Это была любовь

      Стекло было до того холодным, что напоминало идеально гладкий, прозрачный, старательно отполированный лёд. Маринетт прижалась к нему лбом и ладонями, оставляя на поверхности матовые отпечатки, но дышать старалась редко и поверхностно, чтобы оно не запотевало. Тонкая перегородка разделяла два мира: здесь, в коридоре, царило натянутое ожидание, а там, за стеной, происходило чудо, выкованное из адской боли, пота, слёз преодоления себя, невероятной силы воли и желания менять реальность ради будущего. И от этого действа всё внутри сжималось.       Реабилитационный центр не походил на больницу, которых Маринетт успела повидать столько, что могла бы написать с десяток экспертных обзоров. Это несомненно было пространство, задуманное для выздоровления, но всё внутри отличалось какой-то особенной мягкостью, в которой нуждались пациенты. Стены приглушённого цвета лесного мха дарили глазам отдых. Пол, выстланный светлым паркетом, приглушал звуки, и коляски по нему катились почти бесшумно. Воздух пах не антисептиком, а чем-то нейтральным с лёгкими нотами цитруса. Всё здесь, от живых растений и матовых светильников, дающих рассеянный свет, до удобных кресел в зоне ожидания, внушало доверие и надежду. Это было место, где уважали борьбу, не выставляя её напоказ.       Но Маринетт не замечала ничего, кроме одного – зала за стеклом. Просторного, залитого ровным светом, где серебрились хромированные поручни и мерно гудела сложная аппаратура. И в центре этого высокотехнологичного пространства – он.       Лука висел в системе ремней, напоминающей парашютные стропы или альпинистскую обвязку. Его тело вытянулось в струну. Прямо под ним медленно ползла чёрная лента беговой дорожки. Доктор Эршель Фридман в белом халате и тренер-реабилитолог – мужчина с добрыми всевидящими глазами в синей униформе – стояли по бокам, готовые в любой момент подхватить, поддержать, направить, но не сделать шаг за Луку.       Он делал его сам.       Сначала Маринетт видела только колоссальное напряжение: спину, превратившуюся в монолит натянутых мышц, шею с набухшими жилами, руки, вцепившиеся в поручни до побеления костяшек. Потом её глаза и сердце научились в унисон читать детали. Как перед движением взгляд Луки, устремлённый в пол перед собой, замирал, становясь остекленевшим и невидящим, – так он уходил глубоко внутрь, в тёмную часть самого себя, но не искал там ответов и не пытался вменить душевному антагонисту вину, нет, – он лишь убеждал немного помочь. Как губы, прежде плотно сжатые, начинали шевелиться, беззвучно повторяя неизвестную короткую мантру: может быть, отсчёт до трёх, а может – её имя. Как правая нога по команде мучительного усилия воли и слабых электрических импульсов отрывалась от полотна, зависала в пустоте, дрожа мелкой неконтролируемой дрожью, и с невероятным трудом перемещалась вперёд. На сантиметр, что казался огромным расстоянием.       Он делал шаг. Вернее, его учили имитировать шаг. Электроды в позвоночнике – крошечные посланники надежды – создавали робкие сигналы. Мозг с трудом расшифровывал их, но Лука пообещал, что поймает каждую искру. И продолжал.       Капля пота заблестела на его виске и медленно скатилась по резкому контуру скулы, проследовала по линии челюсти, твёрдой, как гранит, и исчезла в тени шеи. Маринетт проследила этот путь, и её собственное тело тоже ответило дрожью. Ладони, лежащие на холодном стекле, сжались в кулаки. Она задышала чаще, в такт паузам Луки, непроизвольно наклоняя корпус и ещё плотнее прижимаясь к стеклянной преграде, будто могла бы таким способом передать свою энергию и силу. Её тело уже привычно жило его болью, его борьбой.       – Давай, любимый, – беззвучно прошептала Маринетт. – Ещё немного. Я вижу, сколько в тебе силы. Я вижу, как ты борешься.       И он боролся. После правой ноги в агонию бросалась левая. Казалось, всё естество сопротивлялось. Тело кричало от непривычной, странной нагрузки, но на лице проступала не боль, а яростное, почти звериное сосредоточение.       Доктор сказал что-то похожее на одобрение, судя по утвердительному кивку. Лука лишь выдохнул, и его грудная клетка болезненно вздыбилась под мокрой от пота тканью. Руки на поручнях мелко подрагивали, но не отпускались. Гордость, острая и щемящая, подступила к горлу Маринетт. И не было в её душе места ни жалости, но состраданию. Она наблюдала не за инвалидом на тренажёре, а за воином, отвоёвывающим у судьбы клочок собственной территории, за художником, пытающимся оживить недвижимую скульптуру. Его сила крылась не в мышцах, а в огне, который почти погас в тёмные дни, но теперь пылал в глазах с такой жаждой, что, казалось, мог расплавить стекло, отделявшее его от невесты.       Их взгляды встретились случайно, на один лишь миг, когда Лука позволил себе оторваться от внутренней бездны. Глаза, полные усталости целого мира, нашли свою музу. Маринетт сию секунду и даже несколько судорожно растянула губы в улыбку, и улыбка эта вышла максимально широкой, солнечной, наполненной всей верой, на какую она была способна. Преданно любящее сердце рвалось наружу. Хотелось крикнуть, послать воздушный поцелуй, прижать ладонь к его ладони, будто стекла не существовало, но Маринетт подавила этот порыв. Нет. Нельзя. Мир Луки сейчас состоял из безмолвного диалога между мозгом и электродами. Ей же следовало быть маяком.       Она наблюдала, как он, увидев её улыбку, едва заметно попытался шевельнуть уголками губ в ответ. Получилась скорее гримаса, но для Маринетт этот кривоватый излом был настоящим сокровищем.       Запах кофе, горьковатый и такой земной, вторгся в её отрешённость. Картонный стаканчик, наполнявший пространство ароматом, возник ровно у локтя, а следом зазвучал голос.       – Держи, а то с ног свалишься от напряга.       Маринетт обернулась. Алья протягивала ей напиток и смотрела пристально, с характерным для неё прищуром, но то был преисполненный теплотой взгляд подруги, а не судьи. Той самой, в которой Маринетт отчаянно нуждалась, расправляясь с ворохом проблем и неурядиц в одиночку. Она помнила их примирение, что ознаменовалось слезами предания забвению накопленных обид с обеих сторон, но ещё сильнее отпечатался в памяти момент ссоры, давший начало долгим дням, полным бездушной пустоты и ощущения тотальной несправедливости. Прежние слова Альи вонзились колкими иголками в уязвимое сознание. И как же тяжело было без дружеского плеча и сердца. И как невероятно хорошо сейчас видеть её здесь.       – Спасибо тебе, – голос Маринетт прозвучал сипло от долгого молчания. – То, что нужно.       Она приняла кофе, и тепло мгновенно разлилось по озябшим пальцам. Теперь они стояли рядом, обе с замиранием сердца наблюдая, как Лука, в очередной раз напрягшись, переносил вес.       – Ничего себе… – восхищённым шёпотом прервала тишину Алья. – Он… Он же реально пытается.       – Он не пытается. Он делает, – поправила Маринетт тихо, но твёрдо. – Изо дня в день. Вот уже два месяца.       – И ты здесь каждый раз, – Алья чуть склонила голову, посмотрев на неё.       – Где же ещё мне быть?       Повисла пауза, но в ней не было неловкости. Тихие слова вновь сменились гулом тренажёра, командами Эршеля, доносившимися сквозь стекло, и биением сердец.       – Знаешь, я… – Алья вновь заговорила, очертив кончиком пальца контур стаканчика, на что картон отозвался приглушённым шорохом. – Я виновата. Наговорила тебе всякого. Это было… ужасно бесцеремонно с моей стороны. До сих пор корю себя за это. Я видела Луку в той яме, и мне было так страшно, что я просто… накинулась на самого близкого человека. На тебя. Прости. Очень прошу.       Воздух загустел, и Маринетт почувствовала, как сжимается горло.       – Не проси прощения за правду, – игнорируя спазм, проговорила она, глядя перед собой, на спину Луки. – Я сбежала. Я вычеркнула из жизни его, Париж, всех вас, пытаясь начать с чистого листа. Это была слабость. И цена… – она кивнула в сторону стекла, – вот она. Её нельзя не видеть. Да, я виновата и вряд ли заслуживаю прощения. Но мне нужно, чтобы ты была рядом. Как раньше.       Алья сделала глоток кофе, приподняла очки и резким движением смахнула что-то с ресниц. Маринетт уточнять не стала – знала, что подруга непременно скажет, что в глаз попала соринка.       – Я тут, – несколько торопливо проговорила Алья, тут же отпивая кофе. – И я безумно горжусь вами двумя. Вашими общими победами.       Маринетт улыбнулась, и на этот раз улыбка была лёгкой, почти счастливой, а отнюдь не вымученной. Она прислонилась щекой к плечу подруги и выдохнула.       – Спасибо, что ты с нами. Ему… нам это важно. Важно знать, что мы не одни в этой битве.       – Одиночество вам больше не грозит, – фыркнула Алья, отстраняясь. – Кстати, что по планам после этой каторги?       – Сегодня – просто выжить и отдохнуть, – сказала Маринетт. – Ему всё же тяжело. А завтра нас ждут. Анарка, Джулека и Роуз.       Мысль о предстоящем семейном ужине вызвала лёгкий трепет. Анарка… Мать, которая видела сына на самом дне и ничего была не в силах изменить, которая металась между жалостью и гневом, которая всю свою боль и страх в один миг выплеснула на неё, на Маринетт. Те слова жгли изнутри месяцами. Анарка была и права, и не права одновременно. Права как мать, защищающая своё дитя от потенциальной новой раны. Не права, потому что не понимала – та рана была для Луки единственным лекарством. Оттепель наступала медленно. Сначала осторожные вопросы о его состоянии, потом – передача домашнего супа через Маринетт, после – приглашение на чай. Анарка видела, как менялся сын. Не телом, а душой. Как в его глазах, потухших и будто мёртвых, снова зажёгся тот самый огонёк – упрямый, творческий, живой. Сердце матери не могло не оттаять перед этим. Не полностью, не без остатка, но дорога была открыта.       Тем временем в зале за стеклом гудение тренажёра плавно пошло на спад. Лука, окончательно обмякший, почти безжизненно повис в стропах. Его голова обессилено упала на грудь, а руки безвольно дрожали на поручнях, но когда он смог выпрямиться, на его лице Маринетт увидела не горечь поражения и не болезненную усталость, а до странного умиротворённое истощение – то чувство, которое бывает после честно сделанной невероятно тяжёлой работы.       Через несколько минут дверь из зала открылась, и он выехал в коридор в своей коляске. Лицо было бледным, волосы – мокрыми, но в уголках глаз собрались лучики крошечных морщинок от готовой пробиться улыбки. Он был опустошён и наполнен одновременно.       – Ну ты даёшь, рок-звезда! – Алья рванула к нему первой, не стесняясь, обняла за плечи и проговорила уже чуть спокойнее. – Завтра будет легче. А послезавтра – тем более.       Он хрипло рассмеялся и похлопал Алью по руке, потом его взгляд нашёл Маринетт, и всё: усталость, напряжение, боль – на мгновение отступили, освободив место для самого чистого, бездонного чувства, ради которого всё и затевалось. Алья деликатно шагнула в сторону, сделав вид, что вытаскивает ключи из рюкзака.       – Ладно, не стану более отвлекать, – проговорила она, покрутив в пальцах брелок и кивнув Маринетт. – Ещё забегу. И на связи.       Они остались одни в тихом, залитом мягким светом коридоре. Маринетт приблизилась, опустилась на корточки перед коляской, взяла дрожащие, холодные руки Луки в свои и молча прижала их к своему лицу. Слов не было. Они дышали навстречу друг другу, и в этом дыхании был весь их сегодняшний день и вся их дальнейшая жизнь, полная борьбы, надежды, облегчения и гордости.       Дорога домой прошла в тишине. Лука, исчерпавший все мыслимые запасы энергии, дремал, откинув голову на подголовник. Маринетт вела машину, изредка в ожидании зелёного света касаясь его руки, лежащей на коленях. Невесомо и нежно – так, будто боялась спугнуть не то что хрупкий сон, а само его присутствие в своей жизни. В их общей жизни, ведь их пути переплелись настолько крепко, что уже давно проросли друг в друга. Друг в друге они находили покой и черпали силы. Друг в друге растворялись, когда хотели сбежать от всего мира. Друг в друге видели будущее.       Дом встретил их покоем, который всё же пришлось нарушить. Маринетт, едва переступив порог, включилась в привычные ритуалы: сумки на стул, проветрить, начать хлопоты об обеде…       – Маринетт, – хриплый от усталости голос Луки остановил её на полпути к кухне. – Успеется.       Она обернулась, а он продолжил уже совсем тихим шёпотом.       – Побудь со мной.       Лука не требовал, не умолял. Это было утверждение самой насущной потребности. Маринетт замерла, застыла в лучах солнца, пробивающихся сквозь полумрак квартиры, и он залюбовался ею, будто увидел впервые. В ней было прекрасно всё: и лёгкое платье цвета нежной розы, перехваченное тонким кожаным ремешком, и пряди, выбившиеся за день из некогда аккуратного пучка, что обрамляли её лицо тёмным ореолом, сквозь который пробивалась одна чуть более светлая прядка, выкрашенная в лазурный, и чуть уставшие, но светящиеся теплом сапфировые глаза.       Лука привык видеть все мелочи. И любить их. Восхищаться ими. Пятнышко, что становилось ярче, после прогулки в солнечный день, лучики морщинок, расходящихся от уголков глаз, стоило Маринетт рассмеяться, небольшая трещинка на нижней губе, что никак не хотела заживать – во всех этих несовершенствах, таилась такая оглушительная и живая правда, что у него каждый раз перехватывало дыхание.       Он вдруг поймал себя на мысли, что до потери сознания хотел бы не окликать, а подойти к ней сзади, пока она стояла бы у стола, расставляя тарелки, обвить её руками и прижаться губами к шее. Это действие, такое простое и даже инстинктивное для миллионов любящих и любимых, для него навсегда ушло в архив невозможного. Но в душе не вспыхнула горькая искра сожаления. Вместо этого разум, приученный искать обходные пути, мгновенно предложил альтернативу – он протянет руку навстречу Маринетт, и как только она вложит в его ладонь свои пальчики, притянет её так близко, что вопрос о недостижимых шагах потеряет всякий смысл. И в этом была вся суть нового Луки, возрождённого стараниями возлюбленной. Если недоступно одно, он непременно изобретёт другое, и оно будет ничуть не хуже, а, может, даже лучше, потому что будет целиком и полностью его выбором.       Маринетт не заставила себя ждать – приблизилась, медленно опустилась на пол. Её пальцы, ещё прохладные от уличного воздуха, коснулись его щеки, и прикосновение это вышло таким нежным, словно она боялась стереть едва различимый рисунок. Лука очнулся от потока мыслей и накрыл её ладонь своей. Под пальцами пульсировала жизнь – крошечный маятник, отмеряющий драгоценные секунды её присутствия. Он вдохнул поглубже и едва не утонул в уже таком родном сладковатом аромате.       Теперь он доподлинно знал эти нотки миндаля, кокоса и ванили, что сплелись с излюбленном креме его невесты. Этот запах пронзил острой, почти болезненной ностальгией. Он помнил первое знакомство с ним. Маринетт снизошла ангелом, но её белоснежным крыльям сложно было раскрыться там, в лимбе, ставшем для Луки пристанищем. Он пророчил себе ад, но оказался недостоин и этого места. Он угасал и уже ни во что не верил, но в беспамятстве ухватился за тонкий след сладковатого запаха нежных рук и потянулся за ним сквозь боль и морок обратно в мир живых. И хотелось верить, что он ещё не совсем мёртв, раз способен хоть что-то чувствовать.       Сегодня этот запах означал нечто совершенно иное. Он означал дом. Безопасность. Её. Лука отогнал тёмную тень воспоминания, позволив ей раствориться в тепле ладони Маринетт. Эти мысли, эти незваные гости из прошлого, всё ещё наведывались без стука, беззастенчиво пользуясь хрупкими и уязвимыми минутами тишины. Они шептали навязчивым, ядовитым шёпотом, что он так и останется обузой и что жертвенность рано или поздно иссякнет перед лицом обыденной усталости, что она, сияющая и талантливая, достойна целого мира, а не его, сломанного и навсегда прикованного к креслу. Но сама Маринетт своими каждодневными усилиями, своими разговорами и жестами, взглядами и поцелуями, разгоняла мрачных призраков: когда она просыпалась пораньше, чтобы сварить кофе и принести ему чашку в постель, пока он боролся с остатками тяжёлого сна после ударной дозы обезболивающих, когда сидела рядом в кромешной тьме, не спрашивая, что случилось, а просто устроив его голову на своей груди, если он просыпался от немого ужаса, о котором не мог рассказать, когда тихо устраивалась в кресле и глядела на него, пока он терялся между аккордами и рифмами, сочиняя новые песни. Она не тянула его на свет – она сама стала живительным светом.       – Ты сегодня… мой герой, – голос Маринетт вырвал Луку из глубины размышлений.       Она смотрела на него так, будто видела не усталость на его лице, а отблески одержанной в зале победы. Лука провёл большим пальцем по её костяшкам.       – Если я герой, то ты, – произнёс он медленно, – моя награда. Самая ценная. Та, ради которой стоило сражаться.       Лука не стал ждать ответа. Вместо этого он сместил её руку к своим губам и прикрыл веки, отдавая себя во власть тактильных ощущений и позволяя себе запомнить всё до мельчайших подробностей. Он чувствовал текстуру кожи, тепло уже согревшейся об его щеку ладони, едва ощутимый пульс. Он целовал каждую фалангу и всю ладонь – эту миниатюрную, испещрённую линиями вселенную, которую он научился читать, как священное писание. Он двигался к запястью и снова скользил обратно к самым кончикам пальцев, и лишь отдав щедрый запас нежностей отпустил руку Маринетт, чтобы в ту же секунду обхватить её лицо.       Он наклонился вперёд, сокращая последние сантиметры между ними, и прикоснулся губами ко лбу, попутно смахнув в сторону непослушную чёлку. Он проследовал вдоль изгиба брови, как будто сметая невидимую пыль усталости, чуть задержался на виске и принялся рассыпать поцелуи по сомкнутым векам, изредка вздрагивая от движения ресниц. Он целовал скулы, пытаясь стереть с них давно высохшие, но точно въевшиеся следы переживаний, милый вздёрнутый кончик носа, подбородок, краешки рта, и в каждом его поцелуе звенело безмолвное «спасибо». И лишь когда дыхание Маринетт участилось и стало сбиваться с ритма, он нашёл её губы.       Первое прикосновение было испытующим, почти целомудренным – просто соприкосновение, обмен дыханием, но оно дарило непередаваемую сладость. Это была сладость чистого узнавания, вкус домашнего уюта после изматывающего пути, вкус воды в оазисе для путника, умирающего от жажды. Душа Луки, казалось, зависла в точке абсолютного, вневременного покоя, где существовали только они двое и этот тихий диалог губ.       Постепенно, почти незаметно, но неотвратимо, нежность стала набирать силу. Руки Луки уверенно скользнули с лица Маринетт на шею, потянули за ленту, что удерживала пучок, и погрузились в рассыпавшиеся по плечам волосы. Он углубил поцелуй, и она ответила ему с такой готовностью, что в его груди распахнулось настежь что-то тугое и сжатое доселе в комок. Её руки потянулись навстречу, обняли его за плечи. Одна ладонь легла на спину между лопаток, другая – вцепилась в ткань футболки у плеча. Лука принимал эти стихийные порывы с наслаждением. И ничто во всём огромном мире в этот миг не представляло большей ценности, чем касания его любимой, близость которой планомерно сводила с ума. В объятиях Маринетт больше не таилась осторожность. Нет, она словно и не думала о том, что может что-то нарушить или повредить. Она просто держала его. Крепко. Как равного. Как мужчину. И в этом простом жесте заключалась исцеляющая сила.       Если выходя из реабилитационного центра Лука думал, что всё, что ему нужно, – это покой и капля нежности, то сейчас на первый план вышли иные потребности и желания. Он отбросил мысли о собственном истощении, более не сдерживал напор, дерзнул усадить Маринетт к себе на колени и прижать её ещё ближе – так, что она сдавленно выдохнула и едва не простонала. А когда её тело пробила мелкая дрожь, он высвободил одну руку, чтобы направить коляску в сторону спальни.       – Лука… Ты же… – сбивчиво проговорила она, – устал…       – До смерти, – прошептал он, всё сильнее зарываясь пальцами в её волосы. – И поэтому хочу жить. С тобой. Для тебя.       Приоткрытая дверь услужливо пропустила их внутрь. Вмиг они оказались залиты ярким, почти слепящим светом, льющимся из большого незашторенного окна и не оставляющим ни единого шанса на сокрытие. Лука мог бы видеть всё вокруг с поразительной чёткостью: каждую пылинку, парящую в воздухе, каждую складку на покрывале. Мог бы. Но глядел он на одну лишь Маринетт. И то была не слепота страсти, а ясность от осознания, какой немыслимой роскошью он был награждён кем-то свыше. Роскошью просто смотреть на неё. Смотреть открыто, не скрывая ни восхищения, ни благодарности, ни даже желания. Когда-то в далёком прошлом он довольствовался редкими взглядами украдкой и боялся собственных фантазий, считая их постыдными. Табу рухнуло в тот день, когда и Маринетт рухнула в его руки под оглушительный плеск воды в тесной ванне. Да, смотреть на эту самую прекрасную девушку во всей вселенной было чудом. А уж касаться… Обладать… Прежде это показалось бы Луке вопиющим нарушением всех законов мироздания, за которое он был готов заплатить любую цену. Ныне – абстолютнейшим счастьем.       Он зафиксировал колёса, приблизившись к кровати. Руки его, ещё утром дрожавшие от титанических усилий, теперь двигались уверенно и преследовали единственную цель – удержать Маринетт. Он помог ей слезть с колен, но не отпустил, а, обхватив за талию, приподнял и пересадил на край постели. Потом, опираясь на поручни, одним привычным, отработанным движением перебрался сам, откинувшись на груду подушек, прислонённых к изголовью. Маринетт, не теряя времени и не видя иного варианта, устроилась сверху. Прекрасная, манящая, залитая чистым золотом солнца.       – Иди ко мне, – тихо проговорил Лука, и она послушно придвинулась ближе.       Его пальцы нашли витиеватую пряжку ремня и ловко избавились от аксессуара. На скулах Маринетт заиграл румянец, глаза сверкнули, уголки рта дрогнули в улыбке, и она с готовностью вытянула руки вверх, позволяя продолжать. Шелковистая ткань с лёгким шуршанием проскользила по коже, обнажив изящное хрупкое тело. Тонкие ключицы, точёные плечи, плоский живот… Лука замер. Сглотнул. Перед ним предстала грудь – небольшая, аккуратная, с бледной, почти прозрачной кожей, на которой уже чётко проступили тёмно-розовые, набухшие от возбуждения соски. И эта нагота была настолько честной, прямолинейной и лишённой какого бы то ни было кокетства, что у него перехватило дыхание.       Лука вытянул руку, но не дотронулся до Маринетт, а лишь провёл ладонью в воздухе в сантиметре от её кожи, ощущая исходящее от неё тепло.       – Ты…       Он не нашёл слов, поэтому просто покачал головой, но Маринетт, казалось, поняла его безмолвный восторг. Румянец, что заливал скулы, стал ярче, но она не прикрылась, не отвернулась – вместо этого молча наклонилась к нему и прильнула губами к его губам. Её руки ухватились за край футболки, и он как зачарованный подался вперёд, позволяя освободить себя от одежды. Слух разобрал шорох приземлившейся невесть куда вещи, но Лука не стал провожать её взглядом, а затем и вовсе едва не утратил способность видеть. Смелые поцелуи Маринетт спускались по его плечам, груди, животу и заставляли рецепторы то тут, то там вздрагивать как от разрядов тока. И он готов был поклясться, что где-то там, внизу живота, в паху, и дальше, в утраченной опоре, тоже рождались эти всплески магического электричества, просто ему не суждено пока было их ощутить.       Стон с трудом удержался в горле, когда оголённой кожи коснулась обнажённая грудь. Контраст был ошеломительным. Живой пульсирующий жар сменил прохладу воздуха, и Лука вновь откинулся на подушки, увлекая Маринетт за собой. На сей раз во власти её трепетных поцелуев оказалась шея. Она целовала его, и каждое новое её прикосновение было пропитано не столько нежностью, сколько долго сдерживаемой жаждой.       Тонкие пальцы прошлись по предплечьям – по коже с узором причудливых шрамов, напоминающих о прошлой боли. Губы не прекращали с неслыханной щедростью награждать поцелуями, но Лука против воли трепыхнулся и замер. Его насквозь пронзило воспоминание. Он даже не вспомнил – точно вживую увидел холодное лезвие, покрытое извитыми ручейками странной, почти чёрной, отравленной крови, тускло сверкнувшее в свете мигающей лампочки, готовой перегореть с минуты на минуту. И сладость ванили вмиг обернулась тошнотворным запахом палёной кожи, смешанным с дешёвым табаком. Это был словно кадр из фильма с плохим концом, где Лука по насмешке судьбы оказался и режиссёром, и актёром, и невинной жертвой, и главным антагонистом. Марионеткой в своих собственных руках.       Он резко дёрнул головой, отшатываясь от нежеланного напоминания. Тело напряглось, и Маринетт мгновенно остановилась, чуть отстранилась и поймала плохо фокусирующийся взгляд Луки. Тревога чуть исказила милые сердцу черты, но красоты похитить не смогла.       – Лука? – её голос прозвучал тихо и опасливо. – Всё… всё хорошо? Мне… не продолжать?       Он смотрел в её встревоженные глаза, но не видел в них жалости или страха. Там была лишь готовность отступить, дать ему пространство, взять под контроль ситуацию и сбавить обороты. Готовность ждать. И под этим взглядом, в этой самоотверженной чуткости, призрак прошлого рассыпался в прах. Лука знал, что никогда не вернётся назад. Он здесь, в ярком свечении, в тёплых руках, а шрамы на его коже – это лишь доказательства, что он достоин жить. И Маринетт, едва уловив перемену в настроении, принялась эти доказательства целовать.       – Я люблю тебя, – выпалил Лука вместо ожидаемого ответа.       Просто. Без метафор. Без поэзии. И оттого ещё более ценно.       Он любил с такой силой, что иногда ему казалось будто сердце попросту не выдержит. И был благодарен судьбе за каждый шрам, ведь в конечном счёте они привели его к этому моменту. Глаза Маринетт наполнились слезами, но она улыбнулась, и её улыбка сияла как свет за окном.       – И я тебя люблю, – выдохнула она.       Казалось, и секунды не прошло, как они вновь слились в поцелуе. Тени сомнений растаяли окончательно, уступив место вспыхнувшему с новой силой желанию раствориться друг в друге без остатка. Руки Луки избрали целью ягодицы, пальцы Маринетт поспешили расправиться с молнией на его джинсах. Её движения были торопливыми, чуть неуклюжими, но упрямыми. И ткань сдавалась, отступала, открывая ей новые территории кожи и новые возможности для прикосновений.       Лука смутно помнил, как прежде чувствовал стыд и уязвимость, но сегодня места для этих ощущений не осталось. Дневной свет не терпел недосказанностей, но и ни к чему было лукавить или умалчивать. В душе крепла благодарность за возможность вновь быть мужчиной и предвкушение грядущей бури, в центре которой существовали лишь они двое, сумевшие стереть грань между миром единения их тел и вселенной переплетения душ.       Непрекращающийся поток поцелуев Маринетт обрёл хищную властность. Опытным путём она безошибочно вычисляла каждый особо чувствительный участок тела. Зубы игриво царапнули и сомкнулись на тонкой коже в основании шеи. Импульс от её вольности тронул каждый позвонок и растворился где-то ниже пояса. Лука вздрогнул. Следом за укусом пришло покаяние – влажный, горячий кончик напряжённого языка прочертил линию, где наверняка остались лёгкие следы, одновременно сглаживая привкус боли и возбуждая ещё сильнее.       У него не осталось ни единого шанса сохранить разум незамутнённым страстью. Дыхание Маринетт стало шумным, и каждых выдох так и норовил обернуться стоном. Она ластилась, и он явственно ощущал её чистое желание принадлежать ему. Этот безмолвный, но такой красноречивый посыл стал искрой, что подожгла фитиль и пробудила нечто дремлющее доселе, но дикое и необузданное. Мысли об усталости, тяготах, непростом бремени, мелких неурядицах, проблемах, что ещё прятались за горизонтом, – всё испарилось перед предельно простой задачей: ответить. Дать своей любимой всё, о чём она столь отчаянно просит.       – Маринетт, – тягуче и хрипло обратился Лука.       Откликнуться на зов она не успела. Он перевернул её на спину с лёгкостью, что удивила их обоих. Маринетт тихо ахнула, очутившись вжатой в подушки. Её волосы разметались по ткани наволочки иссиня-чёрным шёлковым веером, в широко распахнутых глазах плясал огонь, припухшие от поцелуев губы призывно приоткрылись. На мгновение Лука застыл, любуясь этим совершенством, но быстро одёрнул себя, справедливо решив, что доставлять своей любимой удовольствие гораздо приятнее, чем лишь изучать её взглядом.       Он спустился к её груди. Ладонь мягко накрыла холмик левой, следом подушечка пальца аккуратно тронула твёрдую вершину соска, прочертила окружность. Маринетт выгнулась, стоило ему чуть усилить нажатие, и тихий стон сорвался с её губ. Он ответил молниеносно, обхватив правый сосок губами, сначала нежно, а затем всё сильнее, подключая частые касания языком. Прежде прерывистое дыхание превратилось в череду всхлипов, которые Маринетт пыталась заглушать, закусив нижнюю губу. Восхитительной красоты музыкой воспринимались эти звуки.       Ощущения было не обмануть. Лука хоть и забылся в стремлении отдать Маринетт всего себя, но явственно чувствовал, как её ноготки впивались в его плечи и как её тело подавалось ему навстречу. Каждая клеточка, что умела отвечать на импульсы, отзывалась на такую реакцию ликованием, и Лука двигался дальше. Ниже. Он целовал её живот, скользил к рёбрам, смещался к плавному изгибу бедра. Уже почти не помня себя, он потянул трусики, и Маринетт помогла ему освободиться от кружевных оков, приподняв ягодицы.       Оказавшись ровно между разведённых ног, Лука воочию окончательно убедился, что желание Маринетт было не просто сильным – неистовым. От мускусного запаха вожделенного женского тела, от вида сочащейся по коже смазки закружилась голова. Он приник к ней губами, пробуя на вкус, и она тихонько застонала. Бёдра дёрнулись, предельно ясно показывая, что томиться в ожидании более невозможно.       – Любовь моя… – прошептал Лука, не прекращая ласкать губами промежность.       Он не был уверен, что Маринетт его расслышала и что она до сих пор способна была контролировать себя. Её руки устремились к его голове, пальцы вплелись в волосы, стиснули пряди почти до боли, граничащей с высшей степенью наслаждения. Она его хотела. Хотела, чёрт возьми. Его, таким, какой он есть, здесь и сейчас.       Кончик языка прошёлся вдоль складок, собирая белёсые капельки влаги. Маринетт вцепилась в волосы ещё более яростно и вновь не смогла остаться тихой. А стоило Луке очертить круг, в центре которого очутился клитор, как стон сорвался на несдержанный крик.       Нижняя половина тела так и оставалась глухой к происходящему, но всё остальное горело с лихвой. Каждое прикосновение рук, каждый звук, что срывался с губ, каждый жадный вдох – всё это ударяло по нему как по натянутой струне. Внизу живота не клубилось напряжение. Лука уже и забыл, как это бывает. Но он превратился в единый пульсирующий сгусток оголённых нервов и сходил с ума от необходимости привести Маринетт к пику. Он легко поймал нужный ритм, интуитивно угадал нужную именно сейчас силу нажатий, и вынудил её высвободить одну руку и закусить ладонь, чтобы хоть немного приглушить крик.       Это был момент, который Лука хотел бы растягивать до бесконечности. И мог бы, но видел, что Маринетт балансирует на грани утраты связи с реальностью, да и самого его манило желание увидеть её на пике и самому ощутить сокрушительную силу оргазма, что неизбежно накроет её с головой. Он ускорил движения языком, добавляя пальцы, сначала один и сразу второй. Он чертил вокруг клитора круги, с каждым новым заходом сокращая радиус, пока не сосредоточился в самом центре, где под влажным капюшоном уже почти пульсировал комок нервов. Он ритмично входил пальцами, чуть сгибая их, и не собираясь останавливаться.       Если бы тело Маринетт стало его партитурой, Лука читал бы её безупречно. Напряжение росло: стоны становились громче и отрывистее, ноги сомкнулись вокруг его плеч, живот вздымался. Она перестала тянуть его за волосы, её руки беспомощно упали на простыню и тут же сжали ткань.       – Лука… я… – она с трудом нашла силы даже на вдох. – Сейчас…       Его имя на её губах в такой миг стало высшей наградой. Он не отступил, не сбавил темпа. Он вложил в свои ласки всю накопленную любовь, всю благодарность, всю нежность и страсть.       И она взорвалась. Тело выгнулось в затяжной судороге, а хриплый крик ознаменовал полное опустошение. Лука чувствовал, как её стенки сжались вокруг его пальцев, как дрожь пробежала по её бёдрам, и продолжал ласкать, но уже мягче и нежнее, помогая ей продлить экстаз. И если прежде он не владел половиной своего тела, то сейчас ему казалось, что волны дрожи охватывали и его, будто бы он стал продолжением Маринетт.       Лука медленно поднялся, чтобы увидеть её лицо. Опущенные веки подрагивали, ресницы чуть увлажнились от слёз. Она была совершенна. И прильнув губами к её лбу, он осознал, что он готов отпустить зыбкую мечту владеть собственным телом, лишь бы иметь шанс ощущать её. Никогда в жизни он не чувствовал себя более цельным и более сильным мужчиной, чем сейчас, наблюдая за отголосками дарованного им ей наслаждения.       Он лег рядом, притянул Маринетт к себе, и она, всё ещё подрагивая, прижалась к его торсу, целуя кожу над сердцем, что билось так, будто пыталось вырваться. Дыхание потихоньку успокаивалось, и Лука смог полной грудью вдохнуть влажный терпкий воздух.       Время медленно расползалось медовой тягучестью по уставшим и расслабленным телам. Лука старался не шевелиться, позволив ладони лечь на спину Маринетт и чувствовать мелкую остаточную дрожь. Но сама она, казалось, никак не могла насытиться близостью. Её пальцы лениво и нежно начали своё медленное путешествие – проскользили по его щеке, смахивая капельки испарины, прочертили линии бровей, спустились к шее, к ключицам, поглаживая кожу, на которой ещё горели следы поцелуев, касалась плеч, бицепсов, напряжённых от недавнего усилия, и двигалась дальше.       Лука закрыл глаза, отдаваясь потоку ласки. Маринетт никогда не воспринимала его как человека только до пояса. Она любила ощущать его целиком, а потому её руки неизменно спускались ниже, от рёбер к пояснице и дальше – к той невидимой границе, где заканчивался его ощущаемый мир. Момент разъединения, когда несущая ласку ладонь таяла без следа, превращаясь в немой укор его немощи, он принимал смиренно, как данность, как часть их поделённой на двоих и ничем не приукрашенной истины. Пальцы знакомо скользнули по боку, и Лука мысленно отметил последнюю точку, где тепло Маринетт оставалось для него реальным. Он ждал, когда оно исчезнет, растворится в привычном холодноватом ничто.       Но этого не произошло.       Так быть не могло совершенно точно. Исключено. Игра воображения, эхо недавнего потрясения, обманувшиеся нервы… – да что угодно. И Лука отогнал бы назойливую мысль, пропитанную надеждой, если бы где-то в глубине, под слоём онемения, словно на самом дне тёмного глубокого колодца, дрогнула вода.       Это не было чётким ощущением тепла или давления. Скорее, смутное присутствие. Вибрация, донёсшаяся сквозь толстое ватное одеяло. Глухой сигнал с затерянной в тумане станции. Он не чувствовал ни текстуры кожи, ни её температуры, но принял как аксиому – что-то есть.       Смотреть вниз было до одури страшно, ведь взгляд не обмануть, а Луке так не хотелось разрушать иллюзию визуальным подтверждением. Он так и лежал затаив дыхание и прислушиваясь к призрачному чувству. Пойманный сигнал был слабым, как нить пульса того, кто готов шагнуть за грань мира живых, и с трудом различался на фоне гудения собственной крови в ушах. Но он был. Пусть и воспринимался не физическим ощущением в привычном смысле, а скорее… знанием. Уверенностью, просочившейся из какого-то нового, только что проложенного нейронного пути.       – Маринетт, – Лука с трудом шевельнул пересохшими губами.       – М-м?       Он сделал паузу, боясь, что слова развеют хрупкий мираж.       – Твоя рука… – он выдохнул. – Она на моём бедре?       Маринетт замерла. Даже её дыхание остановилось на несколько ударов сердца. Она медленно приподнялась, и Лука смог увидеть её широко распахнутые глаза, где смешались обрывки вопросов, обломки неверия и отголоски надежды. Губы беззвучно шевельнулись, но с них так и не сорвалось ни слова. Единственное, что она сумела сделать, – мелко закивать.       Нет. Это решительно не могло было совпадением, а если так…       Невыносимо стало дальше терзаться догадками, и Лука, набрав для храбрости полные лёгкие воздуха, посмотрел вниз. На его бедре действительно покоилась тонкая ручка с изящными пальцами. На том самом месте, которое ещё утром было для него не более одушевлённым, чем деревянная ножка прикроватного столика.       Лука вновь сосредоточился на ощущениях, но сигнал рассеялся, оставив лишь горьковатый шлейф не до конца свершившегося осознания границ своего тела. Это могло быть всем чем угодно. Первыми, робкими результатами той титанической борьбы в реабилитационном зале, где он, обливаясь потом, заставлял мёртвую плоть имитировать жизнь. Или обманом уставшего, измученного мозга, который попросту сжалился и запустил жестокую программу самообмана. Или же вовсе случайным замыканием в сложной схеме его повреждённого тела, которое больше никогда не повторится.       Лука не знал. И в этот миг ему было неважно знать причину, потому что поверх всех медицинских терминов и сомнений накатывало одно простое непреложное чувство. Он чувствовал её. На несколько секунд, но чувствовал ладонь Маринетт на своей коже.       Он медленно накрыл её руку своей, сплёл их пальцы, позволил Маринетт вновь прильнуть к груди и устремил взгляд в потолок, по которому ползли золотистые блики. Её дыхание снова стало прерывистым, но теперь уже от сдерживаемых рыданий радости. Лука не анализировал, не строил прогнозы. Он просто хотел, чтобы этот миг длился вечность. Чтобы драгоценный импульс снова пробился из бездны. Чтобы ладонь самой прекрасной девушки в мире никогда не отпускала его, напоминая, что даже из глубочайшей тишины может родиться звук.