договоры

Не сказать, что он приехал именно в Россию — частный самолет его личный, немецкий; команда с ним тоже личная, и в ней ни одного русского чужака; встречают его иностранные партнеры, которые разведывали обстановку полгода; весь обслуживающий персонал говорит исключительно на английском, так как это указано в его требованиях; водитель тоже его личный, алжирец, говорит на французском, навигатором не пользуется; музыка в машине классическая, «Fur Elise» для начала, потому что хочется чего-то банального, не грузящего голову. Август смотрит в окно и прикрывает рот рукой, сдерживая ухмылку. Радоваться пока рано, но дело все равно в кармане, и эти виды за стеклом — ближайшие к нему небоскребы, мосты, и какой-то темный, кажущийся мелким, залив, — все это в ближайшее время станет его столицей. Именно его, Хольта, и его корпорации, потому что в его руке не только информационные связи, подчиненные «Вместе», но и контракт с Министерством Внутренних Дел. Дальше только торговые договоры. Это лишь дело времени, никаких усилий. Деньгами решить можно все.

***

Пахнет кофе, свежим лаком для дерева. От собственной рубашки несет бумажной пылью и одеколоном. Дима чешет щеку, на которой неделями нет намека на щетину, и думает, что проблема в очках, а потому протирает их, но когда надевает, то ничего не меняется. Это не линзы, это собственное зрение не выделяет из мути ничего конкретного. Вторые сутки без сна — самые сложные, но он по собственному опыту знает, что дальше будет легче; ровно до тех пор, пока мама или сестра не потребуют созвона, а по голосу они обычно безошибочно все понимают. С кофе он переходит на зеленый чай, который лежит себе нетронутым в верхнем ящике стола. Игорь в жизни не станет пить «травяную ерунду», а другим ребятам и в голову не придет просить, даже если Дубин и твердил уже раза три, что кофеина в зеленом чае больше. Сахара добавляет побольше, пусть и энергии от этого вряд ли добавится — скорее, приблизится сахарный диабет. Стоило бы пойти в комнату отдыха или в хранилище, вздремнуть хоть часик, но нельзя. Не то чтобы Дима боится, что его сфоткают, опять разрисуют или построят на голове башню из канцелярии, как в тот раз, ведь все самые смелые и креативные, кто только смог очнуться после корпоратива, сейчас сидят не живее картонных фигурок. Просто на работе спать — уже слишком. Дождется Прокопенко, объяснит ему, каков план, выпишет после встречи разрешение на посещение Дядькова в колонии… В зале так прохладно, на самом деле. Не зря он не идет в комнату отдыха, там уснуть легче. Пол зала пропадает там — утро раннее. Остались младшие чины, сонные дежурные, и он — один такой. Стоит со своим чаем и смотрит на плитку под ногами — потертая, уже нагретая лучами из окна. Кажется, он дремлет на ходу. Это плохо — делает еще глоток. Рубашка смялась, а галстук испачкался вареньем из маминого пирожка. Дима меняет его на другой — на такой случай у него с собой всегда есть пара галстуков, и все, как говорит Игорь, ему подарил никто иной как «Зубенко Михаил Петрович, а че они такие деловые». Столики пустые, и перила блестят. Лак высох всего пару дней назад. Косметический ремонт никогда не заканчивается, где-то все еще штукатурят потолки, а из-за дешевых строителей после работ проводка сбоит в раздевалках и душевых. Дубин, едва сменивший галстук, слышит, как работники, не сговариваясь, начинают делать исключительно важный вид: сразу отовсюду шорох бумаг, сонные покашливания, скрипы стульев. Замолкают ранние посетители, и дежурные на стойке говорят бодро, как могут. Наверное, Прокопенко пришел, а потому и он бежит, чтоб встретить, но находит у выхода, рядом со стойкой, целую команду. Одинаковые все, в плащах, лица разные, но до ужаса важные и хладнокровные. Есть несколько людей в форме. Судя по погонам, генералы… Дима силится пригладить волосы и расправить рукава на кофте, но не успевает вовремя. — Верно, это Дмитрий Дубин? — один из генералов смотрит прямо на него. И тут же остальные взгляды обращаются в его сторону. Среди них выделяется единственная женщина. Вся в светлом, с рано поседевшими волосами, она так пронзает взглядом, что Дубин борется с очень старой привычкой сразу же отдать честь, как он бы сделал в Академии. Привычку у него тут отбили, причем лучший друг. Вести себя надо уверенно, вот Картер не стал бы никому отдавать честь просто так. «Веди себя уверенно. Веди себя достойно». — Лейтенант Дмитрий Дубин, — отвечает он, расправляя плечи. Чай плещется в кружке, обжигает пальцы немного. — Товарищ Грома по оружию, — замечает другой генерал первому на ухо, но делает это так, что слышат все окружающие. Дима стискивает зубы, видя, как женщина-генерал делает медленный шаг в его сторону. — Генерал Федор Иванович Прокопенко еще не на месте, — констатирует, но не спрашивает она. — У нас назначена встреча. — Он не единственный генерал, кто опоздал на нее, — замечает насмешливый голос с акцентом. Женщина отступает в сторону, и Дубин видит за ее плечом другого человека — далеко не генерала, но свита у него куда серьезнее. По крайней мере, лица у всех такие, словно они куда важнее всех присутствующих в зале чинов. Все молодые, за исключением огромного бородатого мужчины, седого, как Дед Мороз. А этот незнакомец в плаще (жарковато, наверное, даже в Питере в таком ходить), в темных очках, с широкими плечами, в перчатках — все в нем кричит, что он совершенно далек от государственной службы. И, что еще важнее, государственные служащие молчат. Не нужно быть великим сыщиком, чтобы понять расстановку сил. И лицо его, неузнаваемое именно из-за очков, теперь становится куда знакомее. Дима год назад изучал его, когда огромный рапорт о деле Чумного Доктора еще даже не был дописан. — Генерал Федор Иванович Прокопенко не опаздывает на встречи, — Дубин не отрывается от него взглядом. Врать он не любит, но еще сильнее он не любит, когда угрожают авторитету его начальника, потому что этого Федор Иванович не заслуживает. — У него… было срочное дело. — Срочнее встречи с непосредственным начальством, — Август ван дер Хольт, глядя на него в упор, кивает и улыбается шире. — No doubt, — он переводит взгляд обратно на женщину, а та смотрит в ответ, не выражая лицом никаких эмоций. Никакой слабины, никакой заносчивости и заискиваний. Разумеется, происходящее ставит под сомнение уже ее авторитет, и ее молчание используется незнакомцем, как оружие. — Зато у вас каждый лейтенант в курсе передвижений генералов. — Позвольте проводить вас в кабинет, — сейчас нет ничего лучше вежливости. К тому же, поможет тянуть время. Дима уверен, что Прокопенко несется на встречу на всех парах. Гостей лучше не заставлять стоять в зале, толпиться, с ноги на ногу переступать в ожидании того, как Федор Иванович весь красный внесется сюда. Это прямо сцена из плохой комедии. Еще и стереотипный злодей прямо тут, как вишенка на торте. Генералы шепчутся меж собой — наконец, достаточно тихо. Молчит команда молодых разношерстных людей в одинаковых плащах. Им и не нужно друг с другом шептаться — у каждого гарнитура, и каждому достаточно сказать одно слово, чтобы услышали все. Но болтает один лишь оружейный магнат в очках с акцентом — пока что лишь со своим охранником, исключительно на английском, иногда вставляя немецкие словечки. — Зеленый чай, — он дает поручение рыжей девочке рядом. Та идет на выход с одним из подчиненных. Даже у подчиненных свои подчиненные. — После шоу пускай забирают их себе. Первый прототип могут сохранить, как напоминание об этом дне. — Партия уже в пути, — сообщает охранник, едва сверившись с умными часами. — Пускай не торопятся, — Хольт усмехается. — Хотел бы я быть тем, кто опоздает сегодня… Не вижу Грома. — Если «хвост» здесь, он где-то поблизости, — ухмылка мелькает в седой бороде. — Этот «хвост», похоже, одному Грому не принадлежит. Дубин оборачивается как раз вовремя, в очередной раз сталкиваясь лицом к лицу с молодым мужчиной, надменным магнатом, теперь уже ближе, и теперь уже не замечая очков. Одни только черствые глаза, почти пьяные от веселья, блестящие. В ту же секунду, как их взгляды так бесстыдно пересекаются, Хольт едва морщит нос, улыбка его становится сдержаннее. — Is there any problem? Проблема? — уточняет он. Вся делегация остановилась у самой двери к кабинету. И все сотрудники, провожающие их взглядами, тупят взор, возвращаясь к делам. Попадаться на глаза не хочет никто, кроме Игоря Грома. Их-то раскрываемость не такая хорошая, чтоб уберечь от выговоров. — Everything is fine, мистер Хольт, — у Димы Дубина тоже есть акцент, и тоже недостаточно грубый, пусть и на другом языке. И, не желая даже смотреть на едва ли изумленное ответом лицо, он поворачивается к женщине-генералу. — Проходите в кабинет. — Спасибо, товарищ лейтенант, — ему кажется, что она слегка улыбается, когда проходит мимо в открытую для нее дверь. За ней сразу следует телохранитель Хольта, не давая генералам никакого шанса протиснуться следом. Сам Август идет неспешно, и уже на полпути из толпы выныривает помощница, протягивая ему бумажный стаканчик с легким паром из-под крышки. Он, не глядя на подчиненную, забирает чай тремя пальцами снизу. И снова одаривает Дубина взглядом, куда менее холодным. — Мистер Дубин, — кивает он. Дима делает то, чем потом гордится. Вернее, он не делает ничего. Он не кивает в ответ магнату, только лишь генералам, сразу предпочтя оставить их здесь и уйти, пока лицо не покраснело, судя по нарастающему жару. Он сам как пар от чая под крышечкой. К тому же, в конце зала с грохотом стучит дверь, сотрудники подскакивают, выпрямляясь, как на параде. На этот раз, наконец, Прокопенко.

***

Вы меня использовали.

Перчатки трещат от натуги. Пуговицы на плаще намагнитились так, что боком пошел зажим на галстуке. Отто подает очки: — Машина готова, сэр. Август замирает посреди коридора. Тишины нет. Есть электрический гул, он повсюду. Он в ушах, он вокруг него. Наушник идет помехами, а лампа над головой мигает. И где-то за пределами гула — мерзкий, уродливый смех в душевых рядом с полигоном. Там разбирают фанеру, Архипова уже увела толстого старика в кабинет. Наверняка пьют дешевый коньяк за его здоровье. Очки, сжатые в кулаке, лопаются, режут перчатку — но боли нет. В носу мокро, а в глазах едва-едва пульсирует рябь. Вся боль в голове, и опускается вниз, неумолимо. Глаз дергается.

Вы меня использовали.

Мало унижений, так в конце коридора слышится хлопок двери. Отто уже сжимает плечо, бросая что-то емкое. Август поднимает голову и видит знакомые брюки, которые еще чей-то дед донашивал, видимо. Знакомую мятую рубашку. Совершенно идиотские дедовские усы. «Хвост» явно не громовский, это же очевидно. Мальчишка подражает своему бочонку-генералу. Он терся под боком «героя» все это время. Он болтал с ним, он прикрывал его спину. Он был ведущей силой этих… этого сброда. Щенок, всегда под ногами. От начала и до конца. — Что? — бормочет Август. — Is there any problem? — повторяет лейтенант Дубин. Хольт готов обозлиться на такую грубую насмешку, хоть и в упор не видит никакой надменности. Дубин не зубоскалит, как его дружок-дылда. Это злит просто неизмеримо, это неотвратимо злит, раздувает в нем гнев. Блядский припевала смотрит на него, теребя в руках очки, прямо пялится, хмурится, и при всем при этом — так держит спину, будто это он здесь генерал. — It's none of your!… — Отто мгновенно замолкает, стоит поднять руку. Хольт прислоняет ладонь к лицу, понимая, что началось снова. Густая влага уже касается губ и сразу отдает железом на языке. — Все в порядке, лейтенант, — отчеканивает Август. — До скорой встречи. Приближаясь, он видит убийственную серьезность на молодом лице. Усы из него делают глупого старика. Может быть, на это и расчет. Отто ощутимо толкает лейтенанта плечом, но тот не издает ни звука, лишь поджимает губы, хотя самого чуть не отбросило в стену. Хольт не видит, но слышит, и жажда разливается по венам с кровью, пульсирует в висках. Ему нужен чертов воздух и свет. За спиной с хлопком лопается лампочка, но он уже за углом и в полутьме поднимается по лестнице. Следующее, что Август видит: он уже в машине, и в его руках ненавистная кислородная маска. В голове с мигренью пульсирует мысль: план, план, план… Ему нужен план. — Что будем делать дальше? — Отто поворачивается к нему с переднего сидения. Стоит сказать слово — отряд лучших наемников расстреляет весь этот участок. Справятся минут за пятнадцать, чисто из-за величины здания. И каждого их «лучшего сотрудника» пуля в лоб встретит гарантированно. Одно определенное лицо в мечтах мелькает чаще остальных. Вместо задумки о мести Август неожиданно даже для самого себя первым делом выдает: — Поставь слежку за лейтенантом Дубиным. Is there any problem? Никаких проблем. Никаких.

***

— НАЧАЛЬНИК! — вопит «Дядя», обдавая брызгом слюней. — Начальника здесь нет, — рычит Дубин, перекручивая дубинку. И отчаянный вой отдается эхом от мраморных стен, поднимается вверх и откликается, кажется, в железных решетках, резонируя, но никто не выглядывает, никто не спешит на помощь. Кроме крика слышен треск костей. Опухшие, покрытые шрамами и наколками, руки лидера бунтовщиков уже синеют, искривляясь, а суставы трещат. Еще поворот — сломает запястья, и Дубин знает, что этого не сделает, но смотрит с такой решимостью, что сам бы себе поверил. — Нет, НАЧАЛЬНИК тюрьмы! Он виноват, он! — из груди самого отпетого, по его словам, бандита слышатся настоящие рыдания. Прямо катарсис. Дима немедленно выпускает из рук дубинку, та падает, забиваясь за прутья, а Дядя продолжает реветь, тряся онемевшими и потемневшими руками, которые начали пухнуть. Впрочем, переведя взгляд с них обратно на лицо Дубина, заключенный сквозь слезы смеется и снова захлебывается слюной от хохота. Дима уже разворачивается к нему спиной, когда слышит очередной крик, отскакивающий от стен: — Камера пишет! Я на тебя подам в суд за превышение! За пытки! Парень майора Грома в суде! Умора! — он так хохочет, что заваливается на пол. Дубин переводит взгляд на камеру, которая, как сказал охранник, не должна была писать. Он выключал ее при Диме. А огонек непрерывно горит красным. Позже, когда дежурный возвращается на пост, они с Дубиным проверяют камеру вместе — ничего. Ни сохраненной записи, ни огонька. Пусто. — Видимо, после того взлома система еще сбоит. Ничего, записи же нет. У меня бы сохранилась, — уверяет его кудрявый товарищ, затем показывая в монитор и включая программу. — Единая система. Последних десяти минут нет. Ничего не записано. По кругу играло, как я поставил. — А у начальника тюрьмы к системе доступ есть? — Дубин смотрит на экраны, видит пустые коридоры, мерно сияющие огоньки замков и тусклый свет ламп. — У него — персональный, — кивает охранник. Дима спешно прощается и уже на выходе думает написать их специалисту в тех. отдел, чтобы проверить, можно ли удаленно камеры подключить, когда тут же приходит уведомление с канала Юли. Новое видео длится всего три минуты, зато название без всякого озвучивания заставляет примерзнуть к земле.

«ЧУМНОЙ ДОКТОР НА ВОЛЕ? СЕРГЕЙ РАЗУМОВСКИЙ ПРОПАЛ БЕЗ ВЕСТИ!».

***

Очередная команда юристов окружает его, как на «Тайной Вечере», он во главе стола, и он на самом деле чувствует себя не просто сыном Бога, а самим Богом. Кожа еще не остыла после спарринга и еще не высохла после душа, а потому блестит, и солнце пробивается даже сквозь прикрытые шторы, пригревая на кресле. Август качает ногой, разглядывая за огромной тушей поросенка в карамели как всегда непроницаемое лицо Архиповой. Она сверлит взглядом — и ему видно все. Видно каждую ноту отчаяния. Это его уносит не хуже классики. — Итак, — Хольт взмахивает рукой, отсылая помощницу, и та исчезает так бесшумно, что даже не скрипит дверь, тяжелая от лепнины. Он даже не смотрит. Все внимание — на лицо на другом конце стола. Ни одной эмоции упустить нельзя, они же у генерала МВД такое редкое явление. — Ваши хваленые лучшие сотрудники не смогли поймать вора и поджигателя на выходе из самого высокого здания Санкт-Петербурга. А система распознавания лиц не может… распознать лицо? — Офис «Вместе» находится в вашем владении, — уточняет Архипова ровно, но раздражение сквозит в тоне. — Верно. И весь ущерб, который был мне причинен, может стать большим ударом по репутации полиции. У вас в Питере так просто, оказывается, раствориться после теракта в главном технологическом центре страны, — Август тянет руку, подбирая стаканчик подтаявшего мороженого с ликером. Горчинка какая хорошая. Благородная. — Знаю, о чем вы можете думать — детская подстава. Похож ли я на дурака, который ради такой подставы угробит весь свой вооруженный отряд? Пройдет по головам верных мне людей? Ну, да, но эти люди были слишком ценными, чтобы стать расходниками. И это тоже огромный ущерб. Со смаком облизнувшись, он берет следующий стаканчик — этот ликер на вкус другой. То был смородиновый, а это абрикосовый. Такой солнечный теплый вкус… И почему-то напоминает одного конкретного «лучшего сотрудника», как всегда. — Значит, я здесь для того, чтобы обсудить, какой материальный и кадровый вред вам причинен? Или просто чтобы выслушать издевки по поводу репутации полиции? — Архипова слегка откидывается назад, не расслабляя спину. Довольно больно всегда держать позвоночник ровно. У него в этом плане свои трудности. — Вы не любите прелюдии, досадно, — Август поднимается на ноги одним рывком. Обходит стол, глядя на то, что еще пару часов назад было легким перекусом для одного генерала и нескольких главных партнеров. Некоторые остатки еды даже не остыли — поросенок едва тронут. Уже ближе к концу стола он, глядя на Архипову, щелкает пальцами. Главный юрист кладет перед ней планшет с договором. Тут ни к чему не подкопаться. Она может читать до посинения, сверлить буквы своим взглядом, но они ей не поддадутся. — У нас с вами наконец-то нашлись более важные общие интересы, — он кладет руки по обе стороны спинки кресла. Ток так идет по ладоням, что генеральше, должно быть, отдает в руки от подлокотников. — Мне нужно возместить убытки. Вам — поймать Разумовского и моего вредителя, которые, уверен, едины в одном лице, — приятно проговаривать очевидные вещи. Это так же пошло, как dirty talk во время секса. Пускай эта женщина так и норовит своей аурой железной девственницы убить всю искру, воздух напитан настоящим живым напряжением, так пахло после грозы в его детстве. Архипова вглядывается в буквы, не шевелясь, как будто ее вусмерть загнали. Словно зверька на охоте. Тут же через открытые двери взъезжает тележка. А на ней — чудесный кремовый торт. Глазурь сияет! — О! Это вам! — Август немедленно отпускает стул. — Я первым попробую, позвольте. Не угощать же гостью абы чем. Схватив ложку, он втыкает ее прямо посередине десерта, зачерпывает полную — огромный кусок бисквита, пропитанного дорогим, хорошим коньяком, с фруктовой прослойкой и взбитыми сливками. На вкус — божественно. Сразу хочется оказаться на пляже в окружении девушек с аппетитом к жизни. Может быть, слегка пьяных. — Любите сладкое? Я вот люблю, — ложку он ест медленно, но со вкусом.