Это была любовь

      В Лондоне всё казалось чужим. Чужие звуки, запахи, лица… Даже здешний воздух был настроен враждебно. Туманная дымка противно липла к коже. Волосы, ещё пару часов назад идеально приглаженные, теперь распушились и торчали во все стороны. Похожий беспорядок творился и в душе. И если на недочёты внешности можно было смело махнуть рукой, то с ноющей болью в груди справиться не удавалось. Неужели Маринетт всерьёз поверила, что смогла сродниться с этим серым, мрачным и каким-то меланхоличным, несмотря на показную живость, городом? Улицы, что когда-то её завораживали, теперь отталкивали. Она вернулась сюда другим человеком: и внешне – строгие силуэты и каблуки остались в недалёком прошлом, уступив место расслабленному оверсайзу, и уж тем более внутреннее – на смену деловой леди пришла другая Маринетт, знавшая, что есть кое-что более ценное, чем бесконечные рабочие проекты и деньги-деньги-деньги.        Несколько часов дороги не слишком утомили, но она всё равно чувствовала себя порядком разбитой и прекрасно понимала, в чём дело. Она ещё не ступила толком на британскую землю, а уже ничего не могла поделать с отчаянной тоской по Луке. Дотянуться бы сейчас до его лица, услышать перебор гитарных струн и почувствовать на своей щеке его дыхание... Славные мечты... Наверняка и он лелеял похожие. Не придумав ничего оригинальнее, Маринетт вытащила из сумочки телефон и сделала селфи на фоне здания вокзала. Адресат получил снимок с короткой припиской: «скучаю». И стало самую малость спокойнее.       Такси быстро домчало её до особняка, который теперь язык не поворачивался назвать родным местом. Её домом была тесная квартирка Луки, явно требующая ремонта и смены обстановки, а никак не это здание, от которого за пару километров веяло шиком. В поезде и такси удавалось кое-как сдерживать волнение, но теперь, когда над ней нависал громоздкий фасад, нервы расшалились окончательно. Хотелось воспользоваться правом на слабость и сбежать, но Маринетт старательно наступала себе на горло и душила трусливые порывы. Она обязана была поставить жирную точку и открыть чистый лист, историю на котором они будут писать вместе с Лукой.       Они столько всего уже преодолели вместе. Сплошная чёрная полоса осветилась сначала робкими, а затем уверенными лучиками света. Ей оставался лишь один шаг в одиночестве. Следовало собраться, чтобы сделать его и окончательно разогнать тьму. Рука, сжимавшая ключи задрожала, и Маринетт спрятала связку в карман. Прежде чем открыть дверь в старую жизнь, она сделала для Луки ещё один снимок. Получив в ответ целующий смайл, она перешагнула через порог, чтобы столкнуться лицом к лицу с тем, от чего сбежала.        Дом встретил её тишиной. Маринетт не удивилась. С чего бы Джозефу менять привычное расписание и отвлекаться от важных вопросов ради несчастной подписи в документах на развод? Что ж, такой расклад её вполне устраивал. Она вряд ли отныне сможет чувствовать себя здесь комфортно, но хотя бы вещи упакует без лишних глаз. План действий в голове родился быстро. Никаких сложностей, хитростей и многоходовок – перевести дыхание, позвонить Луке, собрать одежду, которая точно подойдёт для её нынешнего ритма жизни в Париже, и не забыть про личные документы, а уже завтра, когда все юридические формальности будут улажены, посетить клинику, куда Маринетт втайне от Луки отправила результаты его обследований. Картина его состояния и перспектив виделась весьма цельной и скорее пессимистичной, но она не простила бы себя, если бы упустила шанс получить ещё одно мнение.        С первым пунктами плана Маринетт справилась быстро. Лука ответил мгновенно, точно сжимал телефон в руках ожидании звонка. Держался он, судя по бодрому голосу, молодцом, а день намеревался посвятить единственному, что его радовало в разлуке, – гитаре. Отвлекать его от этой замечательной затеи долгими разговорами она не стала, но, едва завершив вызов, набрала сообщение, короткое и прямолинейное, без слащавых фраз и невыполнимых обещаний – просто попросила не скучать по ней слишком уж сильно. Лука ответил, что постарается, если её это порадует.       Запланированный сбор вещей прошёл даже быстрее, чем Маринетт могла предположить. Стоило ей зайти в гардеробную и оглядеться, как стало ясно, что сей пункт из плана на день можно смело вычёркивать. Она погладила руками бесчисленное множество полок, вешалок и чехлов и осознала, что все её наряды подходили или для работы в офисе, или, причём по большей части, для торжественных выходов в свет. Она вытащила платье наугад, приложила синий бархат к телу, вспомнила, как красовалась в нём в театре перед коллегами, и вгляделась в отражение. Наряд ей категорически не подходил. Из зеркала смотрела иная Маринетт – девушка с усталым, чуть встревоженным, но горящим взглядом и ярко-голубой бунтарской прядью у лица. Вешалка с платьем заняла привычное место в гардеробной, а в чемодан в итоге отправились разве что несколько любимых свитеров и брюк.       – Так даже проще, – сама себе сказала она, застёгивая замок. – Меньше тяжестей тащить.       Но удовлетворением от быстрых сборов Маринетт насладиться не успела. Это в личной гардеробной она знала каждый уголок и чувствовала себя в своей стихии. Документы же хранились в кабинете, где в редкие выходные частенько пропадал Джозеф. Вздохнув, она направилась именно туда.       Маринетт и раньше не испытывала от здешней обстановки вдохновения, а теперь так вообще предпочла бы схватить нужные папки и убежать прочь, но какие-то неведомые, непреодолимые силы заставляли её закрыть глаза на страхи и бесцельно бродить от окна к столу и обратно. Видимо, не просто так все мало-мальски важные вопросы Джозеф обдумывал здесь, а не за обеденным столом, в постели или на балконе. Атмосфера чудесным образом способствовала мыслительному процессу. В голову сами собой начали сыпаться идеи: продать баснословно дорогой роллс-ройс здесь, а не тащиться на этой совершенно не маневренной громадине в Париже, купить Луке гитару, раз уж чемодан оказался не таким и тяжёлым, заглянуть в офис и попросить рекомендательное письмо, которое бы открыло немало дверей уже во Франции…        Маринетт задумчиво закусила кончик большого пальца, тем самым одёрнув себя. Довольно сторонних рассуждений. Прежде дела. Она уверенно ринулась к полке, где хранились её личные документы, потянула за уголок своей папки – единственной розовой среди общей консервативности в серых оттенках, но совершенно случайно подцепила ещё одну. Влезать в конфиденциальные дела Джозефа она не собиралась и уже хотела убрать бумаги на прежнее место, как взгляд выцепил логотип клиники, куда часто наведывался её супруг, перманентно заботясь о собственном здоровье. Последние события заставили Маринетт иначе взглянуть на медицину в целом, поэтому она, сглотнув вязкую слюну от накатившей волны тревоги, вытащила документы и разложила их по столу.       Ей доводилось лицезреть многочисленные выписки Луки, и они выглядели иначе. Сейчас перед Маринетт оказался договор, составленный на целых семи страницах. Штамп медицинской организации не давал ошибиться – Джозеф заключил его с клиникой, но здесь не было ни знакомых табличек с результатами обследований, ни прикреплённых снимков – лишь пункты текста, первые строки которого были написаны сухим юридическим языком и никакого представления о сути документа не давали. Она плохо понимала, зачем вообще читает чужой договор, но не могла отогнать мысль, что он неспроста угодил в её руки. Шестое чувство било тревогу. Вдоль позвоночника побежала холодная струйка пота, и внезапно стало нечем дышать. Маринетт наугад пролистала несколько страниц и принялась вглядываться в строчки, выискивая знакомые слова. И находила…       – Повреждение спинного мозга... Травма позвоночника... Реабилитация... – бормотала она, плохо понимая, что происходит. – Что?.. Что всё это значит? Чья... реабилитация?..       Руки задрожали. Тишина сменилась мерным шумом в ушах, лишившим шанса расслышать гул приближающихся шагов и шорох открывающейся двери.        – Много успела прочесть? – грянул за спиной звучный мужской голос.       Маринетт его слишком хорошо знала, чтобы с кем-то перепутать. Да и вряд ли в дом мог войти чужой человек, поэтому оборачивалась она уже без удивления, но с распухшей от роя вопросов головой.       – Джозеф?..       Дрожь под его неизменно строгим взглядом усилилась. Маринетт, почувствовав себя преступницей, пойманной на месте преступления, разжала пальцы, и листы, испещерённые медицинскими терминами, с тихим шелестом легли к её ногам.       – Ч-что это? – совершенно нелепо прозаикалась она.       – Предварительный договор с клиникой, – Джозеф спокойно озвучил вполне очевидный факт и даже позволил себе короткую усмешку.       – Но… зачем тебе? Здесь же про…       – Это не для меня. Если бы я пришёл чуть позже, ты наверняка изучила бы каждую буковку и вникла в детали. Но, судя по твоему растерянному виду, суть тебе открылась. Речь о реабилитации после травм спинного мозга и паралича. Как видишь, я уверенно стою на ногах, в отличие от...       – Не продолжай.       Маринетт присела и принялась лихорадочно собирать разлетевшиеся по полу листы воедино, но руки плохо слушались. К ней присоединился Джозеф. Он, действуя неспешно, спокойно и выверенно, навёл порядок за считанные мгновения и потянул пока ещё официальную супругу за локоть, чтобы она поднялась. Маринетт, в моменте приняв помощь, поспешила высвободиться из хватки, неловко шагнула назад и упёрлась в стол. Она успела разглядеть его руки. Безымянный палец по-прежнему украшало обручальное кольцо. В голову взбрела дурацкая идея спрятать свои ладони за спиной, чтобы Джозеф не увидел её украшение. Именно это тонкое колечко сейчас держало её на плаву, и она сжала нагревшийся от тела металл пальцами свободной руки.       – Не стану томить, раз уж ты сама схватилась за нужные бумаги. Это, – он взмахнул стопкой листов, – шанс твоего калеки на достойную жизнь. Возможно, единственный.       Джозеф произносил слова настолько буднично, будто рассказывал о сегодняшней погоде, а не о перспективах живого человека с поломанным телом и судьбой. Маринетт стало дурно. Что за интриги здесь плелись? Откуда ему стало известно о Луке и его травмах? И главное – какую цену придётся заплатить за столь заманчивое благо?       – Я оплачу счёт, – продолжал Джозеф. – И перелёт тоже. В клинике уже ждут непростого пациента и, – он едко хмыкнул, – мои деньги.       – Но… Зачем это тебе?       – Считай это деловым предложением, выгодным каждой из сторон. Твой несчастный пьяница получит шанс на восстановление, я сохраню брак, а ты удовлетворишь своё желание нести пользу обществу.       Маринетт почувствовала, что земля медленно уходила из-под ног, но вовсе не от меткого комментария о её сострадательности, не от упоминания Луки, да ещё и в столь пренебрежительной манере, нет. Голова пошла кругом от одной единственной фразы – Джозеф намеревался сохранить брак и сообщил об этом в тот день, когда она, скрепя сердце, оставила Париж и своё сердце в этом городе и приехала в Лондон, чтобы поставить решающую подпись в документах.       – Ты... – Маринетт кое-как собрала растекающиеся мысли, – хочешь, чтобы я осталась возле тебя, а взамен...       Она замолчала, не найдя сил произнести очевидное, но ей и не потребовалось говорить. Лицо Джозефа на секунду омрачилось горькой усмешкой, но быстро вновь обрело завидное спокойствие, и он продолжил посвящать супругу в собственные планы, которые рушили всё, что она успела построить.       – Конечно, я бы предпочёл, чтобы ты оставалась со мной из-за других чувств, но вы, женщины, такие жалостливые существа... Ты не оставила мне выбора. Итак, твой мученик с гитарой отправляется на реабилитацию в золотые руки врачей, я оплачиваю всё, что требуется, и даже больше, а ты забываешь ту дурь, что вбила себе в голову.       – Но врачи – не боги, – пролепетала Маринетт.       – Не боги, – эхом отозвался Джозеф. – Но деньги не открывают двери разве что в рай. Подумай, я даю этому несчастному шанс, который ты никогда не дашь. Может, на ноги он и не встанет, зато не заработает осложнений, которые приведут его на больничную койку, а то и на тот свет лет этак через... – он пощёлкал пальцами, – десять... Может, даже пять?..       Она поверить не могла, что всё происходило взаправду. То, что Джозеф играючи окрестил деловым предложением напоминало ей жуткую манипуляцию, если не шантаж. Ей было мерзко даже оттого, что она позволила себе выслушать его речи. Он же продолжал возвышаться над ней, поражая полнейшей невозмутимостью.       И всё же пришлось признать, что реабилитация, о которой говорил Джозеф, ей была не по карману, а Луку могла если не приблизить к возможности снова увидеть мир с высоты собственного роста, то во многом облегчить участь. А дальше... Как знать?.. Быть может, он созрел бы для операции, а там уже вступал в игру его величество случай. Вот только цена... И чёрт с ней самой, что пришлось бы до конца дней лицезреть человека, вмиг ставшего ненавистным, и делить с ним ложе, уверяя окружающих, что в их семье царит идиллия. Дьявол с этой сокрушительной ложью! Но Лука... В молчаливые рассуждения ввинтился острой резьбой фрагмент из памяти, где он шептал ей, разомлевшей от поцелуев и засыпавшей накануне отъезда сюда, что не хочет ходить, лишь бы она оставалась рядом. Не жертва ли это?..       Если Джозеф желал посеять в душе сомнения, он более чем преуспел. Теперь чувство долга не тянуло Маринетт обратно в Париж к прикованному к инвалидной коляске Луке, а вынуждало перебирать в голове все возможные комбинации, пытаясь вычислить наиболее благоприятный исход. По плечу ли ей такая задача? Она обещала быть рядом, и он расцвёл у неё на глазах, снова обнажив перед ней уязвимое сердце. Он желала помочь ему встать на ноги, но финансово не потянула бы и малую часть того, что предлагал сейчас супруг. Любое её решение расценивалось сейчас как предательство, а вся сложившаяся ситуация выглядела злобной насмешкой судьбы.       – Мы можем обойтись и без развода, как видишь, – Джозеф побарабанил пальцами по столешнице, – сохранив добрую репутацию любящих супругов.       Маринетт бы предпочла не видеть, но факты были слишком упрямы, чтобы взять и закрыть на них глаза. Расторжение брака влекло за собой почти полную потерю средств. Щедрое предложение Джозефа не делало её наследницей миллиардов, но и впрямь открывало перед Лукой двери. Экзоскелет, операция, о которой говорил Эршель... Да кто она такая, чтобы отбирать этот шанс? Но неужели нет иного выбора, кроме как остаться замужней лондонской леди ради денег? Кто же знал, что рано или поздно это отвратительное ощущение продажи себя нагонит её... Маринетт, как бы ни выглядела со стороны, соглашаясь на брак с весьма успешным и обеспеченным мужчиной, меркантильной и корыстной себя не считала. Она и вправду верила, что испытывала одну из форм если не любви, то хотя бы смеси привязанности и уважения. Сейчас хотелось содрать с себя кожу и вывернуться наизнанку от одной лишь мысли, что ей придётся предать чувства Луки. Сложно. Слишком сложно. Она прикрыла веки и сжала кончиками пальцев переносицу.       – Подумай как следует. Я готов закрыть глаза на твой побег и никогда об этом инциденте не вспоминать. В нашей жизни не изменится ничего.       Более утомлять Маринетт разговорами Джозеф не намеревался и покинул кабинет, оставляя её слушать в оглушающей тишине редкие удары собственного сердца. Вся решительность, весь запал мигом растворились, превратив целеустремлённую женщину, которая готова бороться с трудностями, в мелко дрожащее существо, снова оказавшееся на перепутье. В коридор Маринетт выходила на подкашивающихся ногах.       «В нашей жизни ничего не изменится», – звенело у неё в ушах. Нет. Поздно. Так нельзя. Слишком сильно изменилась она сама.       Она надеялась хоть немного успокоиться на балконе, разглядывая город, но ничего не выходило. Тревога медленно подчиняла её себе. Где-то в доме ожидал её окончательного вердикта Джозеф. Далеко отсюда в Париже сочинял новые мелодии Лука. Как бы всё сложилось, не будь он парализован? Молчал бы тот самый голос совести, что вынудил Маринетт остаться в Париже. Она бы так ничего и не поняла про свои настоящие чувства, а если бы и поняла, то запретила бы сердцу любить. Сломленного Луку было… жаль?       – Что вообще может быть хуже жалости? – она одёрнула сама себя.       Нельзя жалеть! Нужно… любить. И идти за своей любовью. Это уже заговорил голос сердца. Не было выбора, но выбор и не был нужен. Не существовало правильных решений. Были лишь решения удобные для одних и печальные для других. Не тратя больше ни минуты на размышления, Маринетт, прижав поплотнее к груди папку с документами, побежала в гардеробную за собранными вещами. Джозеф нагнал её уже в холле, когда она, чертыхаясь и тяжело дыша, стаскивала по ступенькам вниз чемодан. Не таким и лёгким он оказался. Надо было вообще бросить всё!       – Куда ты? Документы ещё не подписаны.       Маринетт остановилась в двух шагах от дверей. О каких документах речь? На развод или... реабилитацию Луки?       – В отель, – она прокашлялась. – Мне есть над чем подумать.       – Это всё ещё твой дом, – прямолинейно напомнил Джозеф. – И в одной из его спален всё ещё твоя супружеская постель.       Порыв покинуть особняк после обдумывания виделся скоропалительной идеей, но и делать вид, что ничего сверхъестественного не произошло, Маринетт тоже не могла.       – Предпочту гостевую, – пробормотала она, покладисто отпуская ручку чемодана.       – Выбор настолько тяжёл, что ты ещё думаешь над моим предложением? – строго спросил Джозеф.       – Да.       Она снова погружалась в ложь. К чему думать, если решение уже пришло? Разве что выгадать часок-другой тишины.       Маринетт обосновалась в одной из безликих комнат второго этажа. Обстановка, приближенная к гостиничной, неплохо отрезвляла. Она ни на секунду не сомневалась, что находилась в чужих стенах. Дом, куда рвалось сердце, терпеливо дожидался её в Париже. Осталось лишь собраться с мыслями, поставить подпись, переложить дальнейшую ответственность на юриста и шагнуть в иную жизнь.       Она уже приготовилась найти Джозефа, когда её отвлёк тихий писк телефона. Долго гадать, кто отправил сообщение не пришлось. Маринетт знала, что это Лука, чувствовала его на каком-то невидимом для остальных уровне. Она была бы рада даже нескольким строчкам, но её ждал сюрприз – Лука отправил видео. Маринетт, справедливо решив, что лицезрение его лица придаст уверенности, поудобнее устроилась на кровати и запустила запись.       После недолгого шуршания и пары покашливаний из динамика полилась мелодия. Маринетт угадывала редкие знакомые аккорды, но в целом звучание казалось новым. Сердце забилось чаще от мысли, что Лука закончил произведение и поспешил поделиться с ней, не дожидаясь её возвращения. Маринетт слушала, закусив до боли костяшки пальцев и не шевелясь, то возвращаясь в беспечное прошлое, то утопая в мечтах о счастливом будущем, неизменно совместном, где её замечательный спутник-музыкант баловал бы её по утрам кофе с корицей и невесомо расцеловывал её виски и руки. Очнулась она, только когда Лука закончил играть и заговорил:       – Как видишь, я плодотворно провёл время. Надеюсь, и у тебя всё хорошо.       Густой бархат его голоса въедался под кожу, пронизывал насквозь и вытаскивал наружу отголоски боли, что таилась где-то в глубине и не давала дышать полной грудью.       – Я хотел тебе кое-что сказать ещё перед отъездом, да струсил. Ты и так это знаешь. Просто обстоятельства прежде были дурацкие. Ещё хотел позвонить, но побоялся тебя отвлекать. Поэтому так, – Лука едва заметно пожал плечами и похлопал по корпусу гитары. – Я люблю тебя, Маринетт. И очень жду твоего возвращения.       Запись закончилась. Маринетт стиснула телефон с потухшим экраном в пальцах, прижалась к стеклу губами, словно могла сквозь бездушный аппарат дотянуться до Луки.       – Я тоже тебя люблю, – пронзительно прошептала она в пустоту.        И пообещала сама себе, что обязательно скажет эти слова вживую, сразу как только переступит порог квартиры Луки. А пока... пора завершить начатое.       Она плохо понимала, что происходит, когда шагала на налитых свинцом ногах на поиски Джозефа, почти ничего не видела перед собой, кроме его холодных, отстранённых глаз и бумаг, разложенных по столу, с трудом разбирала, что он говорил ей. Кажется, пожелал удачи и выразил надежду, что её решение не станет самой большой ошибкой для всех троих, погрязших в этой печальной истории. Но нет. Ошибкой было бросить Париж и отвергнуть лучшего на свете человека, толкнув его тем самым в бездну отчаяния, жадно распростёршую объятия. А сегодня?.. Маринетт чуть сильнее сжала ручку, чтобы точно попасть в нужную строку на листке. Сегодня она зачёркивала старое, чтобы построить новое.       – Просто расписаться? – уточнила она.       Джозеф коротко кивнул. Это конец. Но держалась Маринетт неплохо. Даже ручка в руках больше не дрожала и не выскальзывала из мокрых ладоней. Подпись вышла на редкость уверенной, даже твёрдой, словно принадлежала самому спокойному из всех людей мира. Она провожала бывшего супруга совершенно непробиваемым взглядом и чувствовала, что дышит без перебоев. Мерзко стало как только за спиной захлопнулась дверь гостевой спальни.        Она уселась в кресло, медленно раскачивалась из стороны в сторону, прижавшись коленями к груди, и до крови кусала нижнюю губу. Пальцы, что пару минут назад поставили решающую точку в лондонской главе жизни, теперь замёрзли и почти не слушались, хотя в комнате было тепло. Даже душно. Маринетт кое-как пересилила себя, поднялась и открыла окно, но ворвавшийся в спальню свежий воздух сделал только хуже. Теперь вся кожа покрылась мурашками, а от назойливых звуков чужого города захотелось заткнуть уши.        Темнело. Силуэты предметов в комнате расплывались и норовили слиться в одно огромное нечёткое пятно. Рука потянулась к выключателю, но безвольно повисла, отказавшись исполнять команду. Накатила столь беспощадная волна слабости, что Маринетт не в силах была сопротивляться. Чтобы не съехать по стенке вниз и не распластаться по полу, пришлось буквально заставить себя сделать два жалких шага обратно в сторону кресла. Если бы она могла душой отделиться от физической составляющей, непременно бы подтолкнула собственное тело вперёд.       Оказавшись в кресле, Маринетт снова подтянула колени к груди и ткнулась в них лбом, но справиться с нарастающей мигренью это, конечно же, не помогало. Все попытки хоть каплю улучшить самочувствие оказались тщетными. Маринетт даже решила, что к ней вернулся пресловутый бумеранг за разбивание чужих сердец и жизней.        По-хорошему стоило собрать себя воедино и уйти из теперь уже точно чужого дома прочь – в отель, в аэропорт, на вокзал, да хоть просто на улицу, но шевелиться было физически больно. Маринетт знала, что могло бы помочь ей почувствовать себя лучше. Превозмогая пульсацию в висках, она дотянулась до телефона и открыла переписку с Лукой. Если признание по старинке было бы написано на листке, она затёрла бы его до дыр, а так пришлось без конца нажимать кнопку «плей» и слушать-слушать-слушать… Забываться в бархатном голосе. Терять себя и снова находить.        «Я люблю тебя», – говорил Лука с экрана, и Маринетт смахивала со щёк бегущие градом слёзы.       «Я люблю тебя», – повторял его голос, и Маринетт сгибалась пополам от режущей боли, что чудом не затрагивала сердце.       «Я люблю тебя», – звучало раз за разом, и Маринетт с трудом сдерживала в груди отчаянный крик.       – Я люблю тебя, – теперь шептали её искусанные в кровь губы. – Забери меня из этого кошмара.       Маринетт знала, что никто на её зов не откликнется, и всё равно продолжала шептать. Стены давили, превращая гостевую спальню в настоящий ад – логово дьявола, хотя ещё пару часов назад казались пусть и не оплотом спокойствия, но хотя бы островком безопасности в огромном чужом доме. Маринетт сползла с кресла на пол и принялась колотить кулаками по паркету, будто это бестолковое безумство могло хоть как-то облегчить её участь. С ней никогда прежде не случалось столь масштабных истерик, даже когда она, испугавшись Луки, что едва не поднял на неё руку в хмельном бреду, лила слёзы в ванной, даже когда пыталась примириться с его безнадёжным положением, на деле продолжая хвататься за придуманные собой же спасительные ниточки.        Темнота обволакивала, но ничуть не притупляла боль. Маринетт отчаянно боролась то с дрожью во всём теле, то с приступами тошноты, то с омерзительным шумом в ушах. Она молилась, чтобы уставшее тело поскорее сдалось в лапы сна, но подсознание её не щадило. Скорее даже издевалось, подсовывая жуткие картинки, что легко воспринимались как болезненная реальность. Сквозь закрытые веки она видела Луку, но он больше не повторял слова признания в любви, сжимая в руках гитару. Он молча разглядывал горизонт, сидя на самом краешке крыши в секунде от полёта вниз. И Маринетт знала, что крылья за спиной не раскроются.       – Нет, – прошептала она. – Не надо… Не надо…       Луч света разрезал кромешную тьму. Это вспышкой мелькнула мысль о невозможности происходящего. Лука наверняка уже отдыхал от долгого дня без неё. Вряд ли бы что-то кардинально изменилось сию секунду, но Маринетт захотелось хоть как-то выйти с ним на связь. Она нащупала телефон. Пальцы плохо слушались, буквы плясали перед глазами, но Маринетт смогла набрать одно-единственное сейчас важно слово.       «Скучаю».       Телефон на удивление быстро разразился звуком ответного сообщения. Лука не поленился, не постеснялся и не побоялся отправить текст на полэкрана, но взгляд Маринетт вырывал разве что отдельные фрагменты, которые не задерживались в памяти, как бы сильно ей этого ни хотелось.        Маринетт понятия не имела, сколько времени провела, блуждая по закоулкам иллюзорного недружелюбного мира. Густая темнота за окнами уже начала редеть, уступая место новому дню, а она так и не смогла уснуть. Истерзанный видениями мозг подкинул последнюю идею – добрести до бывшей супружеской спальни, где совершенно точно в аптечке хранилось на экстренный случай снотворное. Раздумывать над этой идеей было некогда, да и вряд ли бы Маринетт сейчас приняла во внимание хоть какой-то аргумент против. Не остановило её ни то, что прежде она не испытывала проблем со сном и снотворного не принимала, ни то, что в спальне явно расположился Джозеф. Прокрасться бесшумно она даже не пыталась, а шла, как получалось, по стенке, едва передвигая налившиеся свинцом ноги и периодически останавливаясь, чтобы помассировать виски. Если Джозеф и проснулся от шуршания в тумбочке, Маринетт этого не заметила. Слишком много сил потратилось, чтобы отыскать нужные таблетки и не сойти с ума окончательно от непрекращающегося шума в ушах.       Время она не засекала и как долго провозилась в бывшей спальне, не знала. Казалось, что целая вечность прошла, прежде чем удалось вернуться обратно в гостевую комнату, сжимая в пальцах заветную упаковку – призрачный шанс на спокойный сон.       Мелкая дрожь не прекращалась. Первая таблетка выпала из рук и укатилась куда-то под кровать. Вторую постигла та же участь. Маринетт сильнее сжала блистер и смогла наконец отправить таблетку в рот. Жадный глоток воды омыл потрескавшееся горло, но облегчения не принёс. Маринетт рухнула головой на подушку и зажмурилась, ожидая, что станет легче. Увы, только что принятое снотворное ситуацию не исправило, разве что тошнить начало сильнее. И она, уже плохо отдавая себе отчёт в своих действиях, отправила в рот ещё пару таблеток.        Мир, уже успевший озариться рассветными лучами, снова погрузился в беспросветный мрак, а Маринетт с головой окунулась даже не в сон – в забытье.        Пробуждение вышло жёстким. В виски точно вонзались спицы. Мир вокруг вращался, не позволяя оторвать голову от подушки. На грудь словно упала бетонная плита. Из горла вырывались хриплые вздохи. Всё, что смогла Маринетт, – глухо простонать и вяло подвигать пальцами на руках.       – Не шевелись. Скоро врач будет.       Мужской голос прогремел одновременно близко и далеко. Джозеф. Это совершенно точно был Джозеф.       Маринетт начала потихоньку приходить в себя, первым делом подумав, что не желает связываться ни с какими врачами, как бы паршиво она себя ни чувствовала.       – Не надо, – проскрипела она странным, осипшим, будто не своим голосом. – Кофе выпью и буду в порядке.       Но Джозеф уходить из гостевой спальни не спешил.       – Попытаться покончить с собой снотворным ещё более глупо, чем сбежать в Париж, не сказав мне ни слова. Как тебе в голову такое пришло?       Маринетт приподнялась на локтях и разлепила веки. Она чувствовала, что организму нужно больше отдыха, но Джозеф говорил какие-то дикие вещи. Пришлось растолкать саму себя и разобраться, что происходит.       – Что? – Маринетт поднялась чуть выше и пару раз шумно вдохнула. – Я не… не пыталась… Я хотела уснуть…       Джозеф пошуршал перед её растерянным лицом полупустым блистером.       – Ну, и скажи на милость, сколько ты приняла?       – Я… не помню… – Маринетт потёрла лоб с такой силой, что оставила на коже красные полосы. – Две… Может три… Или четыре…       – Хватило бы одной! А на твой вес, так и половины!       Суровость Джозефа начинала досаждать. Маринетт вообще не понимала, почему он стоял возле её постели, настаивал на врачебном осмотре и контролировал, сколько таблеток она приняла. Её личные дела не должны были его заботить. Но размышления о поведении бывшего супруга пришлось отложить. Всё внимание привлекло к себе окно. За шторами простиралась темнота, разрезаемая лучами городских огней. Маринетт хотела подскочить к окну, чтобы убедиться в реальности происходящего, но в глазах помутнело.       – Сколько я спала?        – Если отключилась сразу после того, как вломилась ко мне, то часов восемнадцать. Надо было проследить за тобой ночью. Я же наивно решил, что ты всего лишь погрузилась в мысли и сидишь тут обиженная на весь белый свет.       – Нет! – воскликнула Маринетт.       Глупая попытка переспорить красноречивые обстоятельства заставила Джозефа фыркнуть, но Маринетт его эмоции не волновали. Мало того, что она пропустила встречу с врачом, так ещё и опоздала на все поезда до Парижа, а Лука… Лука должно быть перебрал все мыслимые и немыслимые причины её задержки. Маринетт заозиралась, насколько пульсирующая головная боль и подкатывающая к горлу тошнота позволяли вертеться по сторонам.       – Что-то потеряла? – уточнил Джозефа.       – Да… телефон… – ответила Маринетт, не почуяв в голосе подвоха. – Оставляла же тут где-то…       – Этот?       Маринетт смогла лишь пару раз растерянно хлопнуть ресницами, глядя, как Джозеф спрятал её телефон в кармане пиджака.       – Что? Как? Зачем?       – Вредно тебе сейчас в экран таращиться. Верну, когда врач подтвердит, что ты в порядке.       Зря Маринетт беспечно понадеялась на благополучный исход, зря поверила, что авторитарный в бизнесе мужчина будет мягким в семейных делах, зря позволила ему взять все организационные вопросы на себя. Тогда, глядя на мучающегося от боли Луку, она решила, что доверившись Джозефу, у неё получится сэкономить драгоценное время. А она угодила в ловушку.       – Верни, – прохрипела Маринетт. – Я думала, мы всё решили. Ты отпустил меня…       – Как в твоих мыслях всё просто однако!        – Джозеф, я не хочу проблем. Отдай. Пожалуйста.       Маринетт вправду верила, что сможет до него достучаться. Она с трудом села и вытянула руку вперёд в надежде получить телефон обратно. Будь Лука здоров, наверняка бы уже рыскал по Лондону, а пока только этот жалкий аппарат сокращал километры между ними.        – Не хочешь? Но создаёшь их на каждом шагу! Ты думала, всё останется тайной? Пара жалких газетёнок уже рискнули закинуть на первую полосу мою фотографию. Как ты думаешь, мне понравилось читать материал, где говорилось, что меня бросила супруга ради покалеченного пьянчуги? Это твоя благодарность?        – Ты мог… попросить дать опровержение, – промямлила Маринетт, не до конца понимая, в чём именно её вина.       Стало страшно. Даже затуманенное лекарством создание предупреждало об опасности, невидимой внешне, но ощущаемой изнутри. Злобный, ледяной взгляд Джозефа пугал гораздо сильнее пьяного Луки, замахнувшегося бутылкой. Лука виделся потерявшимся – беспомощным человеком, достигшим дна, никак не находящим сил оттолкнуться и оттого воспринимающим в штыки любые попытки наладить контакт. В руках Джозефа была власть. Над тысячами подчинённых и над Маринетт. И её рвение доказать собственную независимость, казалось, не меняло ровным счётом ничего. Напротив, вместо попыток переосмыслить возможные ошибки, что привели к краху семьи, он возвёл деспотичность в абсолют – апофеоз жестокости, что наконец открылся.        – Я мог закрыть редакции к чертям! Но даю тебе последний шанс одуматься.       – Ты не сможешь удерживать меня силой.       Маринетт неверяще мотала головой, но понимала – Джозеф сможет. И он наглядно доказал это, оставив её в спальне одну. Щелчок замка прозвучал как выстрел.        – Открой! – заколотила она по дверям. – Так нельзя!       – Я не монстр, Маринетт, – донеслось с другой стороны. – И не собираюсь удерживать тебя против воли как пленницу. Просто отдохни тут до прихода врача. И не глупи.       Маринетт не верила ни единому слову. Тяжёлые шаги человека, который решил, что в его власти распоряжаться чужими судьбами, она слышала сквозь возобновившийся и уже осточертевший шум в ушах. Она умоляла саму себя сосредоточиться, но балансировала в шаге от краха. Джозеф забрал телефон, лишив её связи с Лукой, и запер дверь, ограничив перемещения даже по дому. Ей осталось разве что вкушать всю «прелесть» передозировки снотворным. Возможно, врачу всё же стоило показаться, но сейчас Маринетт заботило другое. И даже не посягательства Джозефа на её свободу. Чёрт с ним с разводом. Плевать на брошенный в холле чемодан. На телефон тоже плевать. На скучающий в гараже роллс-ройс тем более. Где-то далеко совершенно точно сходил с ума от одиночества Лука. И это было единственным, что имело значение.       План созрел в голове моментально. Не мучайся Маринетт от головной боли, возможно, придумала бы что получше, безопаснее и надёжнее, но затуманенный разум и желание поскорее услышать признание в любви вживую, а не с экрана, толкали на безрассудства. Маринетт зашнуровала кеды, перебросила ремешок сумки через плечо, распахнула окно и влезла на подоконник.       Наверное, самым логичным и правильным чувством сейчас должен быть страх, но сил бояться уже не осталось, да и Джозеф мог спохватиться в любой момент. Маринетт думала лишь об одном – о том, что каждый преодолённый метр был огромным шагом к Луке навстречу. Мысли, что совсем недавно он сам бросился с высоты шести этажей с одной предельно ясной целью, она усиленно гнала прочь. Здесь было всего два. Сущий пустяк для девушки, отчаянно рвущейся на свободу из цепких лап чужой жизни.       Стиснув зубы, Маринетт прыгнула вниз и даже испугаться толком не успела, насколько быстро всё произошло. Приземлилась она удачно – на относительно мягкий газон и на обе ноги сразу, сгруппировалась, разве что ладони немного испачкала. Действовала она чистом адреналине и на дом даже не оглядывалась, а бежала вперёд, в плохо освещённую часть территории. Её ждала ещё одна преграда, теперь уже в виде забора. Если бы она росла пацанкой, то наверняка бы лазала через подобные в детстве, но её растили в лучших девичьих традициях. Чтобы вскарабкаться вверх пришлось сильно постараться. Ладони вспотели и норовили соскользнуть вниз. Хотелось нецензурно выругаться или просто закричать во всю глотку от беспомощности, но Маринетт старательно ползла, позволяя себе разве что тихонько пыхтеть. Перевела дух она лишь на самом верху, но слишком долго настраиваться на решающий рывок времени не было. Высота была гораздо меньше, чем на предыдущем прыжке, но удача решила отвернуться. Маринетт скорее не прыгнула, а просто полетела вниз, не удержавшись на узкой перекладине, и больно рухнула щекой на асфальтовую дорожку, зато в ноздри наконец ударил желанный запах свободы.       Жалеть себя было некогда. Наспех отряхнувшись от пыли, она зашагала в сторону оживлённой улицы, чтобы поймать такси до аэропорта. Ждать первого утреннего поезда показалось опасной затеей. Если Джозеф и бросился бы в погоню, то точно первым делом обыскал бы вокзал, а так у Маринетт оставалась призрачная надежда на какой-нибудь жутко неудобный стыковочный рейс, который позволил бы замести следы.