед ним, – Анарка едва заметно кивнула в сторону сына, – а перед собой. Ты жаждешь искупления. И насколько сильно жаждешь, будто боишься, что иначе в рай после смерти не попадёшь!       Колючие, обидные слова врезались в подсознание. Маринетт знала, они будут звучать ещё очень долго. И причинять ей боль тоже будут, лишь потому, что каждая фраза была до невозможности правдивой.        – Он нуждался в тебе раньше, – продолжала Анарка. – Теперь ты делаешь ему больно своим присутствием. Поэтому забудь к нему дорогу, ладно? Ты его здорового не смогла полюбить. Что, сейчас прониклась? Уходи, Маринетт. Уходи.       Ей было о чём задуматься. В первую очередь – о правильности собственных решений. Нынешних, прежних, будущих. Анарка, завидев на её лице отражение мыслительных процессов с завидной долей грусти, лишь усмехнулась и зашагала прочь, не прощаясь и не оборачиваясь. Маринетт хотелось одного – быть слабой и позволить себе слёзы от обиды и несправедливости. Они уже застилали глаза и норовили сорваться из-под ресниц, вот только вряд ли бы принесли облегчение.

***

      Лука поёжился, что есть силы крутанул колёса коляски и попытался выехать в узкий коридор, ведущий на кухню. Первая попытка оказалась провальной – он с треском влетел в дверной косяк, едва не рухнул на пол и зарычал от негодования, смешанного с отравляющим душу чувством абсолютной беспомощности.       – Лука! Что там у тебя? Помочь?         На шум в коридор выбежала Джулека. Следом за ней показалась и Роуз с отвёрткой в руках. Обе всерьёз взялись за обустраивание быта в запущенной квартире и несмотря на глубокий вечер не собирались останавливаться, чем только раздражали её хозяина. Вместо благодарности он желал поскорее избавиться от гостей и самостоятельно решить, что делать со своей никчёмной жизнью. И положа руку на сердце, он принял решение, когда увидел растерянный взгляд Маринетт в больничном холле в день выписки.       Каждую минуту, когда таблетки заглушали боль и возвращалась способность мыслить, Лука посвящал обдумыванию недалёкого будущего. Будущего, которое и раньше было весьма туманным, а теперь и вовсе оказалось обречено. Бодрые заверения сестры и матери, что они найдут лучших врачей и обязательно поставят его на ноги, оптимизма не внушали. Он воспринимал их слова с ледяным равнодушием, так, словно ему давным давно стало плевать на собственное тело – на себя самого.       Он и прежде не тянул на титул гордости семьи Куффен, а теперь и вовсе стал досаждающей обузой. Джулека могла строить карьеру и наслаждаться личной жизнью, мать – спокойно отдыхать, а то и вовсе воплотить мечту о путешествиях. Теперь обе были вынуждены следовать по пятам за недостойным их любви братом и сыном. Завершала картину сердобольная Роуз. Впрочем, присутствие последней раздражало меньше всего. Она, вместо того чтобы кидать жалостливые взгляды, мягко улыбалась и даже напевала, когда чинила покосившуюся дверцу шкафчика. Подумать только! Хрупкая Лавьян приводила в порядок фасады кухонного гарнитура, когда сам хозяин квартиры, превозмогая дрожь, пытался хотя бы удержать чашку в руках. Пора завязывать с этим смехотворным существованием.       Поддержку Лука принимал, но стиснув зубы. Это было даже хуже никому не нужного рвения Марин, которая слышала отказ за отказом, да ещё и приправленные непечатными ругательствами, но всё равно шла наводить заново давно взорванные мосты. И он бы не солгал, если бы сказал, что хотел указать родным на дверь, но говорить прямо парадоксальным образом стеснялся, а на намёки в виде цоканья языком и сведённых бровей никто не реагировал. Джулека развила настолько бурную деятельность, что планировала подключить к делу даже Алью Сезар на случай, если все остальные будут заняты. Не заходила речь лишь о Маринетт. И как бы больно ни было вспоминать эту девушку, Луке вновь хотелось услышать от неё хотя бы пару робких ничего не значащих слов. Зачем он был так груб с ней в больнице? Разве заслужила она подобного обращения? Впрочем... так правильно.       Об отказе впускать её в свою жизнь он жалеть не смел. Уж слишком идеальной казалась картинка счастливой лондонской леди, не знавшей бед в браке. Её рьяное желание окунуться в разруху воспринималось сюрреалистичным и было импульсивным и временным – уж в этом-то Лука не сомневался. Что ей делать тут, в этом узком душном пространстве, где чёртова коляска никак не могла развернуться? Он с досадой хлопнул по подлокотникам.       – Куда ты? Давай помогу!        Голос Джулеки заставил выбросить из головы мысли о Маринетт и её возможном присутствии рядом. Пришлось резко придумывать правдоподобную ложь. Лука и сам толком не знал, куда двигался и зачем покинул спальню.        – За сигаретами, – хрипло отозвался он, оборачиваясь на зов сестры. – Там, на полке должна лежать пачка.       – Уверен? – Джулека осторожно высказала сомнение. – Врач говорил, что…       – Пфф, – Лука не дослушал и презрительно фыркнул. – Мало ли что он там говорил! Вряд ли моему телу повредит никотин. Да и на ноги меня ваш хвалёный ЗОЖ не поставит.         Вот же странность. Сестра беспокоилась о вреде курения, но не заводила разговора о причинах, что могли толкнуть его с подоконника вниз. Неужели вслед за врачами все наивно поверили, что ему вздумалось протереть пыль на окнах снаружи? Джулека отвернулась, пряча сдавленный вздох. Лука её смятение понимал. Пойти на уступки сейчас значило собственными руками подтолкнуть его к прежней жизни, открыто запретить – спровоцировать конфликт на ровном месте, а варианта «где-то между» не находилось. На выручку пришла Роуз.       – Джул, – позвала она шёпотом и кивнула в сторону кухни, – на минутку.       Дальнейшего разговора Лука не слышал, да и не пытался уловить суть, но точно знал, что речь о нём. А кого ещё обсуждать в сложившихся обстоятельствах? В его сознании мелькнуло нечто, похожее на благодарность в адрес Роуз. Неизвестно, какие аргументы она пустила в ход, но уже через пару минут Джулека вернулась и сама протянула Луке пачку сигарет с зажигалкой, молча и без упрёков в усталом взгляде.       – Только на кухне, ладно? – тихо попросила она.       Джулека отпихнула ногой коробки, разбросанные по коридору, позволяя Луке проехать вперёд, но даже на этом снисходительность сестры, подкрепляемая добродетелью Роуз, не закончилась.       – Ты один побыть хочешь? – Джулека накрыла плечо брата ладонью.       – Так очевидно? – Лука скосил глаза на тонкие пальцы.       – Хорошо, но… – она продолжила, – мы будем поблизости. И вернёмся по первому звонку. Пообещай, что...       – Джул, – окликнула Роуз, не давая договорить. – Он большой мальчик и обязательно справится. Так ведь?       Роуз, в отличие от Джулеки, взгляд не прятала и смотрела без сочувствия, а прежде чем развернуться к выходу и вовсе позволила себе неслыханную дерзость – подмигнула. Она сделала это настолько задорно, словно прощалась не с парализованным человеком, совсем недавно пытавшимся свести счёты с жизнью, а просто с другом с относительно благополучной судьбой. Лука поймал себя на мысли, что реакция Роуз стала глотком живительного свежего воздуха среди общей жалости от всех остальных. Он даже смог слабо улыбнуться. Ей бы цены не было в каком-нибудь хосписе. Глядишь, и скрасились бы последние дни безнадёжных пациентов.       Лука погасил свет. Не хотелось дальше разглядывать опостылевшую обстановку. Щёлкнул зажигалкой он не сразу, а лишь спустя пару минут после приглушённого хлопка двери, словно поверить не мог, что вправду остался наедине с собой. Он затянулся, впустил в лёгкие горький дым, усмехнулся и неожиданно для себя затушил сигарету – даже не о собственное запястье, как часто делал, когда становилось совсем невыносимо, а как подобает о край пепельницы. И ни при чём здесь были наивные советы врача, увещевания сестры и даже доброта Роуз. Внезапно в мысли снова вернулась Маринетт, одетая с иголочки, с безупречными манерами и как прежде ангельским голосом. Идеальная. Недосягаемая. Но почему-то желавшая остаться рядом с ним в его прогнившем до основания мирке. Стало даже любопытно, что ей двигало, что толкало её не домой в Лондон, а в больницу к пьянице.       Мысли о Маринетт сменились воспоминаниями. Память не щадила, рисуя красочные картинки прежних успехов – ярких выступлений, побед в конкурсах, первых предложений от студий и продюсерских центров, растущих гонораров… Но один лишь фрагмент из прошлого перечёркивал всё – тот, где хрупкая фигурка Маринетт, тогда ещё Дюпен-Чен, скрывается в вагоне и уносится прочь. Если бы только можно было взять и вырезать этот кусок из памяти, Лука непременно бы так и поступил.       Рука вновь потянулась к брошенной сигарете. Снова во тьме мелькнул огонёк зажигалки. Пора, вроде как. Лука покосился на подоконник и прикинул, хватит ли ему сил взобраться на него вновь, чтобы теперь уже точно довести начатое до трагичного конца. Пальцы впились в пластик. Он нащупал удачную на его взгляд точку опоры и потянулся, но слабые бицепсы предательски задрожали.       – Чёрт. Ну же!       Новый рывок к успеху не привёл. Лука смог разве что на пару секунд оторваться от сиденья, но руки согнулись сами по себе, и он с грохотом рухнул обратно. Металлический лязг полоснул по слуху и в очередной раз напомнил о полнейшей безысходности. Казалось бы, в неудачной попытке вновь подняться на подоконник можно было распознать знак свыше – призыв взять себя в руки, как бы банально, если не издевательски, это ни звучало сейчас, но Лука старался выровнять сбитое дыхание и упрямо тянулся вверх. Снова и снова. Наконец его упорные попытки принесли плоды – он грузно рухнул всем телом на подоконник, смахнул со лба испарину, прижался к стеклу и устремил взгляд вниз. Сфокусироваться не получалось, картинка перед глазами расплывалась, и действовать дальше приходилось на ощупь.        – Прости, Роуз, – Лука с трудом шевельнул пересохшими, потрескавшимися губами. – Надеюсь, ты не станешь себя винить.        Наверное, было бы неплохо извиниться ещё и перед родными, но жгучее чувство стыда сейчас вызывали только застывшие в памяти распахнутые, какие-то наивно-добродушные глаза Роуз Лавьян. Неужели она и впрямь верила, что у Луки ещё не всё напрочь потеряно? Неужели могла представить иной исход? Неужели всерьёз думала, что выпроводив всех гостей, он возьмётся лихо исправлять ошибки прошлого? Не было у него больше никаких сил ничего исправлять. Было лишь желание обрести вечный покой, но прежде...       Лука оглянулся, чтобы ещё раз взглянуть на то, от чего отказывался, и тихо хмыкнул. О каких врачах и перспективах вообще могла идти речь, если денег элементарно не хватило на приличную коляску? Та, что сейчас валялась под кухонным столом, явно пережила не одного несчастного владельца. Но себя Лука не жалел – жалел мать и сестру, которые, выскажи он хоть каплю недовольства, влезли бы в долги, потому что любили. Он их любви был недостоин. Горечи добавлял лишь факт, что толком попрощаться с ними Лука не мог. Даже начеркать пару неровных строк на бумаге сейчас казалось чем-то запредельно сложным. Его снова манило пространство, отделённое лишь тонким стеклом, где отражался он сам. До неминуемой встречи с асфальтом и, как хотелось верить, загадочным проводником в иной мир, оставался последний рывок. Всего ничего – ещё разок подтянуться руками, дёрнуть ручку вниз да перевалиться через оконную раму.        – Простите, что доставил столько хлопот…       По щекам вдруг покатились слёзы. Лука замер. Бездумно прыгать из окна, когда в крови плескались остатки алкоголя, оказалось куда легче, чем на трезвую голову. Тогда он просто следовал неведомому зову и думал о недосягаемой Маринетт. Сейчас в мысли против воли закрадывались леденящие душу страхи. И самый главный из них – что всё вновь повторится, что он не умрёт, а лишь сильнее покалечится. Внезапно куда-то в неизвестность испарилась и способность шевелить руками. Единственное, что сейчас напоминало, что тело парализовано не полностью, – нарастающая боль в затёкшем предплечье. Лука взвыл и стиснул зубы, но с места не сдвинулся. Он так бы и лежал на подоконнике, обвиняя себя в малодушии, если бы не грохот, донёсшийся из прихожей.       – Чёрт… Джул? – осторожно позвал Лука, всё ещё раздумывая, что делать дальше – наскрести сил на последний рывок или соврать, что ему стало душно и он всего лишь хотел открыть окно.        Но ему не пришлось принимать ни одно из заведомо ошибочных решений. И даже оправдываться перед сестрой не пришлось, потому что на кухню, стремительно отбрасывая волосы со лба назад, вихрем ворвалась другая девушка.       – М-м-маринетт… – Лука почувствовал, что у него пересохло в горле, – что ты здесь де...       Вспыхнул яркий свет.       – Это я должна спросить, что ты делаешь! – взвизгнула нежданная гостья и, на ходу отпинывая табурет, рванула к окну.       – Я не настроен принимать гостей. И уж тем более отчитываться перед посторонними, – фыркнул Лука, старательно делая вид, что всё нормально.       Должно быть, со стороны он выглядел редкостным идиотом, но разве имело это хоть какое-то значение? Какого чёрта вообще сюда вот так беспрепятственно попадают люди? Он стиснул зубы, намереваясь высказать сестре всё, что думал про её привычку оставлять дверь незапертой.       – Я звоню Джулеке! – выкрикнула Маринетт, на ощупь пытаясь найти телефон.       – Станет она тебя слушать! Я видел, какие взгляды она на тебя бросала. Вряд ли прежняя дружба имеет теперь хоть какое-то значение.       – У тебя есть силы язвить?       – Нет. И желания нет. Поэтому давай ты уберёшься из моей квартиры.       – Нет уж! Не сдвинусь с места, пока ты не объяснишь, какого лешего делаешь на окне!        – Отдыхаю!       – Что-то слабо верится!       От крика Лука едва не задыхался, но иначе выразить свои эмоции не мог. Негодование и ярость удивительным образом сосуществовали с теплотой, что разливалась внутри от присутствия Маринетт рядом, но признаться в этом означало дать слабину. Лука вновь попытался подтянуться на дрожащих руках. Лицо исказила гримаса боли.       Маринетт уходить и не думала, выполнять обещание и звонить Джулеке – тоже. И, судя по движениям и взглядам, не поверила ни единому слову. Каким-то невероятным прыжком она достигла подоконника и крепко-накрепко вцепилась в плечи Луки. Он захрипел, зарычал, попытался перевернуться, потерпел неудачу, но решимости отбиться от гостьи не растерял.       – Если сейчас же не отцепишься, полетим вниз вместе, – процедил он сквозь зубы, одной фразой раскрывая истинные намерения.       – Вот и чудно! – огрызнулась Маринетт в ответ.       – Дура!       – Идиот!       – Отлично поговорили!       Маринетт замолчала и сильнее впилась пальцами в ворот мужской футболки. Ткань затрещала.        – Что ты позволяешь себе? – возмутился Лука.       – Пытаюсь тебя вразумить!        – Я об этом просил?       Лука не знал, откуда в хрупкой и нежной Маринетт столько силы, чтобы в одно движение стащить взрослого мужчину с подоконника, и откуда столько прыти, чтобы, ударившись самой, продолжать держать. Даже очутившись на холодном полу, она будто не верила в успех, потому и цеплялась за спину Луки всё отчаянней. Он по-прежнему изредка брыкался, но уже вяло, безнадёжно, обречённо и несколько аккуратно. Странно, но мысли о собственной жалкой жизни, которую снова не удалось оборвать, отступали. Теперь он боялся каким-нибудь неосторожным движением причинить Маринетт вред. Его руки почти не дёргались, плечи не шевелились, но она всё равно держала Луку до тех пор, пока он окончательно не обмяк.       – Успокоился?        – Тебе есть до этого дело?       – Я лежу с тобой на полу под столом. Ты как думаешь?       – Пф! Вставай и уходи.       Маринетт послушалась и кое-как поднялась, точно опасаясь, что её пререкания до добра не доведут, но на выход не спешила. Лука затравленно поглядывал на неё из-под отросшей чёлки и не двигался. Отчего-то ползти на коленях к брошенному инвалидному креслу сейчас казалось унизительным.       – Давай помогу, – её голос смягчился.        Она подняла коляску, присела обратно на пол, подалась вперёд и протянула руки. Ему оставалась самая малость – даже не шаг, какие ему теперь шаги, просто ответить взаимностью и позволить Маринетт себя коснуться. Он неотрывно глядел на её ладони, изучая так внимательно, словно видел впервые. Впрочем, это было очень близко к правде. Она не носила в юности украшений. Говорила, что мешают шить. Сегодня на пальчиках красовались кольца, а на запястьях браслеты. Она на позволяла себе в прошлом длинных ногтей, отшучиваясь, что с её везучестью и грацией, она непременно выколола бы сама себе глаз. Сейчас Лука видел безупречный маникюр. Он рискнул скользнуть взглядом выше. Господи, каким же прекрасными виделись эти милые черты! Что делать их обладательнице в этом царстве хаоса? Ей нужно домой, к супругу, который точно умеет ценить это сокровище по достоинству и мастерски осыпает комплиментами, а не перекатывает, не решаясь произнести вслух, клишированную фразу о красивых глазах. Но их глубокая синева так манила, так гипнотизировала, что он будто заколдованный вытянул руку ей навстречу.       На лице Маринетт мелькнула тень удивления, самого же Луку от их касания тут же прошибло током. Знал бы, что так безвольно дёрнется тело, отказался бы от милосердного порыва и остался полулежать под столом. Зачем он только позволил ей приблизиться? Зачем? Ещё раз убедиться, что он ничтожная песчинка, которую смахнёшь невзначай, и ничего глобально не поменяется?       – Сам бы справился, – буркнул Лука, хлопая по подлокотникам, когда оказался в кресле. – Но… спасибо…       Маринетт обречённо вздохнула. Единственное, чего она сейчас опасалась, – новый виток бури под названием неприятие. По-хорошему стоило молчать и отвезти Луку в комнату, остаться, если он позволит, уйти навсегда, если потребует, но она мялась в нерешительности, рассматривая потрёпанный линолеум.        – Если ждёшь извинений, то напрасно, – заговорил Лука.       – За что?       – Ну… – он потёр висок и поморщился. – Я назвал тебя дурой.        – Как-нибудь переживу, – Маринетт спрятала дрожащие ладони за спиной и усмехнулась. – Наверное, я заслужила столь щедрый комплимент.       – Не была бы дурой, сидела бы спокойно в своём Лондоне за спиной мужа-богача. И не пеклась бы о судьбе спившегося инвалида.       – Лука, не надо так… – Маринетт проглотила подступившие слёзы. – Ты другой… ты…       – Какой? Ну же! Какой?        Он перешёл на отчаянный крик, что способен был вывернуть душу наизнанку, особенно у той, кто сама подвела его к краю пропасти – на границу, перешагнув которую никто не оставался прежним. Лука, почти окунувшийся в объятия смерти, стал иным. Теперь он доподлинно знал цену ошибок. Он хотел, чтобы Маринетт осталась. Не жалела его, не плакала над ним, не бросала все силы на его спасение, а просто держала за руку как пару минут назад, но признаться в откровении, что шло от израненного сердца, было слишком тяжело. Невозможно тяжело. Гораздо проще продолжать демонстрировать агрессию и всячески закрываться от изучающего взгляда пронзительно-синих глаз – единственного, казалось, ничуть не изменившегося с их последней встречи. Встречи, обернувшейся горьким расставанием и пущенной под откос жизнью.        – Я помню тебя другим, – заговорила Маринетт. – Добрым и великодушным. Смелым и решительным. Готовым всегда прийти на помощь. В мире станет темно и холодно, если ты исчезнешь. Так зачем ты так поступаешь? Зачем, Лука? Что бы стало с родными, узнай они, что ты влез на подоконник? Думаешь, поверили бы в случайность?       – Я хотел сдохнуть, а не превратиться в овощ! – огрызнулся Лука в ответ на упоминание матери и сестры. – С первого раза не вышло. Зачем им обуза?! Видимо, надо было подниматься на крышу. Раз так хочешь помочь, поднимешь меня? Сам я теперь не могу, как видишь!       Маринетт видела пылающую ненависть в его глазах. Не к ней, не к миру, не к обстоятельствам – к самому себе. Словно он каждый день корил себя за то, что не смог сделать возлюбленную счастливой, даже удержать рядом не мог, а теперь боль достигла апогея и нашла выход наружу. Ей было до дрожи в коленях и гулкого биения сердца страшно, что Лука вновь и вновь будет предпринимать попытки оборвать жизнь.       – Прости, я… – Маринетт спешно спрятала глаза.       Не нашлось слов. И если скрыться от издевательски насмехающегося взгляда Луки ещё представлялось возможным, то убежать от собственной совести никак не удавалось. Чувство вины поглощало всё глубже с каждой секундой. Казалось, ещё немного, и Маринетт сама шагнёт на крышу, лишь бы не слышать больше оглушающего голоса совести. Или разума.       – Брось, Маринетт, – продолжил Лука. – Будто твои слова теперь что-то изменят. Поверь, я найду способ.       – Ч-что? Что ты задумал? – прошептала она пересохшими губами.       – Вены вскрою, – Лука невозмутимо пожал плечами, словно речь шла о чём-то обыденном.       Маринетт протёрла ладошкой лоб, убирая испарину. Попытки усмирить бешено бьющееся сердце она уже забросила. Уж слишком решительно настроенным выглядел Лука. Теперь она вообще не имела никакого морального права покидать стены его квартиры.        – Я останусь как минимум до прихода Джулеки или Анарки, – выпалила Маринетт, уже предвкушая новые приказы убираться прочь.       Ведь ясно же, Лука не здоров, ему нужна помощь и чем скорее тем лучше. Не просто дружеское плечо для разговоров, каким он был для неё, а долгая терапия. Всё ещё хуже, чем ей показалось изначально. Всё как в кошмаре, от которого хочется поскорее проснуться. Она лицезрела не просто человека, который сам добровольно уничтожил себя физически и не желал бороться. Нет, перед ней предстал друг, готовый прежде стать для неё всем. Пришла пора ответить взаимностью.       – Я останусь, – повторила Маринетт, стараясь, чтобы голос не дрожал от осознания, в какую передрягу она угодила. –Ты слышишь?       – Чёрт с тобой, – Лука махнул рукой. – Поступай как знаешь.        Он, с трудом протискиваясь между мебелью, выехал в коридор. Маринетт проводила его удручённым взглядом и приняла судьбоносное для себя лично решение – бороться за его жизнь и доказать, что он нужен как минимум ей, пусть и осознание снизошло на неё преступно поздно.       Стараясь сохранить запал, Маринетт прошлась по кухне и собрала все мало-мальски острые предметы. Заглянула и в ванную за бритвами. Дурацкая мысль посетила её – вышвырнуть всё это металлическое барахло из окна, и ни секунды не колеблясь, она дёрнула ручку, но... ничего не произошло. Взгляд наконец разглядел небольшую замочную скважину. Ей уже доводилось открывать это окно. Замка совершенно точно не было. Джулека и Анарка приложили немало сил, чтобы обезопасить жильё.       Мелкая дрожь пробила тело. Маринетт швырнула в мусорное ведро все собранные опасные предметы и выдохнула. Ещё раз оглядев россыпь ножей, ножниц и бритв и ощутив отчётливый укол совести, Маринетт устало рухнула на скрипучий табурет, прислонилась спиной к обшарпанной стене и прикрыла веки. Определённо, чёрная полоса в её жизни только начиналась, но она осознанно ступила на сложный путь – на путь спасения утопающего, который по большому счёту предпочёл бы утонуть.