Это была любовь

      – Поверить не могу, что ты до сих пор здесь, – мрачно обронил Лука, выкатываясь на кухню.        Маринетт продолжила старательно начищать чашку, которая некогда сияла белизной, а теперь покрылась бурыми разводами. Несуразно огромная ёмкость с изогнутой ручкой в виде змеиного хвоста когда-то давно была у Луки любимой и он не был готов променять её на более изящную посуду. Она же тихо посмеивалась, что от таких ударных доз кофеина можно слечь с гипертонией, но всё равно засыпала широкое дно растворимыми гранулами. Ностальгические воспоминания били по больному. Поводов для улыбок не находилось, как Маринетт ни старалась.       Она и сама с трудом верила, что её постигли столь весомые перемены. Всё это звучало как абсурд. Казалось бы, ещё вчера она рисовала эскизы и шла рука об руку с уважаемым в Лондоне человеком, сидела в первых рядах на показах именитых коллег, выбиралась по выходным в театры, слушала рассказы мужа об удачной игре в гольф, а сегодня вела неравный бой с тарелками, кастрюлями и прочей утварью, лишь изредка позволяя себе подумать, как там Джозеф. Жалеть о том, что брак превратился в руины она не смела, и даже себя винила всё реже. В конце концов, супруг даже не поинтересовался, что удерживало её в Париже на самом деле. Обидно вышло. Конечно, вряд ли Джозеф проникся бы печальной историей некогда подающего надежды музыканта. В его духе скорее было просто скомандовать Маринетт не маяться дурью и вернуться. Но ей сейчас хотелось упрямо верить в человечность. Поговори они по душам, кто знает, как бы всё сложилось... Впрочем, теперь это не имело решительно никакого значения. Она зависла во времени и пространстве где-то между возможными точками опоры и никак не могла прибиться ни к одной из них.       Шёл шестой день её пребывания в квартире Луки, куда она спешно ворвалась после сумбурного сообщения Роуз Лавьян, мотивы которой логическому объяснению не поддавались, а настроениям Джулеки и вовсе противоречили. Пролетела почти неделя кромешного ада для девушки, привыкшей к комфорту и достатку, но она стискивала зубы и терпела, веря, что её стойкость вознаградится. Сам Лука удостаивал её разве что хмурыми взглядами. За успех Маринетт считала уже тот факт, что он не заводил речей о возможном суициде. Каждый раз, когда он равнодушно смотрел в серость окна, а потом уезжал, так и не предприняв ни единой попытки штурма подоконника, она мысленно выдыхала, хоть и придерживала мысль, что он всего лишь примирился с наличием замков. Единственный кухонный нож, тайком вытащенный из мусорного ведра, она на всякий случай прятала в сумочке, потому что знала, что морально не выдержит свежих порезов на тонких руках.       – Я обещала быть рядом, – тихо проговорила Маринетт, рассчитывая, что шум воды поглотит звуки.       Но Лука, очевидно, не растерявший тонкого музыкального слуха, фразу разобрал и разразился ехидным смехом, от которого по спине побежали мерзкие мурашки. В голове не укладывалось, что мягкий, терпеливый и готовый всем помогать человек мог стать таким ершистым и замкнутым.       – Кому обещала? Мне? – он вскинул брови, надрывно закашлялся и дальше продолжал уже обрывисто и сквозь хрипы. – Так не стоило... Или себе?.. Ткнуть меня носом в то, какая ты замечательная благодетельница, а я неблагодарная скотина?       Маринетт выключила воду и устало отряхнула руки. В квартире водились пожелтевшие полотенца, но прикасаться к ним даже после стирки было неприятно. Здесь многое нуждалось в изменениях. Неплохо было купить шторы вместо истрепавшейся прокуренной занавески, а ещё лучше оторвать к чертям старые обои и поклеить новые, которые не будут напоминать, насколько глубоко в бездну можно упасть, когда тебе в дребезги разбивают сердце. Но раз уж Лука не позволил затеять ремонт сестре и матери, то куда уж ей?.. Она ограничилась тщательной приборкой и каждый раз, залезая куда-нибудь в укромный уголок, будь то верхняя полка кухонного шкафчика или даже тумба в прихожей, натыкалась на спрятанные опустошённые бутылки из-под разномастного спиртного, вряд ли отличающегося высоким качеством и восхитительным купажом. Чёрная полоса, на которую она осознанно ступила, расширилась до размеров вселенной и теперь грозилась поглотить всё без остатка. Скверно шли дела. Настолько скверно, что впору самой забросить в себя пару стаканчиков виски и отключиться в надежде, что этот дурной сон прекратится.       Если Лука за шесть дней после выписки из больницы и окреп, как должно было быть по всем канонам выздоровления, то лишь самую малость. Маринетт не знала, отступила ли боль, прежде беспрестанно терзавшая тело, хотя бы на малую толику. Лука с ней старался не контактировать и речей об улучшении самочувствия не заводил. Да и не нужны ей были эти разговоры, чтобы понять, что ему по-прежнему плохо. Веки по ночам она смыкала редко – душу рвали глухие болезненные стоны человека, которому, казалось, не под силу было справиться с навалившимся на его плечи грузом. Ей казалось, что замолкал он, лишь когда прикусывал зубами край одеяла и позволял скатиться паре скупых слёз. Ей хотелось подойти и сжать мужскую ладонь, но она не умела забирать чужую боль и ненавидела себя за это. Лука прежде умел и не раз ей это демонстрировал.       Плохой сон на пользу женской красоте не шёл, и Маринетт обзавелась невиданным для себя «аксессуаром» – тёмными кругами под глазами. Проблема решилась просто – она перестала подходить к мутному зеркалу.        – Ты хотела убраться восвояси, когда приедут мама или Джул, – бесцеремонно напомнил Лука. – А они приезжают каждый день. И не слишком тебе рады.       Маринетт на неделикатную попытку выпроводить её лишь потупила взгляд. Да, она не планировала навязываться в сиделки. Гораздо удобнее и спокойнее для родных Луки и для неё самой было бы, приезжай она раз в неделю с дежурной сеткой апельсинов и банальными вопросами о самочувствии, но стоило ей устроиться на жёстком узком кухонном диванчике в первую ночь, стало ясно, что уйти она уже не сможет. Лука в его нынешнем состоянии нуждался в ком-то рядом. Девушка, не сумевшая разделить чувств и трусливо сбежавшая подальше, чтобы точно не видеться, была ужасным кандидатом, но сам хозяин квартиры всех остальных выпроводил, а на её присутствие просто махнул рукой, очевидно сравняв по значимости со сломанной шваброй, пылившейся в углу.       Да и куда ей было идти? Выбранное место для сна подходило плохо: синтетическая простыня скользила по потрескавшемуся дерматину, а в ноздри бил въевшийся запах табака, но альтернативы не предвиделось, а сбегать ради собственного удобства было бы слишком эгоистично. И Маринетт осознанно предпочла гостиничному номеру эту тёмную кухоньку. Возвращаться в родительский дом было до ужаса стыдно. Казалось, умерить гордость и стерпеть неприятие со стороны Луки проще, чем объяснить родителям, почему идеальный с виду брак без видимых причин затрещал по швам.       – Пора бы тебе понять, что твоё присутствие здесь бессмысленно.       Лука, обычно немногословный, сегодня продолжал бросаться колкими фразами, словно проверяя нервы Маринетт на прочность. Она на грубые провокации не реагировала. В её голове зрели собственные планы. Ведь неплохо было бы попытаться исцелить ещё и себя.       – Я уйду ненадолго. Нужно кое-что купить.       – Это не обязательно. Джул привозит всё необходимое.        – Не всё. Только те мелочи, что ты просишь. А тут пора бы навести порядок.       Маринетт обвела рукой пространство перед собой, красноречиво демонстрируя, что состояние квартиры несмотря на приложенные Джулекой, Анаркой и ей самой усилия, оставляло желать лучшего. На Луку жест не подействовал. Он отвернулся и крутанул колёса.       – Мне ничего от тебя не нужно, – бросил он, покидая кухню.       По телу Маринетт пробежала неконтролируемая дрожь. Хотелось даже не плакать – скулить от отчаяния и невозможности повернуть время вспять. Лука говорил как есть, грубо и без прикрас. На эмоции он был скуп. Его лицо выражало одно единственное до боли правильное чувство – равнодушие. Маринетт могла обижаться, но грош цена её обидам. Она своими руками с безупречным маникюром и увесистыми бриллиантами сломала Луке жизнь и шанса быть прощённой и принятой по большому счёту теперь не заслуживала. Но не сдавалась.       – Почему ты меня отталкиваешь? – надрывно крикнула Маринетт вслед скрипнувшим колёсам инвалидной коляски.       Как будто сама не знала ответа?..       Лука остановился, повернулся в пол оборота. Маринетт успела заметить как пульсирует венка, проступающая сквозь бледную, безжизненную и как будто бумажную кожу на виске. Она перевела взгляд на ладонь и, увидев мелкую дрожь в пальцах, поняла, что напрасно допустила мысль о том, что очень скоро его здоровье перестанет вызывать опасения. Сам он, будто почувствовав слишком пристальное рассматривание, поспешил вернуться в комнату. Вопрос Маринетт так и остался повисшим в воздухе. Лука, конечно же, доподлинно знал на него ответ. Но рискнул бы озвучить?       Оптимизм, старательно взращиваемый Маринетт, начинал потихоньку угасать. Ей даже вздумалось отменить запланированный поход в магазин и провести день в размышлениях о бренности бытия, но в кармане ожил телефон. Звонила Алья, которая, закрыв глаза на годы отсутствия лучшей подруги в её жизни, согласилась составить компанию. Сбросить звонок и отшвырнуть аппарат подальше рука не поднялась. Да и смысла в таком поступке виделось мало. Алья вряд ли с годами растеряла готовность всем помогать и приехала бы уже после третьего пропущенного. Тогда и объяснять бы пришлось гораздо больше и душу тревожить куда сильнее. А если нацепить на лицо премилую улыбку, то может и выйдет соврать, что ей непросто, но она справляется.       – Слушаю, – Маринетт постаралась придать голосу беззаботность, насколько это вообще было возможно в её ситуации.       – Я выезжаю. Ты готова? Или… – Алья деликатно выдержала паузу, – перенесём встречу?       «Мда, мадемуазель Сезар», – мысленно отметила Маринетт. – «От тебя всегда было сложно что-то скрыть».       Времени на раздумья не было. Алья ждала ответа.        – Нет-нет, – затараторила Маринетт. – Ничего не отменяем. Я жду тебя.       – Тогда скоро увидимся.       Шесть дней затворничества и реки пролитых слёз бесследно не прошли. Стоило Маринетт распахнуть дверь подъезда, как веки зажмурилась сами собой. Солнце прикрылось рваными клочками облаков и почти не ослепляло, но сдержать слёзы не удалось. Маринетт раскрыла глаза усилием воли и шагнула навстречу Алье. В её приветственных объятиях было так же тепло как и десять лет назад, и аромат она носила прежний, что ещё сильнее било по уязвлённой памяти.        – Ты точно в порядке? – Алья провела ладонью по спине подруги. – Дрожишь.       – Пустяки, – Маринетт постаралась расслабиться и улыбнуться. – Спасибо, что приехала.        Алья вернула настолько укоризненный взгляд, что стало стыдно, причём даже не до конца понятно, за что именно – то ли за мысли о возможном конце их дружбы, то ли за накопившуюся недосказанность, то ли за совершённые недальновидные поступки, о которых Сезар ещё не знала, но могла догадываться. На откровения по телефону Маринетт не решилась, а называя для встречи адрес Луки, заверила подругу, что теперь просто изредка забегает его проведать.       – Ты же знаешь, я не в восторге, когда передо мной расшаркиваются, – Алья поправила очки и тряхнула кудряшками. – Давай, поехали. А по пути мне всё расскажешь.       План был неплох, но на деле разговор толком не клеился. Маринетт слишком переживала за оставленного без присмотра Луку и силилась совладать с разыгравшимся воображением, которое нещадно рисовало возможные последствия беспечности. Картинки все до единой сводились к бездыханному телу, некогда здоровому, а теперь измотанному и израненному. Молчала Маринетт и в магазине, педантично укладывая в тележку всё, что могло пригодиться и ей самой, и Луке. Если судить по некстати расшалившимся нервам, следующий выход из дома она позволила бы себе ещё очень нескоро. Алья болтала о своих текущих делах, пояснений не требовала и в целом обиженной не выглядела, за что Маринетт была безмерно благодарна.       Сезар решилась на откровения уже в машине по пути обратно. Не сразу, а после того, как Маринетт созналась, что у родителей не появляется, в Лондон к мужу возвращаться не собирается и пока присматривает за Лукой круглосуточно, а вовсе не набегами. Услышав новости, Алья нахмурилась, но за дорогой следила с прежней сосредоточенностью.       – Не одобряешь, да? – Маринетт закусила щеку изнутри в ожидании порицания от лучшей подруги.        – Не моё это дело, – пояснила свою позицию Алья. – Твоя жизнь. И только тебе решать, как ты её проживёшь.       – Как по учебнику говоришь, – Маринетт с горечью усмехнулась. – Но думаешь ведь явно иначе.        Алья цокнула языком и резко вывернула руль вправо. Маринетт вжалась в сиденье, но успокоилась, когда сообразила, что подруга не собиралась устраивать аварию, а всего лишь в срочном порядке нашла место для парковки. Водитель, которого подрезала Сезар, наградил её долгим гудком и неприличным жестом.        – Уж прости, но на ходу я эту тему обсуждать не могу, – оправдалась за импульсивность Алья.       – Всё настолько плохо?       – Я виделась с мадам Куффен. И, знаешь, тебе бы послушать её совета.       Алья говорила плавно и тихо. Привычная теплота из голоса никуда не исчезла, но каждое слово хлыстом рассекало кожу до самых костей. Смотреть на подругу было до одури страшно, и Маринетт предпочла разглядывать собственные ладони, высохшие от бесконечной уборки. Ей вспоминались ледяные глаза Анарки.       – Она меня ненавидит. Ты теперь тоже, да?       – Нет, Маринетт. Ты мне не чужой человек, сколько бы недомолвок ни пролегло между нами и сколько лет ты бы ни пряталась за Ла-Маншем.        – Но ты тоже хочешь, чтобы я уехала обратно? Тоже считаешь, что я совершила ошибку?       Алья привычки лгать не имела, и Маринетт совершенно оправданно боялась ответов, но в то же время понимала, что именно этот болезненный разговор может окончательно расставить всё по местам. Или наоборот всё во сто крат усложнить. Пан или пропал.       – Сейчас будет неприятно, но… – Алья шумно выдохнула, будто боролась сама с собой и стремилась одержать верх над той частью себя, которая рвалась укутать лучшую подругу в объятия и просто по-человечески её пожалеть. – Ты во всей этой истории думала о ком-нибудь, кроме себя? Я молчу про мужа, которого ты оставила скорее всего без объяснений. Молчу про родителей, которые терзаются догадками. Но Лука… Маринетт! Здесь я молчать не могу, уж прости. Чем он заслужил наказание видеть тебя каждый божий день? За что ему эти мучения?        – Но я…       – Тихо, – Алья подняла ладонь вверх и этим жестом не дала Маринетт вставить ни слова. – Дай я выскажусь, пока не растеряла запал. Знаю, тебя обидят мои слова. И мне будет ужасно совестно за то, что я плохой друг. Правда часто ранит. Такова жизнь. Так нужно.       – Говори, что уж теперь…       – Взгляни на меня.       Алья тихонько сжала ладонь Маринетт и потянула её на себя. Пришлось отвлечься от разглядывания мелких трещинок на коже и закусить щеку посильнее, чтобы не разрыдаться.       – Ты хоть знаешь, как он тебя любил? – продолжала резать ножом по сердцу Алья. – Сколько песен тебе посвятил уже после твоего отъезда? Ты хоть одну из них слышала? Он дышал ради тебя, а ты бежала без оглядки. Вот только от чего? От неудачи с Агрестом? От самой себя?       Это были не те воспоминания, которые сейчас предпочла бы Маринетт. Жизнь прежде не скупилась и на счастливые моменты, наполненные добром и светом, но Алья давила на больное. Старательно так давила. И, парадокс, но боль притуплялась. Её место занимало негодование. Маринетт не желала тонуть в омуте вины, в который все вокруг её толкали.       – Я не заставляла его любить себя. Я хотела быть… другом. И тогда, и сейчас тоже.       – Ох, нет, – Алья помассировала виски, – дружбы между вами не было никогда. Он просто ждал тебя. Ждал, когда ты отчаешься обратить на себя внимание другого и придёшь к нему. Ждал и понимал, что готов потратить вечность. Принимал недосказанность за счастье. А ты взяла и исчезла вовсе!       – Тебе легко рассуждать. В твоей истории любви ни капли драмы.       – Неужели ты станешь обвинять меня в том, что я, умея слушать и слышать, построила здоровые отношения?        Алья выразительно изогнула бровь, и Маринетт по изменившемуся выражению лица догадалась, что они на волоске от ссоры, а потому предпочла прикусить язык. Уж лучше молча выслушать позицию Альи, чем ввязываться в никому не нужный спор, с пеной у рта доказывая свою правоту, в которой она даже не была уверена.        – Думаешь, Луку хоть кто-нибудь посмеет обвинить в малодушии за его поступки? – продолжала Алья. – Нет, все будут обвинять тебя за то, что сломала парню жизнь. Не появись ты на его пороге, он так бы и слыл затворником, что иногда трезвеет и выбирается куда-то в подземку собрать мелочи да развлечь прохожих музыкой. Жил бы как привык, понимаешь? Ты думаешь, я слепо верю в случайности?       Слова о привычке стали последней каплей. Если ещё пару минут назад Маринетт была склонна принять позицию Альи и даже подумывала, не оставить ли Луку в покое, как он того просил, то сейчас в душе всё перевернулось вверх дном и исчезло мучительное желание разрыдаться от бессилия. Алья была чертовски не права. Мудра, наблюдательна, неравнодушна, но не права. И точка.        – Когда ты видела его в последний раз? – спросила Маринетт, выравнивая дыхание.       – Где-то... год назад, – немного поразмыслив, ответила Алья.       – А я накануне трагедии. Поверь, он бы не жил дальше как привык. То, что я увидела… это не жизнь. Даже не существование. Это… постоянное пребывание в забытьи. Он даже не понял, кто я!       – Хочешь сказать, лучше умереть?       – Я уже ничего не хочу говорить. Прости, что потратила твоё время.       Стало горько. Маринетт принялась лихорадочно собирать пакеты с покупками, пока ещё хоть что-то видела перед собой от застилающих глаза слёз. Одна ручка с треском оторвалась, яблоки россыпью покатились по сиденью и попадали вниз, но Маринетт потерю сочла незначительной. Сгребла всё, что вместилось в ладони, и неуклюже выбралась из машины, подтолкнув дверцу бедром.       – Маринетт. Маринетт! – крикнула Алья в открытое окно. – Маринетт! Да чтоб тебя… Чёртов ремень!        Маринетт спешила, расталкивая людей, бежала по эскалатору вниз, борясь с желанием бросить тяжести, лечь и разрыдаться прямо здесь, на не слишком чистых скрипучих ступеньках и проклинала себя за то, что вообще вышла из квартиры. Внутренний голос бился в истерике. Как там Лука? Не стало ли ему хуже? Не вытворил ли он непоправимую глупость? Хотелось сию секунду рухнуть перед ним на колени и вымаливать прощения за все свои прегрешения: за то, что не ценила, гоняясь за прозрачными чувствами, за то, что уехала покорять Лондон, отвергнув его, за то, что посмела радоваться каждому новому дню, пока Лука медленно убивал себя. И казалось, единственное, что сейчас держало на плаву, – то, что от его дома Маринетт отделяло две станции.        В квартиру она ворвалась с одышкой, которой явно не должно быть у тридцатилетней, но планировать визиты к кардиологу сейчас было верхом эгоцентризма.        – Лука! Я… вернулась, – Маринетт шумно выдохнула и бросила сумки на пол. – Где ты?       Ей вдруг стало плевать, что он её присутствию рад не был, что почти с ней не разговаривал и даже дежурную заботу принимал сквозь зубы. Наружу лезла детская наивность – упрямая и ничем не подкреплённая вера, что всё будет хорошо. Но реальность обрушилась на Маринетт горьким табачным дымом и едва уловимым запахом спирта. Сердце зачастило.       – Лука?        Не разуваясь, она бросилась на кухню, но обнаружив там пустоту, рванула в комнату. Луку она застала вальяжно, настолько позволяло его состояние здоровья, раскинувшимся на постели с медленно тлеющей сигаретой в руке. Рядом виднелась пепельница, но седые хлопья оседали на край простыни. Натюрморт на приставленной к кровати табуретке тоже удручал – пустой стакан и открытая бутылка алкоголя сомнительного, судя по запаху, качества. В дешёвых напитках Маринетт не разбиралась и вникать в этот вопрос не планировала.       – Лука! – она всплеснула руками и почувствовала, как желудок скручивался в узел от тошнотворных запахов. – Зачем? И… где ты раздобыл это?       – Думала, я курить брошу, если ты все сигареты от меня спрячешь? Даже Джул разрешает!       Он не удостоил Маринетт взгляда, а продолжал смотреть в одну точку на потолке и, демонстративно вытянув руку, стряхнул пепел прямо на пол. Искра погасла, но оставшийся чёрный след и запах палёного красноречиво подсказали, что до большой беды оставалось чуть-чуть. Маринетт решительно шагнула вперёд и выхватила сигарету. Воспротивиться Лука если и хотел, то не успел.       – Ты что творишь? – он злобно сверкнул глазами.        – Это я должна тебя спрашивать, что ты творишь! Откуда это? – Маринетт перешла на крик.       Лука отвернулся, показывая, что отвечать не собирается. Маринетт повертела початую бутылку в руках. Портвейн. На запах совершенно гадкий, на вкус, скорее всего, тоже. Благо, отсутствовала она недолго, и пригубить он успел немного. Хотя, как знать, сколько спирта нужно расшатанной психике, чтобы рухнуть окончательно...       – На место поставь, – озлобленно рыкнул Лука.       – Где ты это взял? – отчеканила Маринетт, проигнорировав просьбу. – В жизни не поверю, что принесла Джулека.       – Кто ты мне, чтобы я отчитывался?       Диалога вновь не сложилось. Маринетт нутром чуяла, что за показной агрессией Луки спрятано что-то иное, но сделать ничего не могла. Сближаться было рискованно. Впрочем, вряд ли этот день после ссоры с Альей и выходки со спиртным мог стать ещё хуже. Маринетт присела на краешек постели, намереваясь если не получить ответы, то донести свои мысли.       – Я не желаю тебе зла, – робко начала она. – Я не судья и не палач. Я человек, ещё не лишившийся способности чувствовать. Мне больно за тебя. Позволь помочь.       – И без твоих душещипательных речей тошно, – прохрипел Лука в ответ. – Мне плохо. Отвратительно! Херово! Как ещё сказать, чтобы ты поняла?       Мелкие подрагивания пальцев, что Маринетт заметила ещё утром, разрослись до крупной дрожи, что охватила всё тело: тряслась рука, протянутая вперёд, чтобы выхватить бутылку, стучали зубы, точно в комнате гулял ледяной ветер, подрагивали веки и краешки рта. Выбрасывая из дома алкоголь, Маринетт не учла одну важную вещь – организм, насквозь протравленный спиртом, уже не мог существовать без пьянящего допинга.        – Дай сюда.        Лука приподнялся и снова попытался дотянуться до заветной бутылки. Дрожь усиливалась. Маринетт стало по-настоящему страшно оттого, что Лука мог потерять над собой контроль в любую секунду, но уходить из комнаты она себе запретила.       – Дай! – охрипшим голосом рявкнул он.       – Л-лука, не надо. Д-давай врача вызовем, – прозаикалась Маринетт, медленно сдвигаясь к стене и мысленно отчитывая себя за то, что так затянула с решением вопроса терапии. – Т-тебе помогут.       Лука выглядел ужасно и наверняка чувствовал себя так же. Тряслись и руки, и шея, и голова. Глаза налились кровью. Губы искривились и выцвели, будто из них выкачали всю кровь. Дыхание стало рваным, а из горла вырывались свистящие хрипы. Маринетт ещё лепетала что-то про лучшие в городе клиники и чудодейственные капельницы, но Луку интересовала только бутылка, зажатая в женских руках.       Той дозы алкоголя, что уже плескалась в крови, оказалось вполне достаточно, чтобы сорваться с тормозов. Ловушка с оглушительным лязгом захлопнулась. Маринетт заозиралась по сторонам, но помощи ждать было решительно неоткуда. Мелькнула запоздалая мысль – бежать, пока она не стала жертвой обезумевшего человека, чьё настроение теперь зависело от количества выпитого. Даже полностью парализованные ноги её мало успокаивали.       Лука подползал ближе. Маринетт уже не видела ничего, кроме собственного отражения в покрасневших глазах, безумная чернота которых вытеснила мягкую лазурь напрочь. Выбора не осталось. Собрав воедино последние крохи сил, разума и самообладания, она замахнулась. Бутылка, в которую вцепились побледневшие пальцы, оказалась как раз кстати. Думать о последствиях было некогда.       Впрочем, ничего не вышло. Лука, даже в состоянии адской ломки, оказался крепче и манёвреннее. Увернувшись от, казалось, неминуемого удара в висок, он заломил руку Маринетт. Бутылка с грохотом рухнула на пол. И всё закончилось.       – Дура! – гневно выкрикнул Лука, отпуская её. – Определись уже, ты помочь мне хочешь или добить меня!       Вместо того, чтобы пристыженно отвести глаза, она влепила ему хлёсткую пощёчину и схватилась за плечо, гадая, не заработала ли вывих.       – Ты напугал меня!       Страх за жизнь не отступал и планомерно подчинял себе тело. Теперь и Маринетт задрожала точно от морозного ветра. Лука окинул её снисходительным взглядом и бросил скомканное одеяло, которым прежде укрывал ноги. От шерстяной ткани пахло сигаретами, но Маринетт, даже не поморщившись, натянула клетчатое полотно на плечи и покосилась на разлитую по полу лужицу портвейна. Она правда хотела как лучше. И Лука, будь он чуточку трезвее, наверное, её благие намерения признал бы.        – Дай мне побыть одному…       Впервые его голос звучал не грубо. Он не источал ядовитое желание причинить боль. Лука вправду хотел тишины. Распознав искренность, Маринетт поднялась с постели и стянула с плеч одеяло.       – Оставь. Мне не холодно. Я уже давно ничего не чувствую.        – Лука… – сочувственно прошептала Маринетт. – Мне жаль…       – Стоп! – он прервал её очередную попытку заговорить. – Жалеть меня не надо. С этим я и сам отлично справляюсь. Давай, иди. Да не бойся, не спалю я тут ничего.        Маринетт на всякий случай спрятала зажигалку в карман и прикрыла за собой дверь, давая Луке шанс побыть наедине с собой и окончательно успокоиться.        Он не видел, но чувствовал, что далеко она не ушла. Да и едва уловимые шуршания подтверждали, что Маринетт не поплелась привычно на кухню, где обитала, а стояла, прижавшись к закрытой двери. И как бы сильно Лука ни отталкивал её, сколь бы глубокие порезы ни оставлял на её сердце обидными фразами, ему хотелось быть к ней ближе. Это была его Маринетт. Тот самый родной человек из прошлого, без мыслей о котором не проходил ни один день. Та самая смешливая девчонка, что металась из стороны в сторону, паниковала в поисках правильных решений и... иногда к великому сожалению ошибалась. Та самая, что не позволила ему быть рядом, когда переживала страшнейшую из своих ошибок. С большим трудом переборов головокружение и тошноту, он перевалился с края дивана в коляску и подъехал к двери. Он солгал, сказав, что уже давно ничего не чувствует. Изнутри грызла боль, но Маринетт об этом знать было вовсе не обязательно.       Передвигаться незаметно не выходило – выдавал скрип старого механизма. Секундой позже с другой стороны баррикад раздался тихий всхлип. Один – один. Колёса ударились о створку, но можно было больше не таиться. Лука подался вперёд, прижался к двери лбом и готов был поклясться, что Маринетт сделала то же самое. Какое нелепое единение. Какая безнадёжная попытка дотянуться друг до друга сквозь собственноручно возведённые преграды. Какая коварная насмешка судьбы. Или это был первый шанс сблизиться, по глупости едва не ускользнувший из рук? Тишину разрезал новый всхлип.        – Ну чего ты ревёшь? – хмыкнул Лука, мысленно ругая себя за костноязыкость.       Будь он на десяток лет моложе, сыграл бы. Спел бы. Теперь же... он всё потерял и наверняка осилил бы только самые простые аккорды, которыми владеет каждый мальчишка во дворе, хоть раз в жизни взявший в руки гитару.       Лука провёл ладонью по шершавому деревянному полотну. Пальцы уже давно загрубели, но он старался гладить нежно и бережно, словно касался не двери, а плавного изгиба на спине Маринетт. Руку обжигало, и он даже обрадовался этому странному чувству. Он снова начал ощущать хоть что-то кроме боли, и, казалось, впервые пожалел, что лишил себя возможности жить полноценно.       – Ты простишь меня когда-нибудь? – прошептала в ответ Маринетт.       Голос звучал снизу, и Лука понял, что не ошибся. Маринетт сидела на его уровне и возможно точно так же водила пальцами по двери, мечтая стереть в пыль препятствие.        – Мне не за что тебя прощать. «Ты же не виновата, что я так и не смог тебя разлюбить».       Маринетт всхлипнула снова и резко замолчала, словно сама себе зажала ладонью рот, чтобы не быть услышанной. Но Лука в рыданиях ничего постыдного не видел. По его щекам тоже текли слёзы. Настолько горячие, что он был уверен – на лице оставались выжженные дорожки. Подумать только, в детстве он верил в величайшую чушь, что мужчины не плачут. Но вот он – слабый и лишённый сил, рыдал у закрытой двери, за которой скрылась девушка, которую он так старательно прогонял все последние дни. Зачем? Неужели думал, что без неё и вправду будет легче. Почему готов был, ведомый воспалённым воображением, рухнуть с высоты шести этажей ради неё, а сейчас боялся всего лишь приоткрыть дверь и обменяться парой фраз?        «К чёрту всё!»       – Маринетт… – позвал Лука.       Но ответила ему вязкая тишина. Даже всхлипы прекратились. На мгновение подумалось, что всё случившееся – не более чем затянувшийся ночной кошмар, но скрежет инвалидной коляски быстро вернул в реальность.        – Маринетт!       Он выдержал ровно десять секунд тишины – десять гулких ударов собственного сердца, что отражались эхом от бездушных стен. На одиннадцатом ударе Лука потянул ручку на себя и обнаружил за дверью пустоту.       – Маринетт!       Он дёрнулся в сторону кухни, но и там его ждало разочарование. Прокричать её имя вновь он не успел – услышал приглушённый плеск воды из ванной, рванул туда и снова оказался под дверью, на этот раз запертой изнутри.       – Маринетт, – Лука тихонько поскрёбся, не найдя решимости на стук. – Маринетт… Я… полный кретин…       Сколько времени он провёл возле закрытой двери, проклиная себя на все лады, он не знал, а ругательства прекратил лишь когда на пороге появилась она. Без слёз, но с раскрасневшимися глазами и опухшим лицом. Наплакалась от души. Хотелось как в юности отдать ей свою рубашку, потрепать по макушке, протянуть чашку кофе и пообещать играть до тех пор, пока она не улыбнётся. Ничего из этого новый Лука себе позволить не мог.       – Если тебе правда будет лучше без меня, я уйду, – бесцветно проговорила Маринетт. – Но пообещай мне, что ничего с собой не сделаешь и будешь работать с доктором, которого я для тебя найду.       – В моей жизни не осталось ни единого смысла.       Он буравил взглядом тёмное пятно на обоях возле выключателя и понимал, что ничуть не драматизировал. Он вправду был жалок, безнадёжен и напрочь лишён будущего: не коснётся босыми ногами прохладной травы где-нибудь в парке под тенью каштанов, не зажмурится от софитов, слепящих глаза на сцене, не встретит у алтаря любимую женщину в белом платье. Ни одно из его желаний не сбудется, и повинен во всей этой разрухе один лишь человек.       – Лука! Пообещай! – осталась тверда в своих намерениях Маринетт. – Или я буду ходить за тобой следом всюду.       Она сжала кулачки, и эта её трогательная решительность не могла оставить равнодушным. Уголки губ дёрнулись, но не от напряжения и боли – от попытки улыбнуться. Красивая... Боже, до чего же прекрасной она была... Годы добавили ей женственности и изящества, и никакие слёзы не могли скрыть её прелестных черт. Что она тут забыла? Её место далеко отсюда. Так далеко, что Луке вжизнь не добраться и даже краешком глаза не подсмотреть.       – Я не хочу, чтобы ты себя наказывала. Ты достойна большего, чем возня с инвалидом.        – Меня наказываешь ты, когда просишь уйти.        Маринетт присела, накрыла руку Луки своей, постаралась унять дрожь в его пальцах, но на деле лишь сильнее затряслась сама. В кристально чистых синих глазах застыли новые слёзы. И всё равно она осталась самой прекрасной девушкой во всех существующих мирах. Да, её место вовсе не рядом с ним, но как отпустить, если едва живое сердце упрямо рвалось к ней?       – А если больше не… не попрошу? – болезненный спазм в горле мешал говорить, но Лука продолжал. – Даже не так. Если попрошу остаться? Или… хоть иногда приходить… Знаю, я болван, который взъелся на тебя ни за что. Знаю, я не заслужил счастья жить с тобой под одной крышей. И даже держать тебя за руку не имею права. А сегодня вообще доказал, что недостоин никакой помощи, но…       Лука высвободил пальцы, но лишь с одной целью – самому накрыть ладонь сидящей перед ним на коленях Маринетт. Она не сопротивлялась, но Лука как замер с полной грудью воздуха, так и боялся выдохнуть, чтобы не спугнуть её одним неосторожным движением. Он чувствовал себя одновременно нелепым идиотом, поверившим в чудо, и безбожным эгоистом, желавшим привязать к себе девушку, которую, не спутайся она с ним, ждал бы грандиозный успех. Но, главное, он чувствовал себя живее чем когда-либо. Даже физическая боль больше не казалась разрушительной. Она скорее подтверждала, что сердце ещё не прекратило биться. А раз билось, значит оставались шансы исправить хоть что-нибудь.       – Если попросишь остаться, куплю раскладушку, – она моргнула, и из-под ресниц сорвались слёзы. – Или хотя бы надувной матрас.       Увы, первые ноты ликования в трезвеющем сознании в эйфорию перерасти так и не смогли. Новая мысль молнией расколола душу на две части: если Маринетт останется, это будет приятно, но неправильно, прежде всего для неё самой. В погоне за поисками способов свести счёты со своей нелепой жизнью, в неутихающей борьбе желания избавиться от всех свидетелей своего жалкого существования и последних крох тёплых чувств Лука потерял главное – здравый смысл.       По факту обстоятельства играли против него. Маринетт хоть и позволяла держать себя за руку, оставалась чужой женой – супругой весьма успешного человека, если верить россказням общих приятелей. Её жизнь давно устаканилась и уже не грозила неприятными сюрпризами. Её наверняка ждали друзья и работа там, в далёком туманном Лондоне. У Луки с его нынешним финансовым состоянием не наскреблось бы денег даже на самый дешёвый билет. Маринетт пришлось бы отпустить, если не сейчас, то в обозримом будущем, и чем дольше она бы находилась рядом, тем больнее бы было разрывать заново плетущиеся нити от его сердца к её. Желая возможно в последний раз ощутить тепло заботливых рук, Лука притянул ладонь Маринетт к своему лицу и рискнул прильнуть к мягкой коже губами. Пахло чем-то едва уловимо сладким, и этот запах был гораздо приятнее шлейфа сигарет и недавно разлитого портвейна. Его окутывал божественный аромат счастья, которого он не заслужил.       – Я не брошу тебя, клянусь, – задыхаясь от слёз, прошептала Маринетт.       Но её обещание лишь усугубляло витающее в сжатом воздухе чувство горькой обречённости.       – Слишком высока цена, – отозвался Лука, согревая дыханием её ладонь.       – Позволь мне решать…       Маринетт перехватила его руки и почувствовала, что огонь в её груди, который пылал в юности, не угас полностью и теперь начал разгораться с утроенной силой.