Это была любовь

      Лука повертел ладонью, подставляя её на свет под разными углами, и нахмурился, углядев среди чёрного глянца на ногте указательного пальца светлую проплешину. Если отвести руку подальше и опустить пониже, то никаких дефектов не виднелось, но он, не слишком довольный собой, потянулся за салфеткой и жидкостью для снятия лака. Кажется, это будет шестой переделанный палец. Сносно для всех десяти с учётом, что руки давным давно отвыкли от маникюра.       – Всё ведь хорошо, – зазвучал тонкий, самую малость обеспокоенный женский голос.       – Нет, Роуз, – Лука вернул мягкую улыбку своей гостье. – Тут просвечивает.       Он стёр неудачный слой, помахал ладонью в воздухе, высушивая поверхность, и снова взялся за кисточку. От напряжения пришлось даже незаметно прикусить кончик языка, а чтобы рука случайно не дрогнула – задержать дыхание. Первый мазок полусухой кистью вышел робким, второй чуть более смелым, третий чётким и стремительным.       – Другое дело, – удовлетворённо отметил Лука. – Теперь главное ничего не трогать.       Бездонные глаза Роуз просияли. Неужели она довольна как слон только лишь оттого, что брат её избранницы снова обзавёлся лаком для ногтей? Впрочем, сам он не хотел заморачиваться. Попробовал и понял, что в пятнадцать махать кистью легче, да и на шероховатости, проплешины, пузырьки и сколы было плевать с высокой колокольни. Но Маринетт, завидев чёрный цвет на кончиках пальцев, застыла и старательно прятала слёзы, закрывшие её ясные глаза влажной пеленой, а потом тихонько всхлипывала у него на плече. Она бормотала что-то про Либерти, гитару, медиатор и сорванный киносеанс, а после, уже перестав шмыгать носом, заявила, что маникюр будет отлично смотреться в кадре. Ох уж эта затейница, вынудившая его перебирать струны на камеру! Как она там?       Если бы Луку лет этак в шестнадцать спросили, что он умел делать лучше всего, он бы ответил – играть на гитаре и ждать. Жизнь подкинула ему шанс проверить, не растерял ли он ценных навыков, а заодно на практике удостовериться, что месье Бернар не зря получал зарплату.       Вчерашний первый день ожидания дался относительно легко. Маринетт отправляла сообщение за сообщением и транслировала сквозь слова на экране неприкрытую нежность. Он знал, что ей там не до развлечений и не смел ни о чём просить, но сердце его взметалось ввысь, стоило ему увидеть её милые черты на фото. Он будто вместе с ней преодолевал километры под стук колёс, с ней ожидал такси на площади возле вокзала, с ней в нерешительности переминался на крыльце её бывшего дома. Ему хотелось быть рядом по-настоящему: держать за руку, позволять утыкаться лбом в его плечо, как она любила делать, подбадривать словом, взглядом, улыбкой и... поцелуем. Уму непостижимо... Он мог целовать Маринетт. Не по-дружески мазать сжатыми сухими губами по её щеке, а ласкать долго, сладко и тягуче... по любви. По его огромной всепоглощающей любви которой хватило бы не то что на двоих – на весь шар земной.       Быть рядом физически Лука не мог, потому старался компенсировать своё отсутствие с невиданной прытью, точно ему снова заветные шестнадцать и он хочет во что бы то ни стало добиться расположения лучшей девушки на всём белом свете. Он не выпускал телефона из рук, боясь опоздать с ответом даже на жалкую минуту, сам посмеивался над романтической чепухой, которую ей отправлял и никак не мог понять, когда в нём проснулось это ребяческое желание приправлять слова смайликами. Как тут не посмеяться?.. Разве способна горстка пикселей, что сложилась в крошечное красное сердечко, передать весь тот спектр чувств, что расцвёл сейчас там, где, как самому Луке казалось, осталось лишь пепелище?       Зато музыка могла. Вот уж действительно лучший лекарь. Не в пример светилам медицинских наук. И раз уж пальцы снова уверенно сжимали гриф, душа сроднилась с мелодичным звучанием, а в мыслях начали воплощаться будто живые образы, Лука принялся играть. Сначала он просто перебирал струны в надежде скоротать хоть сколько-нибудь минут из разрушительной одинокой бесконечности, но сам не заметил, как ухватился за тоненькую нить вдохновения. Он сжал её так же сильно, как держал пальцы Маринетт за пять минут до прибытия такси, что умчало её на вокзал, и начал творить.       Мелодия лилась, наполняя пространство звенящей магией. Лука иногда сбивался, чуть путался, на ходу перестраивал вязь аккордов, но не останавливался ни на миг. Сквозь прикрытые веки он видел синие глаза, и они вели его за собой. Звучала та самая мелодия, которую он задолжал их обладательнице.       Он не занимался ничем подобным прежде, но был уверен, что абсолютно прав, когда выискивал удачный ракурс, чтобы разместиться в кадре с гитарой. Маринетт должна была услышать её сразу после рождения и поймать то первое ощущение восторга, которым упивался автор. Это её мотив, на который чуть позже обязательно лягут слова. Пока же никаких толковых рифм на языке не вертелось, и Лука, не боясь показаться банальным, произнёс для начала пару дежурных фраз, а потом выложил то, что жило в его сердце. «Я люблю тебя», – проговорил он, заглядывая в камеру, и пообещал, что обязательно повторит эти слова, когда сожмёт её ладони и заглянет в её глаза.       Ночь подарила крепкий сон, словно сжалилась над Лукой, заведомо зная, что впереди, совсем рядышком, притаились новые испытания. К утру сегодняшнего дня стало тяжелее. Свежесваренный кофе, что вплёлся в ежедневную круговерть, казался безвкусным. Рецептуру никто не нарушал: и зёрна те же, и помол, и та же щепотка корицы с ложечкой сахара с маленькой горкой... Не было лишь мимолётного поцелуя в щёку.       Разлука накладывала отпечаток. Луке до дрожи в пальцах хотелось коснуться милого лица и услышать родной голос, но всё полетело под откос, стоило ему взять в руки телефон. Маринетт будто пропала: не оставила ни единого сообщения, не появлялась онлайн со вчерашнего вечера и на звонок не ответила. Лука, проклиная себя за беспомощность, раз за разом набирал её номер и слушал гудки. Ждал. О нет, он не разучился ждать. Гудки сменились механическим бесстрастным голосом, сообщающим, что абонент недоступен, но Лука не сдавался. Ведь не могло же случиться ничего плохого или… непоправимого? Не сейчас. Не после воссоединения с возлюбленной спустя десять лет ледяного одиночества. Нет, надо было просто взять себя в руки. У Маринетт там наверняка ворох разномастных забот, к тому же не слишком приятных. Нельзя отчаиваться.       Вместо того чтобы снова и снова жалеть себя, прокручивая в голове ужасные сценарии, Лука принялся готовиться ко встрече с Маринетт. Он мало что мог, но желание увидеть сияние её улыбки стирало любые преграды. Да и помощь неравнодушных людей никто не отменял. Так на пороге и появилась Роуз, с подачи которой полчаса назад в квартире, впервые за долгие годы, поселился сладко-терпкий цветочный аромат. Охапка бессовестно красивых роз, которую она привезла, с трудом влезла в ту самую вазу, что Лука не позволил Маринетт отправить в мусор вместе с остальным хламом. Розовые лепестки в точности повторяли оттенок румянца, что загорался на её щеках каждый раз, когда она смущалась, и стало ясно, что и он, и Лавьян попали в точку.       – Нежные какие... А запах... – Роуз даже пришлось привстать на цыпочки возле стола, чтобы вдохнуть аромат цветов поглубже. – Ей понравится.       Сложно было спорить, но Лука грустно вздохнул. Так себе вышел романтик. Пустой кошелёк не слишком способствовал флористическим изыскам.       – Я верну тебе долг, – он уткнулся взглядом в пол, потому что смотреть на Роуз было стыдно.       – Я возьму деньги обратно, только когда ты станешь популярнейшим в Европе музыкантом с баснословными гонорарами, – предельно сурово, насколько позволяли её добродушные черты, заявила она.       Лука даже улыбнулся в ответ на смелое заявление и на миг забыл о волнениях. До баснословных гонораров ещё далеко, неплохо было заиметь хотя бы обычные. Впрочем, выкатываться на сцену на коляске ведь не запрещено... Да и кто знает, куда заведёт затея Маринетт с каналом и соцсетями с её-то рвением?       – Ты меня услышал? – Роуз прищурилась.       Был ли в этом мире человек светлее? Она умела вселять уверенность, обескураживала добротой и, что особенно ценил Лука, как никто верила в их с Маринетт союз. Может, её незамутнённому предрассудками и злобой взгляду всегда открывалось чуть больше чем другим?       – Да, – кивнул Лука, понимая, что влезать даже в шутливый спор с Роуз себе дороже и проще подыграть. – Верну деньги вместе с билетами на свой концерт. Придержу для вас лучшие места.       – Вот это другое дело! – воскликнула Роуз и кивком показала, что довольна раскладом. – Во сколько Маринетт вернётся? Моя помощь ещё нужна?       – Ближе к ночи, – ответил Лука. – Но ты беги. Дальше я сам справлюсь.       План был прост как всё гениальное, ведь если забить время до отказа всякими пустяковыми делами, то пролетит оно со свистом, а уж если снова поймать волну вдохновения, то Лука и глазом моргнуть не успеет, как Маринетт уже появится на пороге с хорошими новостями. Он, полный энтузиазма, вытащил из шкафа охапку футболок и принялся их складывать в идеально ровные стопочки, изредка поглядывая на тревожно молчащий телефон. Потом он расставлял чашки на кухне так, чтобы глаз радовался, затем раскладывал ложки ровными рядками и на чёрный экран косился уже каждые пять минут, дальше взялся было за старенький блокнот, пожелтевшие листы которого пестрели набросками схем аккордов и рисунками авторства Маринетт, да так и застыл, вцепившись пальцами в потрескавшийся кожаный переплёт. Она снова не ответила на звонок, а он чувствовал, как противно ныло в груди. Он уже и забыл, как страшно бывает, когда изнутри подтачивает боль такой силы, которой невозможно противостоять.       Время тянулось медленно и норовило полностью застыть на месте. Ночью Лука вполне предсказуемо не сомкнул глаз. Он тянулся к гитаре, но струны вырывались из-под деревенеющих пальцев, прислушивался к шорохам в ожидании, что в одинокий холод квартиры шумно ворвётся Маринетт, но не разбирал знакомых шагов и был готов рассыпаться на куски. Всё не могло закончиться вот так...       Утро Лука, хмурый и разбитый, провёл у окна, оперевшись локтями о подоконник и буравя пространство перед собой невидящим взглядом. Ему не хотелось ни пить, ни есть, ни говорить с Роуз и Джулекой, попеременно обрывавшими телефон, даже дышать, разве что курить самую малость. Он бы проводил солнце к небосклону, оставаясь неподвижным, если бы на третий день его заточения в одиночестве не раздался звонок в дверь.       Лука даже решил было, что ему почудилось, но трель, немало растревожащая тоскующее сердце, повторилась. Затем ещё и ещё. За ней последовал стук – осторожный, деликатный, будто прощупывающий обстановку. Потом в замочной скважине тихонько звякнул ключ. Лука напрягся и выехал в прихожую ровно в тот момент, когда дверь распахнулась, и в квартиру вошла девушка, которую он предпочёл бы забыть.       – Марин?       Он снова видел иссиня-чёрные пряди, что обрамляли лицо, чуть раскосые синие глаза, хрупкую фигуру, тонкие руки, но... не вершилась магия. Как он мог поверить, что, выбрав копию, убедит себя, будто она подарит ему если не счастье, но спокойствие? Почему не учёл, что постоянное напоминание о потере настоящей Маринетт будет ежеминутно раздирать старые раны? Неужели вот так по-идиотски решил, что станет ближе к своей любви?       Запоздало мелькнула мысль, что стоило поменять замки дабы избежать нежеланных вторжений, а ещё лучше честно попросить вернуть ключ, который Марин по обыкновению у себя хранила. Несомненно, проще закрыть глаза и отгородиться от прошлого стеной, но ведь не могли же даром пройти десятки часов психотерапии. Лука бы справился – уж точно бы смог донести, что непреклонен в своём желании поставить гигантскую жирную точку в былой истории.       – Ты один?         Вопросительная интонация в голосе Марин звучала скорее как условность. Она будто знала, что застанет Луку в одиночестве, и он съёжился под её взглядом оттого, насколько больно и страшно ему было в очередной раз признавать этот факт. Он один, чёрт возьми! Один... Маринетт, которая должна была вернуться накануне, пропала с радаров, а он... как последний идиот трезвонил недоступному абоненту и даже начинал подумывать, не стоило ли вместо заученной наизусть комбинации цифр набирать номера лондонских больниц.       Марин обвела глазами прихожую. На секунду на её лице мелькнула тень удивления, которую она быстро попыталась погасить наигранной, как Луке показалось, улыбкой. Ещё бы, Маринетт потрудилась на славу. Здесь больше не громоздились непонятные мешки и коробки, не пахло затхлостью, спиртом и сигаретами. Стену украшали фотографии, которые они вместе выбирали и любовно с трепетом оформляли рамками. Взгляд уткнулся в один из старых снимков. Маринетт тогда с раскрасневшимися щеками хохотала до слёз, когда, запутавшись в собственных ногах, едва не уронила Луку во время репетиции. Он выкрутился и поймал её так эффектно, что Роуз даже предложила провернуть нечто похожее во время выступления.       Он горько усмехнулся воспоминаниям. Как оказалось, в их жизни было полно милых моментов без капли драмы. Как она там? Где она? Что с ней? Откровенно потухшими глазами Лука посмотрел на бывшую супругу. Единственное, чего он сейчас хотел, – зажмуриться, а разлепив веки заново, увидеть другое лицо.       – Я не ждал гостей, – пробормотал он. – Извини.       – В прошлый наш разговор ты был более приветлив, – Марин чуть склонила голову.       Стало чудовищно стыдно. В груди кольнуло от воспоминаний об их прошлой встрече, не случись которой, ставить пресловутые точки было бы проще. Глядишь, и всё, что прежде казалось союзом, просто покрылось бы слоем пыли, обветшало, осыпалось и развеялось по ветру. Но Лука дал слабину и обрёл новый повод себя ненавидеть.       На его звонок Марин среагировала мгновенно, точно прогуливалась под окнами или ожидала от него сигнала за углом дома. Готовая расшибиться в лепёшку ради него Маринетт отправилась за покупками в обществе Альи, а он поступил как полнейшая сволочь, достигшая дна, – взял да и позвал Марин, жалуясь в телефонную трубку, что ему невыносимо тяжко и он готов снова подойти к черте, если не получит хотя бы каплю спиртного и не сделает одну крохотную затяжку. Спустя пятнадцать минут она, немало растерянная и даже удивлённая, уже топталась на его пороге, не решаясь начать разговор. И не пришлось. Молча вырвав из рук принесённые по его просьбе сигареты и выпивку, Лука просто вытолкал бывшую супругу за дверь. Свинство, за которое нет ему прощения.       Следом вспомнились ещё более страшные картинки: разбитая бутылка, разлитый портвейн и трясущаяся в панике бледная Маринетт, загнанная им, злым и потерянным, в угол. Вспомнились и её сладко пахнущие мягкие руки, и шершавое полотно двери, сквозь которое он пытался дотянуться до неё. Уголки глаз защипало. Захотелось снова вытащить пачку, но уже не ради никотинового спокойствия – чтобы затянуться разок и затушить сигарету о собственное запястье. Какой же он болван!       – Я не настроен на разговоры. Прости, пожалуйста, – выдавил из себя Лука, стараясь оставаться вежливым.       Марин впору было удивиться ещё больше. Не пьяный, не с похмельем, не сыплющий ругательствами Лука давно не представал пред её взором. Его плачевное состояние выдавали лишь глаза, и он упрямо отворачивался, разглядывая то стену, то пол, то собственные руки со шрамами, которые Маринетт уговаривала перекрыть татуировками, уверяя, что рисунки на теле будут смотреться ничуть не хуже чем чёрный лак и яркие пряди. Ещё предлагала сделать пирсинг. Где же она?       – Тебе плохо? – спросила Марин, явно не желавшая покидать коридор. – Как тогда? А это, – она зашуршала пакетом, – поможет?       Лука безошибочно разглядел силуэт бутылки – верный путь на дно, откуда он едва-едва начал выкарабкиваться, хватаясь за руки Маринетт, которые оказались такими же тёплыми, как и раньше, а ещё на удивление крепкими. Вот они бы сейчас помогли. Одно лишь касание, один жест, один взгляд на тонкие пальчики...       – Это, – Лука скривился, – мне больше не нужно. Да, я один. И хочу быть один. Прости, если мои слова звучат грубо.       Он надеялся, что искреннего извинения хватит, чтобы снова погрузиться в тишину, преисполненную томительного ожидания. Лука не лгал. Никогда не лгал. Он не клялся в любви, когда позволил Марин обосноваться в его жизни, и честно предложил разойтись, когда понял, что ничего путного из попытки быть вместе не выйдет. Как дом рассыпается без фундамента по кирпичику, так и семья, где нет незримой любовной связи, рушится под натиском времени. Лука знал, что пойдёт на илистое дно, где завязнуть и остаться навсегда – дело пары минут, но не хотел никого тащить следом за собой. Он мог быть груб, мог быть агрессивен, мог забыть о том, сколько сил Марин вложила, чтобы вернуть его в строй. Он с самого начала понимал, что усилия окажутся напрасными. Подарить ему новую надежду могла лишь та, что когда-то едва не растоптала его сердце.        – Не трать время, – продолжил Лука, глядя на неподвижно застывшую Марин. – Меня не нужно вытаскивать из ямы.       От этой наивной показушной полуправды его самого коробило. Впереди ждал долгий тернистый путь наверх, к свету, но пройти его хотелось за руку с Маринетт, раз уж она и вправду оказалась не плодом воображения.       – А выглядишь так, будто очень даже нужно, – парировала Марин.       Бутылочное стекло жалобно звякнуло, когда она пристроила принесённый пакет в уголок. Лука потёр висок. Решимости указать на дверь он в себе не нашёл, и Марин своевольно шагнула вглубь квартиры.       – Ты понятия не имеешь, что мне нужно и чем я живу, – Лука вынужденно отъехал назад.       Он плохо понимал, что происходит. Аппетита не было, со вчерашнего дня кусок не лез в горло, и именно сейчас Лука явственно ощутил последствия голодания – голова кружилась так, что стой он на ногах, рухнул бы. Пальцы сжали спасительные подлокотники. Среди мельтешения чёрных пятен он успел углядеть ещё раз фотографию на стене и лицо бывшей жены, отчего-то обеспокоенное. Она опустилась на пол, как делала Маринетт, и Луке захотелось взвыть от отчаяния. Он отвернулся, лишь бы не видеть чужих глаз. Уж лучше бы всё поскорее заволокло этим проклятым туманом.       – Тебе больно? Плохо? Она... оставила тебя? – на предплечье легла холодная рука, и Луку затрясло. – Сколько зла она тебе причинила. Что ж ты так убиваешься по ней?       Лука сглотнул и сильнее вцепился пальцами в подлокотники. Внутри закипала пугающая злоба от осознания, что брошенные Марин слова могли оказаться правдой. Что тогда? Что, если Маринетт не вернётся уже никогда? Ведь у её задержки могло быть лишь две причины: она или переосмыслила свою жизнь и сделала выбор в пользу комфорта, или... попала в беду и нуждалась в помощи. Лука не знал, чего страшился сильнее. Да где же проклятые сигареты?! Или... Он скосил взгляд на пакет с бутылками. Наверняка тот самый портвейн, который он привык лихо заливать себе в глотку. Тот самый эликсир, перекрывающий путь к нежеланной реальности. Неужели снова пришло время терять себя в забытьи?       – Всю свою жизнь я любил её одну, – проговорил Лука.       Голос его звучал отчётливо, ведь каждый звук был истинным и искренним, но грудь разрывала чудовищной силы боль. Он любил, и любовь эта снова и снова резала ножом.       – Любил… – эхом повторила Марин. – Но, посмотри, до чего она тебя довела!       И Лука, сам не понимая зачем, повиновался: взглянул на собственное отражение в зеркале и увидел глаза глубоко любящего человека, что находился на грани отчаяния. Он вспомнил себя на больничной койке в палате с вечно спёртым воздухом и удушливым запахом лекарств, вспомнил себя на подоконнике, пьяного, одинокого и совершенно не желавшего жить. Но не Маринетт, нет, – он сам себя довёл до столь плачевного состояния.       – Сколько раз я просил тебя не приходить больше? – Лука наконец оторвал взгляд от отражения и посмотрел на Марин, старательно прогоняя образы, что уже против его воли возникали в голове.       По-хорошему просил, по-плохому прогонял... Её будто не волновали ни официальные бумажки, подтверждающие, что их семьи больше нет, ни снятые обручальные кольца, ни разные фамилии взамен одной. Она приходила и приходила... Приносила продукты, протирала пыль, проветривала комнату и гладила Луку по голове. Он притворялся, что спал, лишь бы не ввязываться в конфликт. А потом и сам перестал понимать, зачем она мучает себя. Уют превратился в хаос, сочувствие – в злобу. Марин пришла вновь. Её упорство было лишним и отзывалось сейчас лишь раздражением. Лука развернулся спиной к дверям и гостье в надежде на понимание, но она, вопреки его ожиданиям, уходить не собиралась.       Что-то изменилось – он чувствовал это научившимся биться заново сердцем. Прежде Марин скользила среди остовов разрушенных планов и надежд невидимой тенью и не пыталась лишний раз дёргать Луку, что топил безответную любовь в литрах дешёвого алкоголя. Она была молчаливой спутницей, готовой стерпеть и пренебрежение, и унижение. Чего ради? Очевидно, сегодня Марин подошла к краю, и вместо того, чтобы смиренно прикрыть за собой дверь, нагнала Луку и накрыла ладонью его плечо. Это касание вышло более уверенным чем прежнее.       – Что ты… – от неожиданности Лука не сразу смог собрать слова в связную фразу. – Что ты делаешь?        – Она оставила тебя, – громко, отчеканивая каждое слово, проговорила Марин, – но я – нет. Я с тобой! Ты слышишь? Я здесь. И я пытаюсь спустить тебя с небес на землю!       Её голос звучал пронзительно и бил хлыстом с такой силой, что хотелось напрочь лишиться слуха. Лука зажал уши руками, но Марин точно не видела желания отгородиться от неё. Она сильнее сжала плечо. Вторая её ладонь прошлась по щеке. Пришлось напрячься до последней клеточки, чтобы не позволить женской руке повернуть голову. Лука отказывался слышать голые факты, льющиеся из чужих уст. Ему стало настолько не по себе, что зубы от дрожи застучали. И зачем он вообще впустил её в свою жизнь? Лучше от их сомнительного союза никому не стало. Марин никогда не виделась плохим человеком. Она как могла тянула его из болота, но заменить Маринетт ей было не по силам. Сейчас её руки хотелось бесцеремонно сбросить с плеч, а после уехать, закрыться, остаться в плену одиночества и ожидания пусть хоть на целую вечность.       – Я тебя не оставлю, – продолжала Марин, поглаживая Луку по щеке. – Я помогу.       Он дёрнулся, словно заполучил пощёчину, а не мягкое прикосновение. Да, чёрт возьми, удар, которым наградила его перепуганная Маринетт, был куда приятнее. Неужели так сложно прочесть его эмоции без слов? Неужели снова нужно говорить, объяснить и гнать прочь? Лука вздохнул, стискивая челюсти и сжимая пальцы в кулаки. Марин определённо не заслуживала ссоры.       – Поможешь? Тогда зачем ты это принесла? – Лука кивнул в сторону пакетов, взывая к разуму, но уже с трудом сохраняя спокойствие. – Я только выбрался из этого дерьма. Маринетт меня вытащила. Ты хочешь загнать меня обратно?        – Услышь меня! – проигнорировала вопросы в свой адрес Марин. – Забудь ты про неё! Она не вернётся.       Лука закусил щеку изнутри и едва не прорычал, когда боль захлестнулась волной бессильной злобы. Что Марин вообще себе навыдумывала? К чему эта жуткая ложь? Маринетт не могла не вернуться. Ведь не могли же её поцелуи ничего не значить. Он чувствовал. Он верил. Он… жалел, что не мог подняться на ноги и побежать ей навстречу.  Знать бы ещё куда бежать. Почему этот проклятый серый Лондон не отпускал её домой, к нему – к мужчине, что снова попросил её принять кольцо и получил греющее душу согласие?       Лука уверовал, что давным-давно растерял всякую чуткость, зачерствел и заржавел, но сердце с появлением в его, казалось бы, пропащей жизни Маринетт ожило. Теперь чтобы отстоять своё право быть рядом с ней, приходилось снова отталкивать другую. На трезвую голову это оказалось гораздо сложнее нежели в забытьи, и было бы не так страшно, если бы Лука на собственной шкуре не убедился, что тотальная невзаимность может обернуться попыткой оборвать жизнь. Удачной или нет – не известно.       – Забудь... – протянула Марин. – Но я буду рядом. Хочешь, чай сделаю? Или... обед? Что ты хочешь на обед?       Она не прекращала тараторить, сыпать вопросами, накидывать ненужные варианты, но Лука молча смотрел в одну точку, не находя в себе сил ни принимать заботу, ни отказываться от неё. Он медленно падал в бездушный вакуум. Именно таковой и виделась дальнейшая жизнь с погасшим светом. А что, если он и не выбрался из бездны, а все эти чудесные дни рядом с Маринетт ему всего лишь... привиделись? Но нет же, раз Марин вела речи о ней, значит, она существовала в самом деле, и её видели и Роуз, и Джулека, и мама... Но тогда... Мысль оборвалась. Дальше логика рушилась.       – Откуда ты вообще знаешь, что она была здесь и уехала? Вы же не пересекались, – задался вопросом Лука и тут же озвучил предположение, от которого внутренне содрогнулся сам. – Ты… следила?       – Сложно было не заметить, – тихо проворчала Марин в ответ. – Да и подруга твоей сестры что-то слишком много на себя взяла, когда попросила меня не навещать тебя больше.       Теперь в каждой фразе, что слетала с губ бывшей супруги, сквозила обида. Она по-прежнему придерживала Луку за плечи, а он отчётливо чувствовал холод. Озноб, от которого он с таким трудом отогрелся под нежными руками Маринетт, снова сотрясал поломанное тело. Роуз... Чуткая Роуз верила в них с самого начала и всячески отводила беду... Не смогла...       – Ты никогда не говорил, что я на неё похожа... – Марин отпустила Луку и подошла к стене с фотографиями. – Вживую сходство ещё очевиднее.       – Ты понятия не имеешь, какая она, – отрешённо проговорил он, держа в памяти синие глаза, глядящие на него с той самой любовью, о которой он грезил с юности.       – Да нет же, – Марин коротко усмехнулась. – Довелось взглянуть, когда она заявилась сюда впервые. Что такого она с тобой сделала, раз ты вышел в окно на следующий день?       – Её здесь не было, – процедил сквозь зубы Лука. – Мы встретились уже в больни…       Он осёкся, перебирая в памяти с трудом сохранившиеся мгновения. Идеально убранная квартира… Записка с короткой подписью… Сладковатый шлейф незнакомых духов… Неужели? Нет. Нет-нет… Нет же! Но факты упрямились, заставляя Луку принять очевидное – в тот роковой день Маринетт была у него дома. И эта она очистила жилище от скверны. Она заботливо укрыла его одеялом. Так вот откуда взялся этот милый сердцу голос, что поманил шагнуть с подоконника…       – Что ей тут делать? Её жизнь там, – продолжала Марин.       Теперь Луке казалось, что она откровенно над ним насмехалась. Или это сама судьба в обличье бывшей жены обнажила болезненную истину? Но размышления пришлось прервать. Ему показалось, что он услышал своё имя. Кто-то звал его. Нет, не кто-то. Его звала Маринетт. И голос её звучал так же отчётливо, как в тот день, когда он бросился из окна с одной лишь разницей. Маринетт была настоящей и несла спасение. Лука в это верил.       Он ринулся вперёд, совершенно позабыв, что прикован к коляске. Мысли смешались. Он видел точно вживую будущее, о котором когда-то мечтал: счастливую Маринетт, прячущую лицо под белой фатой, себя в свете софитов, толпу, скандирующую его имя, и ясные синие глаза среди безликой массы чужих людей. Видел и летел вперёд.       Чуда не случилось. Фантазии угасли, физическая боль отрезвила, и Лука обнаружил себя лежащим на полу. Сквозняк издевательски шевельнул его чёлку. Пальцы сами собой сжались в кулак, и он уже замахнулся, чтобы вложить в удар патологическую бессильную злобу, но взгляд упёрся в пыльные женские кеды.       – Маринетт... – только и смог прошептать он.       Ошибки не было.       – Что... происходит?  – отчеканила она, стойко игнорируя одышку от бега по лестнице.       Она обхватила упавшего Луку за плечи и вперила взгляд в его гостью – ту самую, что в день рождения Роуз, сама того не ведая, открыла для неё двери не только в мрачный подъезд, но и в жизнь старого друга. Беспокойство тут же сменилось смесью удивления и раздражения. Марин... Она запомнила имя. Но почему эта Марин нервно прятала руки за спину и мялась у стенки, когда он сжимал кулаки, лёжа на холодном полу возле входной двери?       – Что с тобой? – засуетилась Маринетт, бросив разглядывать гостью. – Упал? Больно? Давай помогу.       – Я… услышал тебя…       Луке как обиженному ребёнку хотелось плакать, но он стискивал зубы всё сильнее, запрещая себе эту противную слабость. Он потянулся рукой, желая коснуться Маринетт и точно убедиться, что перед ним не плод его воображения. Она же отчего-то старательно отворачивалась и прятала половину лица за спутавшимися волосами.       – А вот и виновница всех несчастий! – как гром среди ясного неба цокнула языком Марин.       Не звучала больше в её голосе забота, не таилось ни капли желания помочь, поддержать и направить. Лука слышал язвительную обиду. Маринетт – нечто, близкое к зависти.       – Послушай, – заговорила она, чуть поправив волосы, но не убирая их от щеки. – Марин, верно? Не к месту сейчас ссоры.       – Да что ты вообще делаешь к месту?!       От визгливого женского крика теплота, заставлявшая глаза Маринетт светиться при виде Луки, растворилась. Радужки будто покрылись ледяной коркой. Не её одну нагнало прошлое. Вышло так, что друг без друга они оба были уязвимы. Но теперь-то ничто не должно помешать им быть вместе. Никто. Маринетт, аккумулируя в себе решительность, поднялась на ноги и помогла Луке сесть в коляску.       – Когда в следующий раз сбежишь? – не унималась Марин.        Лука никак не мог понять, что за бес вселился в бывшую жену, которая даже при его беспробудных запоях не позволяла себе истерик. Она шагнула вперёд, задев Маринетт плечом. Та едва удержалась на ногах – пошатнулась, неловко взмахнула руками и угодила пяткой по пакету в углу. Бутылки с грохотом упали, одна из них прокатилась по полу, пока не встретила преграду в виде противоположной стены. Сознание озарилось вспышкой. Маринетт уже видела такую этикетку и вряд ли бы что-то перепутала.       – Ты… – она ткнула пальцем в Марин, задыхаясь от гнева, – ты… притащила это пойло! Зачем? Чтобы таким гнусным способом привязать его к себе? Это же… низко!       Поступок выглядел отвратительным настолько, что даже собственные злоключения враз померкли. Нет, это нельзя было спустить на тормозах. Маринетт силой дёрнула её за рукав и утянула за дверь на площадку, подальше от глаз Луки.       – Убери руки! – воспротивилась Марин.       Сжатые в тонкую линию губы и нахмуренные брови выдавали её злость, дрожащие пальцы, которые она слишком поздно спрятала в карманы, – страх. Маринетт же думала лишь о Луке: о его упорной борьбе за нормальную жизнь, пусть и на инвалидной коляске, за жизнь, где есть место любви – к ней самой, к музыке, но никак не к старым калечащим привычкам.       – Зря вернулась, – зашипела Марин. – Не для тебя он.        – А для кого? Для тебя?       – Видишь же, что ты его сломала. Я бы научила его жить без тебя! Показала бы любовь! Настоящую, а не надуманную! Но нет же… Тебе позарез было нужно влезть в чужую жизнь. Твоя вина, что он теперь такой!       Разгоревшаяся истерика не давала толком Маринетт шанса объясниться. Она легко бы себя оправдала. В конце концов, она решилась увидеться с Лукой уже после его развода и разбила этой встречей лишь свой брак, но доля обидной правды в сочащихся ядом словах Марин плескалась. Маринетт, как ни уговаривала себя взглянуть на ситуацию под иным углом, всё равно чувствовала себя виноватой.       – Он достоин счастья! А ты... – всхлипнула Марин и тут же зажала рот ладонью, словно пожалела о брошенных словах.       – Что я? Что? Я и так засыпаю и просыпаюсь с мыслью, что обязана всё изменить. Я не толкала его с крыши, не заставляла напиваться до беспамятства, не просила жениться на тебе. Да, вам всем со стороны кажется, что моё место где-то далеко, но если ему легче рядом со мной, я должна остаться!       – Так ты за этим здесь ошиваешься? Пожалеть его, несчастного?        Новый звучный всхлип толкнул Маринетт на откровенность, но усталость от заточения и скоропалительного побега брала своё – выражать мысли предельно ясно уже не получалось.       – Он и шага не способен сделать! Ты бы не пожалела?       Маринетт почувствовала, как задрожали уголки её губ. Она, почти полностью опустошённая, готова была рухнуть на грязный пол лестничной площадки, но позволила себе лишь прикрыть веки. Как скрипнула дверь и тихо прошуршали колёса, она не услышала – вздрогнула только от полного разочарования голоса Луки, застывшего на пороге.       – Так это была жалость? – изрекли побледневшие мужские губы.       Лука не двигался и смотрел в упор на потерянную Маринетт. Взгляд раненого зверя, готового к неминуемой смерти, разбивал ей сердце. Всё рушилось. Мир сжался до крохотной точки, сорвался с привычной орбиты и полетел куда-то в чёрную тягучую бездну без конца и края.        – Нет… Нет! – задыхаясь, выкрикнула она.       Лука понятия не имел, чему верить – язвительностям Марин или вскрику Маринетт, услышанному или увиденному. Ему хотелось полагаться на чувства, но боль снова терзала нутро с такой сокрушительной силой, что не удавалось разобрать голос собственной души. Ему хотелось доверять разуму, но сознание взбунтовалось против своего владельца, напомнив, что он всего лишь наивный дурак, решивший, что Маринетт, вся такая прекрасная и заботливая, преданная и ласковая, живая, настоящая, останется с ним. Вот уж вздор!         Пока Лука старался подавить внутренние метания, сама она вышла из оцепенения. Выяснение отношений с Марин мигом отбросилось даже не на второй план, а куда-то за границы области размышлений. Маринетт силой вкатила коляску обратно в квартиру и захлопнула дверь, отгородив их с Лукой от внешнего мира. Всё подождёт. Она ещё не сказала ему самого главного.       Он отъехал в комнату, будто скрывшись в глубине квартиры мог бы сбежать от неминуемых сложностей. Он снова думал о той проклятой записке. Его Маринетт, что он ждал всей своей потерянной душой десять долгих лет, пришла по собственной воле. По всем законам жанра она должна была разочароваться в нём и уже никогда не возвращаться в его убогую жизнь, а он однажды уснуть в пьяном угаре, чтобы уже никогда не просыпаться. Ей бы разок принести цветы ему на кладбище в дань уважения, но мёртвой во всей этой истории была лишь хватка Маринетт, с которой она цеплялась за Луку до своего отъезда в Лондон.       – Если это была жалость, то она зашла слишком далеко, – проговорил он, пытаясь прочесть ответ на прикрытом наполовину волосами лице Маринетт.       Она не могла прекратить мучить саму себя вопросами. Зачем она его оставила? Зачем сорвалась в Лондон? Ведь можно же было отсрочить, перенести, всё сделать по-человечески, а не второпях. Зачем?.. Не выдержав натиска, она рухнула перед коляской. Колени звучно ударились о пол, но Маринетт, превозмогая боль, распрямила плечи и наконец откинула пряди от лица. Больше не нужно было прятать ни содранную кожу, ни сердце, что билось в присутствии Луки в каком-то особенном ритме. Пришла пора признаться в том, что уже нелепо скрывать. Нелепо и убийственно больно для них обоих.       – Это была любовь, – Маринетт почувствовала, как комок мышц в груди сделал кульбит. – От первой до последней буквы.        Лука даже дышать боялся. Несколько минут назад он готов был снова сорваться и рухнуть туда, откуда столь рьяно Маринетт его вытаскивала. Несколько минут назад жизнь снова потеряла всякий смысл. Но её слова, её отчаянный выкрик, произнесённый так надрывно, словно она сама содрогалась от боли, – всё виделось истиной.        Лука наклонился, потянулся рукой вперёд и погладил открывшуюся его взору ссадину на щеке. Ласково, чувственно, интимно. По-другому он просто уже не умел.       – Откуда это?        И куда же её угораздило влезть? Ссадина, взлохмаченные волосы, потрескавшиеся губы, опухшие веки. Плакала… Страдала… И всё равно осталась самым прелестным созданием на планете. Ему стоило постараться, чтобы стать достойным её.       – Долгая история… – прошептала Маринетт.       Она нырнула лицом в ладонь Луки, вдохнула запах, без которого уже не могла жить, и замерла, позволяя телу наконец расслабиться. Она успела. Вот он – человек, достучавшийся до глубин её души, блуждавшей прежде в неведомых далях. А всё остальное – к чертям!       – Разве мы куда-то торопимся?       – Нет. Теперь уже нет…       Сквозь навернувшиеся слёзы Маринетт разглядела, что Лука нашёл-таки применение вазе. В груди от одного только взгляда на нежные розовые лепестки ёкнуло.       – Как ты узнал, что я люблю розы?       Глупость, наверное, спросила. Это же самая большая банальность, которую влюблённый человек мог принести в дом дабы признаться в чувствах. Всё же просто: розовые розы – символ трепета, благоговения и уважения. Идеальный способ без слов рассказать о своей любви, которую она едва не упустила.       – Всё просто, – чуть слышно усмехнулся Лука. – Когда-то давным-давно ты сказала, что их ненавидишь…        И Маринетт вспомнила тот самый день, когда изрядно потрепала Луке нервы жалобами на несправедливость небес. Ведь это же она, она жаждала получить роскошный букет в знак признательности. Вспомнила она и свою надуманную драму, которая теперь годилась разве что в качестве сценария для глуповато-романтического сериала. Её душа так наивно искала любви, но понятия не имела, какие формы это чувство способно обретать. Теперь знала. И жаждала лишь одного – тепла, от которого она по глупости отказалась десять лет назад. Ведь ещё не поздно?       – Я больше никуда... Никуда-никуда не уеду, – сбивчиво заговорила Маринетт. – Я буду с тобой. И мы... Вместе... Мы...       Мысль окончательно увязла в потоке чувств. Да разве можно было думать и стройно разговаривать, когда хотелось обнимать, целовать и дарить себя без остатка? Лука наградил её мягкой усталой улыбкой и сжал ладони.       – Думаешь, у нас всё получится? – полушёпотом спросил он, будто у их сокровенного разговора могли быть свидетели.       Его разум наконец очнулся и теперь кричал, что было сил: забыть-забыть-забыть про ту злосчастную записку! Забыть про ту ужасную боль, что до сих пор иногда имела смелость прорываться наружу. Забыть всё, что было до их первого касания рук уже после падения. И про падение забыть. А если не забыть, то принять как благодать. В конце концов, у него, отныне прикованного к креслу, куда больше шансов на достойную жизнь, чем у прежнего себя, что пропадал сутки напролёт в алкогольном забвении. Не винить себя за то, что привязал к беспомощному телу эту прекраснейшую из всех женщин, а подняться наконец с колен морально и стать для неё опорой. Сделать так, чтобы она просыпалась по утрам и улыбалась, а не жалостливо всхлипывала. Раздробить на атомы это адову плиту вины, что давила ей на плечи. И любить вопреки всему.       – Обязательно получится, – зашептала в ответ Маринетт. – Потому что мы вместе.       – И пусть так будет всегда...       Лука уже привычным выверенным движением притянул Маринетт вверх, усадил на колени и прильнул к её губам, дарящим живительный свет одного на двоих чувства, о котором наконец можно было говорить вслух, – любви.