Маглокровки

      Хотя мысль о том, что ему придётся противостоять паразиту, несколько пугала, Джордж понимал, что выбора у него как такового и нет. Для начала он решил изучить все воспоминания, связанные с этим монстром, и потому просто двинулся вперёд. Спрятанные существом обрывки сознания буквально путались под ногами, пару раз Джордж чуть не упал, запнувшись, пару раз он даже будто провалился на несколько метров вниз, не видя притом вокруг себя ничего, кроме абсолютной пустоты, но сдаваться он и не думал. «Упорство вознаграждается», — сказал себе Джордж, увидев очередной слабенький проблеск света.       Как вскоре понял Джордж, он снова наткнулся на сон Алекс. Она оголтело неслась куда-то через сеть дворов, чем-то похожую на лабиринт — так хаотично они между собой соединялись, — и всё это время в её голове пульсировала лишь одна мысль: «Он заблудится. Он не сможет меня догнать, не получится…» Речь, очевидно, шла о Ваанханене. Прислушавшись к мыслям и ощущениям Алекс, Джордж понял, что в своих кошмарах она не всегда даже Йоханнеса видела — она просто чувствовала, знала, что он рядом.       Источником присутствия, как и ожидалось, был паразит. Джордж заметил это сразу. «Значит, это уже не Сомниум, — сделал вывод он. — Это существо теперь само создаёт кошмары в её голове, чтобы питаться».       Вскоре в кошмаре появился и сам Йоханнес — вернее, его отпечаток, образ, воссозданный паразитом. Как бы Джордж ни хотел помочь Алекс, он понимал, что сейчас он абсолютно бессилен, и потому отвернулся, предпочёл не смотреть за тем, как она старается убежать от Ваанханена.       Он обратил взор в темноту, сделал пару шагов и ударился коленом обо что-то твёрдое, что-то вроде тумбы или комода. Марево, созданное паразитом, не позволяло рассмотреть объект, и Джордж, нащупав предмет руками, попытался очистить его от этой приставучей субстанции.       Едва начинал проступать деревянный фасад, как его тут же затягивало непроглядным полотном, и Джордж уже думал бросить эту затею, когда вдруг перед его глазами возник дверной проём, залитый солнцем — воспоминание выпало из чрева монстра настолько резко, что у Джорджа даже заболели глаза. Попривыкнув к свету, он смог осмотреться.       Он оказался в узкой прихожей; по левую руку расположился большой деревянный лакированный шкаф с маленькими круглыми ручками-штырьками и зашторенный проём, видимо, ведущий в кладовую или в гардеробную; по правую руку оказалась та самая тумба, о которую Джордж запнулся; впереди маячил проход в просторную комнату.       Из-за мебели пространства в прихожей едва хватало на одного человека, разойтись вдвоём было бы и вовсе проблематично, и мебель, как показалось Джорджу, как будто спорила друг с другом: простой, тёмный и оттого громоздкий шкаф без каких-либо украшательств никак не сочетался с резной тумбой из светлого, потёртого от времени дерева, поверх которой была постелена кружевная салфетка с бахромой. «Они как из разных эпох», — подумал Джордж и зачем-то коснулся руками тумбы и шкафа. Лакированное дерево отдавало холодом, пальцы по его поверхности неприятно проскальзывали; тумбочка же радовала теплом, её даже хотелось пригладить. Над ней висело старое надтреснутое зеркало в витиеватой медной рамке, окислившейся и позеленевшей.       В воздухе стоял запах старости, пыли и готовящейся еды, притом запах еды шёл почему-то из-за входной двери, оказавшейся за спиной Джорджа, и была это настоящая какофония ароматов: и вонь жаренной рыбы, и какого-то выварившегося супа, и сожжённого масла, и даже чего-то сдобного, вроде булочек с яблоком или Мерлин знает с чем. «Почему пахнет не с кухни?» — спросил себя Джордж, заглядывая в следующую комнату, в правой части которой и расположилась скромная кухонька, почему-то без раковины, но с повидавшей виды табуреткой и тазом воды на ней.       Комната казалась пустоватой, и главным её достоянием являлись разве что окна: они занимали почти всю стену, были широкими и высокими; непривычно высокими, и только теперь Джордж обратил внимание, какие высокие здесь были потолки, метра под три. Он задрал голову и с удивлением обнаружил пожившую, с облупившейся краской лепнину — она даже казалась неуместной посреди общей простоты и дружила по духу только с тумбой и зеркалом из прихожей.       Не считая дивана, полупустого книжного шкафа, ещё одного тёмного лакированного шкафа-гроба и какой-то странной магловской штуки, стоявшей на комоде, в этой большой гостиной ничего и не было; кухня справа так и вовсе казалась чем-то, что появилось стихийно. Косо повешенные простенькие белые шкафчики с металлическими рейками вместо ручек и расположившиеся под ними аналогичные кухонные тумбы почему-то навевали на Джорджа тоску. Рядом с ними покоилась духовка с плитой, следом за ними — какой-то большой красный баллон с неровной белой надписью. «Пропан», — невольно подсказало сознание Алекс, но слово было Джоржу незнакомо. Глухо ворчал холодильник, где-то жужжала муха.       Задержать взгляд хотелось разве что на круглом кухонном столе, тоже устланном кружевной скатёркой, и деревянных резных стульях — хоть что-то в этой квартире снова совпало по духу с лепниной. Стоило Джорджу подойти к нему и коснуться пальцами, как позади него хлопнула входная дверь. В недовольном ворчании Джордж узнал голос Алекс, и он выглянул в прихожую.       Выглядела вредина помятой и уставшей, под её глазами залегли тени, волосы, пока ещё длинные в воспоминании, были собраны в растрепавшуюся косу. Алекс в непривычной для себя манере скинула с себя чёрную спортивную куртку на пол, грубо сбросила с ног кроссовки и поплелась в гостиную. Настолько небрежной Джордж её ещё не видел.       Сыпя ругательствами себе под нос, Алекс быстро сполоснула руки в тазу, обтёрла о висящее на краю табуретки полотенце и открыла холодильник. Лампочка загорелась не сразу, но и так было видно — в холодильнике пусто. Алекс захлопнула дверцу, подошла к незнакомой Джорджу магловской штуке, вытянула из шкафа тонкий кусок картона и извлекла из него странный чёрный диск, положила в центр устройства и опустила на диск какую-то палочку, привинченную к основанию. Через мгновение комнату наполнила бодрая мелодия, Алекс убавила громкость, взяла из хлебницы на столе кусок булки и грохнулась на диван с тяжёлым вздохом.       — Это, типа, твой ужин? — пробормотал Джордж, зная, что Алекс его не услышит. Он нахмурился и присел на ручку дивана.       Полежав немного, Алекс поднялась, взяла металлический чайник и зачем-то вышла из квартиры. Последовав за ней, Джордж оказался в длинном коридоре, в который выходило множество дверей. Откуда-то ревел радиоприёмник, за одной из дверей кто-то явственно чихнул, и чем дальше Джордж шёл за Алекс, тем сильнее становилась вонь еды. Через несколько шагов вредина свернула в открытую широкую дверь, и Джордж с удивлением увидел ещё одну кухню, теперь уже с раковиной, несколькими холодильниками и двумя плитами для готовки еды и духовками. На штырях, торчащих из стены, висела утварь, и каждая сковородка, каждый котелок был подписан номером. Присмотревшись, Джордж понял, что номера эти повторяются — их было всего пять.       Алекс же тем временем сняла одну из кастрюль, наполнила её водой, грохнула на плиту и принялась набирать картофель из корзины, стоявшей в углу.       — Свою берёшь, а? — послышался скрипучий голос.       У окна сидела полноватая женщина в засаленном толстом халате, с бигудями на голове; она резко выпустила струйку дыма из носа, глубоко затянулась сигареткой снова и стряхнула пепел на внешний подоконник, протянув на улицу руку. Выглядела женщина настолько недовольной, будто ей под нос подсунули флобберчервя, не меньше.       — Да, мне чужого не надо, — холодно ответила Алекс, не поворачиваясь к ней, после чего пробормотала: — О вас такого не скажу…       — Чёсь? — фыркнула женщина, породив вокруг себя дымное облако. — Чё это ты там бормочешь, Санька? Когда я чего чужого брала?       — Вы нашу сковороду брали, — обернулась она наконец к женщине, едва сдерживая раздражение. — Вы что-то в ней жарили, оставили после себя нагар, хрен его теперь счистишь!       — Да как ты со мной разговариваешь?! — взвизгнула женщина, и пепел с конца сигареты упал на пол. — Ты, коза, что себе позволяешь?! Я всё твоей бабке скажу, она тебе язык-то почистит! Уж она-то…       — А вы не берите чужого, и никто с вами так разговаривать не станет, — едва не прорычала Алекс, шагнув к женщине. — Или у вас маразм прогрессирует уже? Может, номер вашей комнаты вам на лбу выбить, чтоб вы не путались в цифрах?       Едва женщина открыла рот, чтобы что-то ответить, как воспоминание переменилось: теперь Алекс ссорилась с каким-то помятым мужичком, который снял с конфорки её сотейник, чтобы приготовить себе поесть — остальные плиты были заняты, и дышать в этой маленькой комнате было совершенно нечем от пара, запаха резаного лука, чеснока и от жара плит. Эта картина сменилась следующей, где Алекс уже приходилось тыкать пальцем в, как понял Джордж, расписание уборки общих помещений, доказывая, что плохо прибралась не она, а кто-то из её соседей по коммунальной квартире.       Коммунальная квартира, расписание уборки, общие помещения, выкупленные комнаты, номера на дверях и на вещах жильцов, повешенные в ряд дверные звонки, иногда срабатывавшие ложно — и ссоры, ссоры, ссоры… Джордж был абсолютно сбит с толку.       Эти новые понятия свалились на него слишком резко, перетекли из памяти Алекс в его голову без спроса, и до сего дня он и представить не мог, что подобное существует. «Кто вообще додумался до коммунальных квартир? Почему люди тут живут?» — поражённо спросил он себя, и разум Алекс тут же откликнулся.       Когда-то давно, в начале века, весь этаж в доме принадлежал семье Алекс — вернее, семье её бабушки, дочери уважаемого профессора и поразительно талантливой преподавательницы Государственного университета. Отгремела революция, пришли большевики (об их существовании Джордж тоже ничего не знал, но и здесь Алекс без непрошенного пояснения его не оставила), занялись уплотнением; семью выжили в гостиную комнату, всё остальное отдали четырём другим семьям. Спустя время главу семьи забрали, обвинив в шпионаже, сестра бабушки Алекс сумела сбежать в Европу; братьев и мать бабушки, как и её первого мужа и старшего сына, забрала война.       Знания об этом оказались в голове Джорджа сами собой, будто всегда ему принадлежали, и это его напугало: казалось, будто его сознание слилось с сознанием Алекс. Он неосознанно дёрнулся назад, мотнул головой, прогоняя пелену перед глазами, и обнаружил себя уже не в квартире Алекс, а в каком-то странном дребезжащем вагончике. «Трамвай», — подсказала память Йовчев.       За окном стояла непроглядная темень, двигался трамвай рвано, дребезжа, и в человеке, сиротливо прижавшемся к грязному стеклу и укутанному в спортивную куртку с головой, Джордж еле смог признать Алекс. Она дремала.       «Почему… ты живёшь так?» — спросил себя Джордж, заведомо зная, что вопрос глупый и ответа иметь не может. Почему в мире есть бедность, мистер Уизли? Почему кому-то приходится жить хуже других, мистер Уизли? Почему не всем возможно помочь, мистер Уизли?       Алекс вдруг зашевелилась, и Джордж снова на неё взглянул. Она приподняла голову и насилу разлепила глаза — вместе с тем тьма за окнами трамвая рассеялась. Мост с резными каменными арками, гранит, чугун витиеватых оград, плеск воды, в которой отражалось поразительно светлое для пяти утра небо, резная надпись «Адмиралтейские верфи» на одном из берегов, покоящаяся на грузном тёмном здании… Виды притягивали взгляд и заражали душу странной тоской и тяжестью. Джорджу вдруг очень захотелось обнять Алекс, погладить по плечам.       Каждое лето Алекс приходилось искать работу, чтобы хоть как-то помочь своей бабушке. Заводы, верфи, склады — что угодно, лишь бы брали здесь и сейчас; любой график, любые обязанности — лишь бы платили. Раньше ей приплачивала семья Езерского за уборку в доме, затем — за работу в их семейном магазине музыки, но этих денег не хватало. Впрочем, как подсказывала память Алекс Джорджу, в магазине Езерских она по-прежнему шабашила, совмещая с работой на верфях.       Часть смен начиналась в шесть утра, и в такие дни Алекс заканчивала в шесть вечера, возвращалась домой и пыталась отоспаться. Ночные смены, напротив, начинались в шесть вечера и заканчивались так же через двенадцать часов, и в такие дни Алекс подрабатывала у Езерских днём. В общем, Алекс лето никогда не любила. Джордж мог её понять.       Чем дольше он следил за её жизнью, тем тяжелее ему становилось на сердце, но ещё сильнее его тревожило отсутствие паразита. Он же следовал за ним по воспоминаниям Алекс, так ведь? Почему тогда нет и намёка на эту дрянь?       Дни пролетали, похожие один на другой, слипшиеся, полные усталости, одинокие — бабушка Алекс проводила большую часть летних месяцев с бабушкой Езерского где-то за городом. После одной из дневных смен Алекс вернулась домой, скинула толстовку на пол, поставила виниловую пластинку — с песнями Queen, что делала всегда после тяжёлых смен, как выяснил Джордж, — и плюхнулась на диван, догрызая чёрствый хлеб. Иногда она предпочитала поголодать, лишь бы выходить на общую кухню, и это Джорджу очень не нравилось.       Время клонилось к одиннадцати вечера, как вдруг раздался телефонный звонок из общего коридора. Так поздно никто обычно не звонил, и Алекс хмуро что-то забормотала. Среди потока ругательств Джордж смог разобрать лишь “совсем охренели” и “чтоб вам так названивали, твари”.       — Саня! — раздался крик соседки из коридора, после чего она бесцеремонно открыла дверь в квартиру. — Ты, ёб тебя, подойди хоть к телефону, что он трезвонит полночи?! Хули твои друзья объёбанные названивают, перебудят щас…       — Чё вы орёте? Или вас, типа, не слышно ночью соседям? Вы их, типа, не перебудите? — зашипела на неё Алекс, поднимаясь с дивана. — Какого хера вы вообще в квартиру врываетесь?! Вам закон не писан? Вы выше этого или что?       — Да ты…       Джордж прикрыл глаза. Ему и слышать, и видеть это было тяжело. Он, конечно, догадывался, что не так уж хорошо знает Алекс, но о существовании этой её стороны — озлобленной, уставшей, холодной, — не подозревал. Это всё часть её характера? Или она ведёт себя так только под давлением окружения?       — Слушаю, — резко бросила Алекс в трубку. Из динамика раздался шум помех. — Не понимаю… Повторите ещё раз.       Слов звонившего Джордж не разобрал, но это оказалось и не нужно:       — Да ты охренел, Саша! — громко возмутилась Алекс, после с трудом понизила голос и зарычала: — Ты… Да мне плевать, что там у тебя! Какого чёрта ты мне звонишь в двенадцатом часу? Что… Чего? Приехать? Ты ёбнулся? Время-то видел?! Ты… Нет, подожди: ты там где-то нажрался с друзьями, нашёл себе приключений на жопу, а мне теперь тебя спасать надо?       Память Алекс почему-то отказывалась объяснять Джорджу, почему вдруг Езерский позвонил ей так поздно и что ему нужно. Он насторожился и попытался вслушаться в голос, доносившийся из динамика:       — Да тут бля… Х-ш-ш-ш… Ну так полу-х-ш-ш-ш… Я-то чё винова-х-ш-ш-ш… Ярик, блять, отвянь! Алекс… Пожалуйста, прие-х-ш-ш-ш… Родители меня перее-х-х-ш-ш… Пожалуйста! Я тебя прошу!       — Ты… — её голос задрожал от сдерживаемой злости. — Да как ты меня заебал! У тебя проблем, это просто пиздец какой-то! Я… Да я домой зайти не успеваю, а ты мне уже названиваешь!       Алекс шмыгнула носом, оторвав трубку от лица, и Джордж понял, что ошибся. Её голос дрожал от сдерживаемых слёз. Она со злым упрямством утёрла лицо и прижала телефон к уху снова:       — Где ты, нахуй, их находишь, проблемы эти?! Хватит! Хватит постоянно во что-то вляпываться! Я просто…       — Алекс, Саша, ну х-ш-ш-ш… луйста!       — Я терпеть тебя не могу! Не мо-гу! Всё, иди на хуй.       — Алекс…       — Сейчас приеду, заебал!       — О-о-о! Алекс, спасибо огро-х-ш-ш…       Александра стиснула в кулаке трубку и замахнулась: хотела не то бросить её куда-то, не то ударить ею о телефонный аппарат, — но не стала. Из трубки донеслось неровное:       — Я люблю тебя! Бля, я тебя просто обожа…       — Иди на хуй, долбан! — зашипела она и, наконец, повесила телефон.       Тени вокруг Алекс сгустились, отсекая недовольство соседки, запах кислых щей и хлорки. Усталость, злость и беспомощность раздавливали её, и ничего кругом она уже не замечала. Джордж опять неосознанно потянулся к ней, попытался обнять, но едва он дотронулся до её плеча, и его перенесло обратно на кухню Алекс — из окон снова бил свет.       Оно. Джордж почувствовал: его вернуло в сон Алекс, вернуло к паразиту. Волосы на руках встали дыбом, в груди заледенело. Что-то должно было произойти.       Из прихожей раздался звук битого стекла, затем — пронзительный крик, и уже в следующее мгновение в кухню, пятясь, ввалилась Алекс. Она прижалась спиной к кухонной тумбе, в ужасе глядя на дверной проём: видимо, оттуда на неё смотрел Ваанханен, но Джордж лишь видел надвигающуюся тьму.       Она булькала и переливалась в проёме, она хлюпала, она вторгалась в комнату поступью завоевателя, она сжирала всё, до чего докоснётся. Сжирала и подчиняла — Джордж не мог и рукой пошевелить, не мог отойти, не мог зажмуриться или придумать, как противостоять этому.       Страх. Он никогда не знал, что может так бояться. Что вокруг не останется ничего, кроме страха и его воли.       Приближаясь к Алекс, тьма начинала менять очертания: из неё, подобный тряпичной кукле, выползал образ Йоханнеса с разбитой головой. Он не успел дотронуться до Алекс — она схватила кухонный нож и ударила его. Затем ещё раз, и ещё, и ещё…       В её сне Йоханнес давно уже был мёртв, лежал в луже собственной крови на паркете, а Алекс всё сидела на нём и била, била, била — била бы бесконечно, если бы не проснулась.       Сон закончился, оставив Джорджа в пустоте, и он незаметно для себя опустился на колени. Его охватила дрожь, к горлу подкатывала тошнота.       Она всего лишь защищалась… Что ей было делать? Тем более под влиянием паразита; тем более после всего, что Йоханнес с ней сделал. Она защищалась.       Она защищалась… Но почему её глаза так возбуждённо блестели? Почему она не прекратила, когда убила его? Конечно, она злилась, ей было страшно… Но может ли это объяснить её жестокость?       Кем Алекс стала? Кем она была?       Сбоку Джордж уловил какое-то движение. Он насилу повернул голову, и перед ним пронеслись образы: вот Алекс варит для Йоханнеса яд, она зовёт его на встречу, чтобы отравить; она улыбается ему, даже флиртует — всё, лишь бы он ушёл с ней. Жажда мести затмила Алекс разум.       Вот она ищет Марка и находит, убеждает его пойти с ней: паразиту был нужен новый сосуд, такой же униженный и сломленный человек, как она сама. «Тебе так часто разбивали сердце?» — поразился Джордж, уловив из воспоминаний и чувств Алекс то, из-за чего Марк, оказывается, страдал.       Он идёт с ней, он замечает её ложь, и тогда Алекс вскидывает палочку:       — Империо!       Чего-то не хватало. Промежуток между тем, как Алекс отравила Йоханнеса и отправилась за Марком, куда-то исчез. Джордж знал, что ничего хорошего из него не почерпнёт, и всё же попытался вытащить этот эпизод из вереницы образов. Разум Алекс сопротивлялся, но недолго — был слишком ослаблен.       Оказывается, яд не подействовал сразу: Йоханнес мучился от боли, разъедаемый варевом изнутри, и Алекс отстранённо, почти лениво наблюдала, как он катался у её ног по земле. «Уж лучше бы ты ссорилась с соседями», — только и успел подумать Джордж, прежде чем услышал скулёж Ваанханена:       — Пожалуйста… Алекс, ты же… Ты не убьёшь меня?       Она промолчала.       — У тебя… у тебя должно быть противоядие. Я это зна… Гх… Знаю. Должно быть…       Алекс молчала.       — Пожалуйста… Я не хочу умирать! Я не хочу…       Алекс присела рядом с Йоханнесом на корточки, разглядывая испарину на его лбу, и Джордж опустился рядом с ней. Выражение её лица, блеск глаз — она вдруг стала до ужаса похожа на Ваанханена, когда он мучил её саму или кого-то другого в прошлом. Это Джорджу тоже подсказало её сознание.       — Не хочу умирать… — он начал плакать. — Как больно… Больно. Алекс… — Йоханнес встретился с ней взглядом, подавил стон и просипел: — Ты же хорошая. Ты хорошая девочка… Я это знаю. Алекс… пожалуйста, противоядие… Оно должно быть!!!       Алекс молчала.       — Почему?.. Я знаю, я… Я много чего сделал. Я много… а-а-а! — Йоханнес вскрикнул от боли, и Джордж прикрыл глаза. Он не мог за этим наблюдать. — Я ошибался… Я так много ошибался, но… Алекс… Алекс, я этого не заслужил! Я просто любил тебя, а ты… Ты меня так наказываешь! За что?..       Слева от Джорджа раздался шорох — Алекс поднялась на ноги. Он по-прежнему не открывал глаз.       — Ты… Конченная ты сука, Алекс! — выплюнул Йоханнес с новой силой. — Тебе со мной нравилось! Ты меня тоже любила! Ты строила из себя жертву хер знает чего, — Ваанханен заскулил, и Джордж почувствовал, как едва зародившееся в его душе к Йоханнесу сочувствие безвозвратно умерло. — Ты мотала мне нервы, тварь… Тебе же всё нравилось! Вся такая из себя святая…       Йоханнес внезапно рассмеялся, и тут уже Джордж открыл веки снова. От боли Ваанханен выглядел почти безумным: его взгляд блуждал, к щекам прилила кровь, хотя оставшаяся часть лица была бледна, как мел.       — А чем ты лучше меня, сука?! Ты меня отравила! Отравила! Ты…       Алекс что-то неразборчиво пробормотала, и только тогда Джордж заметил, что она сжимает в ладони волшебную палочку; так сильно, что костяшки её пальцев побледнели, а рука начала трястись.       — Ты — грязь, Алекс. Такая же погань, как и я, — Ваанханен заулыбался сквозь боль. — Ты моя грязь, всегда ею была и будешь…       — Круц… — Алекс повела палочкой и чуть не выронила её. Её губы так дрожали, что слова проклятия не смогли сорваться.       — Не смей, — выдохнул Джордж, будто она могла его слышать, и поднялся на ноги. Он неверяще на неё уставился.       — Что-что? “Круцио”? — Йоханнес загоготал и скрючился от приступа боли. Из его рта начала сочиться кровавая пена. — Ты ж моя сука… Моя сука, Алекс. Ну-ну, попробуй, попробуй это сделать. Ты не сможешь! В тебе нет столько смелости, чтобы заглянуть в себя… Чтобы собрать эту злость…       — Круцио, — еле слышно сказала Алекс, но палочка её не послушалась. Йоханнес снова рассмеялся:       — "Круцио", "круцио"! Хочешь, я научу тебя, а? Я ведь всему тебя учил… Всегда. Ты моя, от и до.       — Круцио…       — Ты — это я. Спаси меня и спаси себя, Алекс. Ты…       — Круцио!       Проклятие вспышкой ударило по глазам, и крик Йоханнеса разрезал воздух. Джордж не знал, сколько прошло времени, но Алекс всё пытала и пытала Ваанханена. На её руках уже проступили вены от напряжения, верхняя губа блестела от холодного пота, и время от времени палочка уже давала осечки. Когда же руку Алекс свела судорога, а палочка упала на землю, она наконец остановилась.       В этот момент Джордж ощутил, как его вытягивает куда-то вверх, будто чья-то рука потянула за невидимые нити. Границы сознания Алекс стали размываться, и на мгновение Джордж понял, что вернулся в своё тело.       Он всё так же лежал на полу пещеры, Езерский что-то обеспокоенно бормотал над ухом — похоже, его встревожило то, как Джордж выглядел.       Алекс казалась безмятежной, словно она просто спала, и что-то в её лице вызвало у Джорджа отторжение. Захотелось от неё отвернуться, отмотать время назад, к тому ужасно жаркому дню в Оттери-Сент-Кэчпоул, когда они всем семейством ждали отца и неизвестную студентку из аэропорта.       «Паразит», — вспыхнуло в голове Джорджа, и он закрыл глаза, ухватился за не до конца разрушившуюся связь между их с Алекс сознаниями и втащил себя обратно.       Непростительные заклятия, ложь, жестокость — это всё не было важно сейчас. Во всяком случае, Джордж не позволил себе об этом думать. Как только его ноги снова упёрлись в чертоги разума Алекс, он огляделся — ничего, кроме пустоты, — и прислушался к ощущениям.       Нельзя идти на поводу у паразита; а каждое такое разрушительное воспоминание Алекс именно что заставляло Джорджа плясать под его дудку. Нельзя поддаваться отвращению и страху, нельзя отвлекаться.       «Круцио!» — по-прежнему эхом звучал в ушах Джорджа крик Алекс. Его по-прежнему трясло. Ему по-прежнему было страшно, "страшно до обосрачки", как наверняка сказал бы Фред.       — Что ты натворила… — пробормотал Джордж и сел. Ноги его не держали. — Что ты натворила, Алекс? И что мне делать?       Кого он спасает, в конце концов? Свою вредину: да, резковатую, да, склонную к обману из-за своих заморочек, но в глубине души сопереживающую, старательную, смелую и чуткую? Или кого-то, кого он и не знал вовсе: жестокую и озлобленную, тонущую в своей ненависти сироту-маглокровку, способную наложить на друга Империус?       Ответить Джордж не сумел — ему почудилось, будто что-то тёплое коснулось его плеча, будто солнечный лучик лизнул его. Вокруг никого не оказалось, всё такая же пустота — обитель паразита.       И всё же это чувство повторилось. Тепло, заполняющее и приятное, робкое, просящее. Что это было? Джордж медленно поднялся на ноги и снова огляделся.       — Может, она немая? — едва слышно уловил Джордж далёкий голос Рона.       — Или глухая, — чуть громче почудился голос Фреда.       — Не похоже. Всё-таки она иногда кивает, что-то такое делает… — услышал Джордж свой собственный голос, и тепло превратилось в жар.       Стыд? Смущение?       — А мне спокойнее, когда она подальше от нас, — приглушённо звучал голос Фреда. — Всё-таки странно, что она так молчит… Может, она что-то задумала?       — Надо выяснить, что именно, — пробормотал Джордж вместе с собственным голосом из воспоминания о первых днях Алекс в Норе, и жар разлился по груди сильнее.       К стыду и смущению добавились первые проростки симпатии, судя по чувствам Алекс. Джордж усмехнулся:       — Ты после этого, что ли, в меня втюрилась? Какой ужас…       — Чего тебе? — недовольно спросил Джордж из воспоминаний. Тон стал раздражённым: — Я тебя не понимаю. В конце концов, сколько можно играть в шпионов? Мы знаем, что ты знаешь английский… Я не знаю, ты либо поехавшая, либо чувство юмора у тебя хромает… Я ничего тебе не верну, пока не попросишь!       Самому Джорджу теперь стало за себя стыдно; Алекс же, похоже, тогда окатило целым океаном чувств и желаний: она и смутилась, и разозлилась, и потеряла дар речи (хотя и не планировала говорить), и отчаянно захотела что-то сказать, захотела толкнуть Джорджа и дать ему по голове, забрав у него свою газету… Захотела коснуться волос Джорджа, пригладить их и увидеть, как он улыбается ей.       Теперь и сам Джордж смутился. Было во всём этом что-то слишком интимное — в том, чтобы на своей шкуре прочувствовать, как в тебя самого влюбляются.       Теперь он знал, что Алекс постоянно боролась с собой, чтобы не смотреть на него слишком пристально. Иногда она путала его с Фредом, но быстро себя поправляла — по взгляду отличала Джорджа, потому что он, как оказалось, тоже постоянно пытался на неё не смотреть и, ловя её взгляд, слегка хмурил брови и отворачивался. Фред так не делал. «Неужели это было так заметно?» — подумал Джордж, заливаясь румянцем.       Теперь он знал, что никакого учебного эксперимента с немотой не было: Алекс просто испугалась говорить с мистером Уизли в аэропорту, потому что ей попался таможенник-шотландец, и она не поняла из его речи ни слова — тогда она решила, что всё пропало, что английского она на самом деле не знает и вылетит из Хогвартса, не отучившись и дня. Какой стыд!       Однако речь мистера Уизли Алекс понимала, и даже хотела ему ответить, но боялась, что уже её не поймут из-за акцента. Она твёрдо решила заговорить, когда они доберутся до дома семейства, но твёрдое решение рассыпалось, как только она вышла из машины. Она слышала, как кто-то из мальчишек обсуждал, есть ли у неё клыки или когти, и это её испугало и расстроило, а стоило Алекс увидеть близнецов, и слова куда-то пропали — даже на её родном языке.       Она бы заговорила и раньше, но поначалу терялась в присутствии близнецов — а они из-за своего неуёмного любопытства всегда оказывались неподалёку, — затем пришлось придумать байку с экспериментом, чтобы как-то объясниться перед семейством Уизли, а после ей даже хотелось затянуть эту историю подольше, чтобы ещё немного позлить Джорджа, заставить его поблуждать за ней по Норе и окрестностям. Ведь стоит ей выйти из этого образа тёмной колдуньи с рогами-хвостами-когтями-клыками, и он потеряет к ней интерес. Ведь так?       Не так. Она прикрыла его перед миссис Уизли, и подумала, что тогда-то он точно займётся своими делами. Не может же она сама быть ему интересна. Ведь так?       Не так. Он спросил про гиацинты, он пришёл на встречу, он спросил про музыку, которую она слушала, он согласился её послушать тоже, он почему-то покраснел, когда они оба попались на глаза мистеру Уизли… Случайность, дело одного дня, ведь так?       Не так. Всё продолжалось: Джордж постоянно оказывался рядом, всё пытался что-то вынюхать, а Алекс всё пыталась изобрести для его поведения какое-то объяснение, любое, кроме того, что она ему симпатична и интересна.       В этот раз образов Джордж не видел: лишь тени фигур, далёкие-далёкие голоса, фантомные касания, — но вот чувства Алекс были поразительно мощными и ясными. Он вместе с ней влюблялся в Джорджа Уизли, вместе с ней терзался страхами, что что-то в Алекс оттолкнёт его, вместе о чём-то мечтал…       Это всё было куда больше похоже на ту Алекс, что он знал и помнил. Но почему вдруг Джорджу открылись эти воспоминания? «Ты чувствуешь, что я хочу помочь тебе?» — предположил он и зачем-то поднял голову, будто надеялся увидеть Алекс где-то там, в темноте.       Сейчас он не знал, кем Алекс стала, однако он хорошо знал, кем она была до недавнего момента. И за этого человека стоило бороться.       — Думай, Джордж, думай… — забормотал он и, сам того не заметив, принялся ходить по кругу. — Что я могу сделать? Что у меня есть?       Что он знал про паразита? Происхождение этого существа лишь частично связано с материальным миром, как говорил Игорь, и потому оно может легко перемещаться меж мирами. Оно питается новым опытом из воспоминаний, прямо как дементоры питаются счастьем и радостью, а значит…       Джордж встал как вкопанный.       Дементоры пожирают счастливые воспоминания. Паразит же оставлял их нетронутыми — лишь обволакивал этой странной материей-нематерией, притом её можно было содрать. «Может, ты просто неспособен так вот питаться?» — спросил себя Джордж и снова заходил кругами.       Страх перед дементорами был объясним и понятен: они, в конце концов, могли высосать из человека душу. А что может сделать это существо? Ваанханен же проносил его в своей голове много лет, и ничего — даже умом почти не тронулся. Притом страх перед дементорами не был настолько невыносимым, настолько подчиняющим себе, в отличие от страха перед паразитом. Может, это всё уловка?       Красные панды, как слышал Джордж, встают на задние лапы, чтобы казаться страшнее и больше, хотя реальной угрозы не представляют; садовые гномы хоть и выглядят пренеприятно, на деле способны лишь учинить мелкий беспорядок; драконам же нагнетать чувство страха не нужно — в их опасность и так поверишь, спасибо за то их огромным клыкам и когтям.       Паразит менял структуру сознания, это факт. Паразит подчинял волю, это тоже факт. Но и что с того-то? Джордж усмехнулся.       Что, если он просто не поверит в страх перед паразитом? Так же, как когда-то перестал верить в страх перед МакГонагалл или Снейпом. «Только вот если я ошибаюсь, паразит меня просто уничтожит», — напомнил здравый смысл, и в этот раз Джордж даже рассмеялся. Вариантов-то всё равно нет.       — Я гриффиндорец, в конце концов, — сказал себе Джордж, пытаясь нащупать в разуме Алекс след паразита.       Он пересмотрел с десяток воспоминаний, прежде чем страх и тревога начали сдавливать его сердце — он был где-то рядом. С каждым шагом ужас становился ощутимее, и когда даже вздох стал даваться с трудом, Джордж снова сказал самому себе:       — Я гриффиндорец. Страх — это выбор.       Сердцебиение ускорялось, колотило по ушам, как отбойный молоток; дышать приходилось ртом, прерывисто, из-за чего кружилась голова. Джордж замер. Рядом, рядом… Совсем рядом.       Он обернулся.       В чреве паразита растворялся очередной образ: солнечный летний день плавился во тьме, его разъедало, он исчезал… «Воспоминания не пропадают взаправду», — напомнил себе Джордж и сделал шаг к паразиту.       — Эй, ты… — попытался он крикнуть, но с губ сорвался едва различимый хрип. Инстинкты приказывали Джорджу бежать, и он назло им набрал побольше воздуха в лёгкие и гаркнул: — ЭЙ, ТЫ!!!       По тьме пробежала рябь — она, будто живая, попятилась на мгновение, и тогда же Джорджа охватило нечто похожее на… азарт? Веселье?       — Эй, ты! Флобберчервь передавленный! Не охерел столько жрать?!       Паразит лениво повернулся. От приступа животного ужаса Джорджа едва не вывернуло, его затрясло так, что ноги перестали держать — пришлось опуститься на колено. Голос Джорджа дрожал:       — Ты же даже съесть их не можешь! Что есть ты тут, что нет тебя — для нашего мира это ничего не…       Дыхание перехватило — окружение навалилось на Джорджа. Ему казалось, что сознание уносится от него в стремительный водоворот; что кругом не осталось ничего, кроме страха. Он скрёб ногтями по неосязаемому полу, жмурился, отчаянно хватал ртом воздух — дышать! Всё, что оставалось, всё, что могло его спасти — это воздух; всё, что он мог контролировать и влиять — дахание. Дышать, дышать, дышать…       Когда приступ прошёл, Джордж обнаружил, что он весь взмок, что его руки дрожат, что сам он едва не лежит на полу.       — Не очень-то… не очень-то героически, — поддел он себя шёпотом и вскинул голову. Паразит понемногу приближался к нему. Джордж упрямо крикнул: — У тебя даже своего тела нет! Ты — кнат без меди в нашем мире! Почему это я…       От дрожи свело глотку и челюсти. Мужество могло оградить разум от страха, но для тела такой защиты не было, и это внезапно начало Джорджа злить.       — Почему… почему я должен бояться тебя?!       Вблизи паразита воздух сгущался, словно в него добавили патоки. За каждый вдох и выдох приходилось бороться — лёгкие словно склеивались изнутри. Блестящая даже без единого луча света, глянцевая, текучая, мягкая и обволакивающая, как трясина болот, кожа паразита вызывала отвращение, и Джордж неосознанно качнулся назад и крепко приложился локтями. Его ступни исчезли под туловищем паразита, и на секунду Джордж чуть не потерял самообладание — он больше не чувствовал ног, будто их никогда не было, будто он вовсе никогда ходить не умел.       Ему почему-то вспомнилось, как они с Фредом впервые поехали в Хогвартс и как восторженно смотрели на зачарованный потолок… Как он учил Джинни сидеть на метле, как он впервые играл в квиддич, как…       Как что? В голове стало пусто и тихо. «Я о чём-то думал только что», — поймал себя Джордж на странной мысли. Разве он думал о чём-то? Вспоминал, что ли, что-то?       Паразит надвигался, под его телом уже растворились ноги и живот Джорджа, и он вжался в пол.       — Ты не страшен мне… — прошептал… кто?       Как его звали? Кем он сам был? Где он и что делает?       Паразит охватил грудную клетку, и вдох замер на губах. Он теперь не помнил, как дышать. Только и оставалось повторить:       — Ты не страшен мне…       Повторить одними губами, без звука; коснуться ими туловища паразита, когда оно надвинулось на его собственное лицо. Голова провалилась во тьму, как в гель для укладки волос — им очень часто пользовался… кто-то. Кто-то, кого он знал когда-то.       Мир погас.       Мира больше не было. Ничего больше не было.       Темно и тихо… Спокойно… Разве что бьётся что-то назойливое в темноте.       Бьётся и бьётся — прихлопнуть бы, и остаться здесь, в ничём. Но что…       

…не страшен…

      …это может быть? Это чья-то мысль?       

Ты не страшен мне… Ты не страшен…

      Чья-то последняя воля?..       

Ты не страшен мне… Ты не страшен мне… Ты не страшен мне…

      Чем бы ты ни был, не страшен…

      Ты не страшен, не страшен, не страшен, не страшен не страшен не страшен нестрашен нестрашен нестрашеннестрашеннестрашен…

      Лицо вынырнуло прямо из темноты. Почему-то очень знакомое: голубые глаза, бледная кожа с веснушками, рыжие волосы — вытянутое такое лицо, лицо… «Моё лицо!» — испугался он и потянулся к нему, возвращаясь в тело. Оказаться снова в самом себе было неприятно — мир сразу становился слишком заметным и ощутимым, слишком ограниченным. «Слишком материальным», — подумал он и издал какой-то странный звук. Усмехнулся? Да… кажется, это называлось так.       Рядом возникло ещё одно лицо, точно такое же, как его собственное, разве что в глазах горело больше упрямства. «Брат?» — откуда-то вспомнил он и коснулся его щеки.       Ну вот, теперь придётся вспоминать имя! Потому что не вспоминать стало почему-то страшно, очень страшно — кажется, раньше он сам очень стремился всё это помнить.       Брата звали… Как-то коротко. Его самого звали подлиннее, а брата — покороче; зато его имя начиналось с буквы, которая по алфавиту была первее! Ах, ну да, он же был старше, он…       — Фред! — сорвалось с губ имя и намертво приклеилось к лицу брата.       Показались ещё лица, имя для каждого приходилось выдирать откуда-то из глубин. Молли и Артур — мама и папа; Билл, Чарли, Перси — старшие братья (хотя Перси казался тут лишним; он всегда был каким-то не таким); Рон и Джинни — младшие брат и сестрёнка.       А кем он сам был? И почему его так мучило чувство, будто это не все его близкие?       Лиц вокруг становилось всё больше, всё больше становилось воспоминаний: они, как детальки пазла, чётче обрисовывали его собственный портрет, но правильного имени, его собственного, так и не находилось среди них.       Альфред? Бэн? Иоганн? Всё не то!       Он вдруг пересёкся взглядом с одним из лиц, и сердце заныло в тоске — лицо тут же спряталось за другими, и ему пришлось проталкиваться вперёд. Серые круглые глаза, мягкие русые волосы… Это лицо почему-то очень хотелось поставить в один ряд с мамой, отцом, братьями и сестрой, но добраться до него никак не получалось.       Пришлось толкаться, заново учиться ходить и идти за ней — за её лицом; пришлось учиться говорить и кричать; пришлось вспомнить, как он гонялся за ней по Хогвартсу, чтобы поцеловать, и как этот поцелуй поначалу его расстроил, а затем — окрылил и лишил сна; как впервые заметил, что любит её, и как не был уверен в том, что это взаимно…       Он еле успел ухватить её за руку — почему-то холодную, будто неживую, влажную и скользкую, — развернул к себе лицом и заглянул в глаза. Зрачки у неё были чёрные-чёрные, совсем не отражающие свет, какие-то даже пустые, как у одной из его умерших бабушек. Он коснулся пальцами её щеки, и внутри всё сжалось от тоски и ожидания. Имя никак не шло на язык.       — Ты… — он прерывисто выдохнул, будто это и было её имя, тряхнул головой и зарылся пальцами в её волосы. — Я тут из-за тебя, мне кажется… Ты знаешь? Нет, нет, я… Я тут для тебя. Моя… Я…       Стыд с непривычки показался просто невыносимым, и он отвёл взгляд от её странных неживых глаз. Почему он не помнил её имя? Как он мог?       Её волосы тем временем стали темнеть, будто бы исчезать в окружающей пустоте, и ему снова пришлось на неё посмотреть.       — Не уходи! — от крика тьма зарябила и ненадолго отступила. — Не уходи… Я не знаю, что могу сделать, но не уходи… Я должен был что-то придумать, чтобы тебя вытащить, но… Я не знаю… — глаза начало жечь, и он сморгнул непрошенную слезу. Он никогда ещё так не боялся потерять кого-то. — Ещё немного времени, и я придумаю, я обещаю. Просто не уходи…       Тьма стала подниматься выше, она забрала уже половину от её тела и снова притронулась к волосам, и от отчаяния он начал растирать её руки, шею и щёки, будто это могло прогнать темноту — могло вернуть её.       — Я ведь так люблю тебя… Ты не можешь уйти! — он оторвал взгляд от её лица и осмотрел подступающую тьму. — Если кто-то и должен уйти, пусть это буду я! Если ты хочешь забрать кого-то, то не её. Кого угодно и что угодно!       

ты знаешь чего хочешь

      Был ли это вопрос или утверждение, кто с ним говорил и зачем — этого он не знал, и потому повторил громче:       — Я могу уйти, если нужно. Я не боюсь тебя, не боюсь всего этого!       

ты знаешь что будет

      И снова он не понимал, кто именно и о чём именно с ним говорит, поэтому он повторил ещё раз:       — Я не боюсь уйти! Что бы ни случится, я не боюсь. Я справлюсь, если она останется… — он опустил взгляд к ней и выдохнул: — Алекс…       Глаза резануло — не от света, а от того, что пустота отступила. Из неё буквально просыпались разрозненные воспоминания и образы: протёртый мяч с шестиугольниками, яркая бабочка, чей-то голос, зовущий Алекс по имени, стопка книг, кассеты для плейера, красно-золотой галстук со львом… Из этого вороха Джордж и сумел, наконец, вытащить своё имя. Его пальцы крепко держали руку Алекс.       Образы вдруг померкли, будто на них упала гигантская тень, и Джордж обернулся. Былые дрожь и ужас нахлынули на него, едва он увидел паразита — бороться с этими чувствами стало стократ тяжелее, поскольку теперь Джордж знал, каково это — стать частью этой пустоты.       — ТЫ НЕ СТРАШЕН МНЕ!!! — закричал он в панике, и впервые в жизни страх придал ему сил, обернувшись яростью. Джордж завёл Алекс себе за спину, а сам сделал шаг вперёд. — Исчезни! Возвращайся туда, откуда явился!       Воспоминания теперь проходили сквозь паразита нетронутыми, и с каждым разом он становился всё меньше и меньше — и всё ближе и ближе подбирался к Джорджу с Алекс. Её лодыжки опять затянула тьма; она заструилась вверх по венам Алекс, и Джордж выпустил её руку. Он двинулся к паразиту. Страх перед ним оставался по-прежнему сильным.       — Если тебе нужны воспоминания… — шептал Джордж, на большее у него не хватало сил. — Забери… забери мои.       Конец фразы пришлось выдавить из себя силой. Он не хотел снова становиться пустым, он не хотел отдавать воспоминания, и от одной мысли об этом его сокрушала дрожь. По правде, Джордж искренне надеялся, что его упорства будет достаточно и с воспоминаниями расставаться не придётся.       Но если нет…       

ты знаешь чего хочешь ты знаешь что будет

      Джордж уже подошёл к паразиту вплотную, отчего его слова неприятной вибрацией прошлись по грудной клетке. Был ли это вопрос, так и не стало ясно, и всё же Джордж произнёс:       — Да.       Его дрожащие пальцы коснулись мягкой, продавливающейся кожи паразита. «Пора это закончить, — подумал тогда Джордж и сглотнул. — Как угодно, только бы закончилось…»       

ты знаешь что…

      — Да! — оборвал его Джордж и вскинул голову. — Я знаю, чего хочу. Я готов! Забирай…       Он не успел договорить — лишь почувствовал, как сознание Алекс резко для него закрылось. Перед тем, как попасть в собственное тело, Джордж отчётливо понял, что…       Возня, какие-то испуганные голоса, вскрики, бульканье — слишком много звуков, от них болела голова. «Почему так сложно не шуметь с утра?» — подумал Джордж и перевернулся на другой бок. Он обязательно пожалуется маме, когда…       — О, пришёл в себя! — грохнул над головой голос Езерского, и он тут же принялся Джорджа трясти. — Давай, открой глаза! Блять, я тебя прошу, мне не по себе уже…       Пальцы Джордж нащупали под собой твёрдый каменистый пол пещеры, и он едва не застонал от разочарования и навалившегося чувства тяжести. Он не был дома; он куда-то пошёл с Езерским и его друзьями, чтобы…       — Алекс! — хотел крикнуть, но смог лишь прохрипеть Джордж и попытался кое-как подняться на локтях. Теперь он окончательно всё вспомнил.       Она лежала неподалёку, подле неё склонилась Анна — пыталась дать вредине какой-то отвар. Рядом чернела густая, маслянистая лужа.       — Похоже, ты его таки ёбнул, — позитивно прокомментировал Езерский. — Алекс вырвало пару раз, после ей стало лучше…       Он продолжил что-то рассказывать Джорджу, но вслушиваться в трёп не хотелось.       — Где Фред и Ваанханен? — спросил Джордж, сумев, наконец, сесть. — Анна здесь, значит, и они тоже.       Езерский прищурился, окинув его полным подозрения взглядом.       — Здесь я, — Фред опустился рядом с Джорджем на корточки и потрепал по плечу. Выглядел брат потасканным. — Мы нашли этого утырка в лесу, даже смогли привести в чувство. Отды…       — Где он? — перебил Джордж и закрутил головой — от резкого движения шею прострелила боль.       — А тебе заче… — хотел потинтересоваться Саша, как раздался слабый, но по-прежнему полный пренебрежения голос Йоханнеса:       — Что, переживал за меня?       Ваанханен лежал у дальней стены пещеры, рядом с ним сидел и Игорь: он осматривал своего бывшего друга и, похоже, что-то ему говорил прежде. Джордж попытался встать, и Фред с Езерским напару потянули его вниз.       — Сидел бы лучше, — бросил брат.       — Не обращай на него внимания, — одновременно с ним сказал Саша.       — И как там, в голове у Алекс? — продолжил Ваанханен. — Много интересного узнал, да?       «Что я делаю?» — спросил себя Джордж, поддавшись, наконец, Фреду и Саше. После пробуждения мозг словно не успевал за реакцией тела, и Джордж даже не заметил, как один лишь голос Ваанханена вызвал в нём ярость, глубокую холодную ярость, от которой даже перехватывало дыхание. То, что он делал с Алекс наяву и во снах…       Чтобы успокоиться, Джордж отыскал взглядом Алекс снова. Она казалась очень слабой и бледной, но даже так у неё откуда-то находились силы, чтобы противиться попыткам Анны влить в неё целебный отвар. Джордж насилу улыбнулся. Алекс было сложно осудить: походные зелья редко отличались приятным вкусом, тем более целебные.       Но улыбка угасла сама собой. То, что Алекс сделала… Джордж вздохнул и отвёл взгляд, посидел немного, буравя им землю, и вдруг понял: он был готов забыть о том, как Алекс использовала Непростительные заклятия, был готов забыть ту жестокость, которой полнились её глаза, когда она пытала Ваанханена — это даже в некотором смысле он мог бы понять. Он бы всё это мог забыть; однако было в списке её “заслуг” то, что выжигало в нём дыру, словно капля яда на листе пергамента.       Ложь. Хоть Алекс и обещала не лгать, она из раза в раз продолжала это делать, пусть и из лучших побуждений. Джордж открывал ей душу; она же боялась хоть на время приспустить маску с лица, рассказать ему о своих бедах и горестях.       Можно ли быть искренним с лжецом? Стоит ли?       Стоит ли к лжецам привязываться?       Вопросы отозвались в сердце Джорджа мучительной болью, и он невольно приложил ладонь к груди.       — Ты в порядке? — тут же насторожился Фред, но его голоса Джордж почти не слышал.       Что ему теперь делать с тем, что он узнал?..       Сбоку раздался хриплый надменный смешок:       — Похоже, даже больше интересного узнал, чем я себе представлял, — Ваанханен кое-как приподнялся на локтях и опёрся спиной о стену пещеры. — Теперь ты меня понимаешь, Джордж…       — Заткни варежку, — угрожающе бросил ему Езерский, но тот как не слышал:       — …с такими, как она, иначе и не выйдет. Может, когда-то она и была хорошей девочкой, но… — он рассмеялся, и смех едва не перерос в приступ кашля, — …со мной она изменилась. Я её сделал. Ты, кстати, слышал, как моё имя слетает с её уст? Не попадались тебе такие воспоминания?       — Йоханнес, — предупредительно пробасил Игорь.       Джордж на Маягина даже не взглянул. Ему отчего-то показалось, что воздух кругом стал вязкий, как кисель; что он наглотался кусков льда с острыми зазубренными краями; что они из него рвутся, рвутся из самой груди — и это особенно пугало.       Весь мир сузился до ехидного лица Ваанханена.       — Тебе нравится, как она целуется? — размеренно спрашивал он. — Это я её научил. А как она тебе дрочит? М?       Всё. Те самые осколки льда прорвались сквозь плоть и кровь, разломили Джорджу рёбра. Может, его и пытались удержать Фред и Езерский, а может, и нет. Может, они же пытались его скрутить, может, это вовсе не его кулаки прошлись по лицу Ваанханена, и может, этот ублюдок наконец-то перестал лыбиться — хотя вряд ли.       Джордж не помнил того, что именно он делал — он лишь знал, что реальность схлопнулась для него резко, что на глаза опустилась тьма и что за миг перед этим он встретился взглядом с Алекс и не почувствовал ничего, кроме сожаления и разочарования…       …и какого-то странного ощущения, будто он забыл нечто очень важное.