Чёрное солнышко

      Ещё немного и Дилюк бы смог достать себе одного фатуйца для разговора с пристрастиями. Он уже дождался, пока мушкетёр сам заведёт себя в тупик — притащит свою тушку в тайне от отряда в остатки от какого-то добротного, но брошенного дома.        На первый взгляд было даже тяжело понять, с чего вдруг хозяева оставили жилище, всё выглядело и правда неплохо: несколько больших комнат, просторный коридор, высокие потолки и толстые стены. Вещи были собраны явно в попыхах, тут и там лежали отголоски жизни; сломанный шкаф, у которого висела дверца, выпотрошенная игрушка плюшевого зайца, мелкое крошево и осколки сервиза. Видимо, причины переезда свалились на обитателей слишком неожиданно, чтоб попробовать дом продать или вернуться спустя время, единственное им оставшееся было бросить его на пиршество расхитителей.       Впрочем, Дилюка волновала только витающая в воздухе пыль — она мешала нормально дышать и полностью сосредоточиться на фатуйце. Хвала Архонтам, тот оказался настолько уставшим и спокойным, что даже не обратил внимание на скрип балок, по которым пытались проследовать за ним.        Дилюку осталось только рассчитать силу, с которой оплести цепями, чтобы не переборщить и просто напросто не раздавить добычу, чтобы грязное отродье Снежной ещё могло что-то сказать, а не выплёвывать собственные органы. Было сложно не броситься стремительной атакой, не вцепиться когтями, чтобы получилось сразу и наверняка. Сменить орлиную неизбежность, на кошачью игривость — загнать добычу интереса ради в безвыходное положение, попробовать не убить, а дать поверить в собственные силы, чтобы ещё хотелось цепляться за свою жизнь.        Может в темноте и было сложно ориентироваться, может одного света луны, нагло залезающей в разбитые окна, не хватало, чтобы уследить за всеми движениями фатуйца, но Дилюку осталось одно правильное действие, и он победил, так что эта мелочь роли не играла.       Обычно Дилюк бросал цепи наотмашь и со всей дурью, что находилась в мышцах, потому что задача у него всегда была одна — убить первым, чтобы не быть убитым. Сейчас же пришлось умудриться развернуться на балке так, чтоб было удобно прицелиться, замахнуться не слишком сильно и спрогнозировать поведение цепей.        И в случае неудачи всё же успеть взмахнуть крыльями, чтобы не опалили перья.       Фатуец удобно отвернулся и стал рыться в одном из углов — возможно, у него был там тайник. Дилюк на мгновение перестал дышать и существовать — только сила замаха, доли секунды, с которыми летели цепи и…Выстрел.        Балка пулю выдержала, только огонь начал хрустеть деревом, с яростным аппетитом слизывал доступную поверхность. Дилюк хотел было уже распрощаться с вразумительным диалогом, и просто вцепиться когтями в горячую плоть, но мушкетёра на месте уже не обнаружилось. С трудом он заставил себя сообразить изменить и своё местоположение — уютная полянка снаружи, отделенная от него лишь окном могла стать неплохим вариантом.       Дилюк зацепился за соседнюю балку, чтоб можно было раскачаться и попасть на подоконник, проверил на прочность и прыгнул. Только ноги почему-то не разогнулись, в самый ответственный момент их прошибло миллионами иголочек, у Дилюка вышло лишь неловко перевеситься через балку орлиным слетком, не сумевшим вовремя поймать крыльями ветер. Зато хоть мушкетёр такой подвиг не предвидел, не успел прицелиться, и новый выстрел попал ещё раз по балке.       В отличии от птицы, Дилюк смог повиснуть на цепи, но воздух из лёгких всё равно вышибло — руки сорвались и он приземлился прямо на копчик. Промычал от боли, разнесшейся по всему телу, пробежайшейся по каждому нерву противной сороконожкой — по ощущениям сломалась кость. О том чтоб двигаться не было и речи, хотя бы просто умудриться расслабить диафрагму и вдохнуть.        А потом Дилюк услышал звук перезаряжающегося ружья. На бок не перевернулся, но не глядя отправил цепь. Вместо хруста костей и вываливающихся на каменный пол внутренностей, он уловил падение тела, ружья и болезненный вскрик после. Дилюк про себя выругался — очень вовремя он выяснил, с какой силой стоило бросать цепь, чтобы никого не убить.        Отпустить мушкетёра значило дать ему возможность добраться до оружия, поэтому Дилюк лишь натянул цепь сильнее — что именно пережимал он не видел, но очень надеялся, что попал куда-то в район шеи или ног.       И только Дилюк стал себя поднимать, только в уголках глаз выступили слёзы, как послышался хруст откуда-то сверху.        Горящая балка.        Вот теперь адреналин с новой силой хлынул по жилам, затмил боль и погнал напуганным животным — ещё один старый друг обернулся для Дилюка врагом. Больше огонь не плясал послушно между пальцев, не сиял в темноте яростной праведной птицей — он грозился сожрать всё до самых костей.        Уже стало плевать на мушкетёра, на информацию и какие-то планы — Дилюку хотелось спасти свою шкуру, остальное он мог нагнать потом. Поэтому притянул цепь обратно, сделал глубокий вдох и закашлялся — дым начинал жечь лёгкие изнутри — собирался уже себя поднять и бежать к выходу, за волосы потянули.       Длина оказалась слишком длинной, чтоб получилось дотянуться и разжать пальцы, при этом не дав стянуть с себя скальп. Дилюк инстинктивно пытался упереться пятками в пол, брыкаться и вертеться ужом.        На долю секунды он почувствовал, как хватка стала чуть слабее — подтолкнул себя в сторону мушкетёра, ударившись затылком ему в подбородок и сразу крутанулся, прижав фатуйца к полу, перехватил замахнувшуюся руку — острый осколок сервиза  Внутри Дилюка что-то злостно зашипело, стало расправлять крылья и клацать острым клювом — ради Бездны, разве самому фатуйцу жить не хотелось?        Когда Дилюк случайно опустил взгляд, то вопрос отпал сам собой: он попал цепью ровно туда, куда и хотел — пережал мушкетёру ноги в районе лодыжек. Безобразные культи волочились за ещё живым телом, из порванной кожи ботинок торчало месиво, которое когда-то было кожей и плотью, на полу узором в форме стыков пластин растекалась ещё тёплая кровь.       Дилюка чуть не вырвало от зрелища и запаха дыма, заполнившего голову.  Пришлось каким-то чудом собрать себя в кучу, в свирепого хищника, или хотя бы в спасающуюся от гибели сущность. Дилюк наступил на одну из рук мушкетёра, перехватил осколок и полоснул сам — чтоб быстро и наверняка. Единственное, что напугало Дилюка — мушкетёр боролся не за свою жизнь, а за чужую смерть.        Главный вход был ещё свободен, но над головой балки стали устрашающе скрипеть, огонь чавкать и с удовольствием есть потолок. Дилюк вскочил и сразу бросился к выходу, как только оказался в коридоре, услышал, как что-то тяжёлое, но недостаточно большое для целой балки упало на пол — спину обдало жаром, он даже накинул на голову капюшон.       Уже на улице, он обернулся буквально на мгновение, перед тем, как убежать к припрятанным вещам. За эту секунду Дилюк успел понять, что с дома огонь перескочит на соседние деревья, поползет белкой с ярким рыжим хвостом дальше и сам не остановится — Дилюк знал какой ненасытный огонь.        Но и предпринять ничего не успел — кто-то начал кричать о пожаре. Три мужских голоса в один миг распределили обязанности, и, пока один пытался перегнать время и добежать до деревни, остальные ринулись успеть хоть как-то сдержать огонь.  Дилюк тоже не медлил — скрылся где-то среди лесных теней, затерялся в спокойствии и молчании деревьев. Правда спустя пару минут он понял, что не может уйти в нужном направлении не напоровшись на жителей деревни — он просто не знал, с какой стороны их стоило ждать. А попадаться хоть кому-то на глаза в его планы не входило, Дилюк хотел сегодняшней ночью добраться до трактира без каких-либо хвостов за ближайший десяток километров — чтоб у него наконец было время спокойно переночевать. Пришлось забраться на ветку ели и молча наблюдать.       Двое мужчин сделать могли мало что, но когда стали прибывать остальные с ведрами, кастрюлями и пледами наперевес, то результат стал наблюдаемым: огонь перестал распространяться, остановился на хрустении остатками дома.         А потом Дилюк увидел, как прибежал мальчишка лет четырнадцати в ночной рубашке и штанах, помятый и явно только поднявшийся с постели. Зато бежал он стремительно и без оглядок, а на поясе у него болтался Гидро Глаз Бога. Не успев даже отдышаться, он принялся делать какие-то пассы руками, неумеюче, неловко и расторопно, но даже так Селестия отозвалась, засветилась сквозь стекло ярко и внушительно.       В итоге с огнём управились за десять минут, а обессиленного мальчика держала на руках похожая чем-то на него женщина, шептала и гладила по голове. Дилюк почти услышал это ласковое “ты молодец, ты всех спас”.       Ещё какое-то время после люди ходили по обломкам здания и проверяли отсутствие каких-либо дымящихся щепок. Нашли металлические остатки от ружья мушкетёра, но прежде чем с ним успели что-то вразумительное сделать, один из взрослых мужчин тут же погнул дуло, другой набросился на него с криками о том, что это можно было использовать для защиты деревни.        Но как быстро все прибежали, так же быстро и разошлись, дав мальчику с Глазом Бога ещё раз призвать рвущуюся сквозь стекло силу. Дилюку тоже было самое время идти дальше.       Ближе к рассвету, но пока ещё ни одна звезда не покинула небо, Дилюк оказался у нужного трактира. Очень повезло встретиться с неболтливой женщиной, которая рассказала о свободных комнатах, ценах и других необходимых услугах без лишних разговоров.       Успешно расплатившись, Дилюк уже направился в выделенную комнатушку, как внезапно его остановили:       — Святая семёрка, у вас по затылку бежит кровь! — трактирщица жестом попросила Дилюка стоять на месте, а тот, пока пытался сообразить, где и что успело с ним случится, как ему обработать собственный затылок, и прислушивался к ощущениям, ничего не успел сделать — только усесться по наводке на стул подбитой птицей.       — Спасибо за помощь, но не стоит… — начал вставать Дилюк, но его перебили:       — Вы не подумайте, я целительница, так что Вам очень повезло меня встретить — лучше меня на ближайшие пару километров Вам с затылком никто не поможет, — она принесла из-за прилавка и положила на стол несколько скляночек, чистые повязки и небольшой футлярчик. Выглядело вполне серьезно, но Дилюку просто не хотелось задерживаться, светиться лишний раз и акцентировать на себе внимание. Но поразмыслив ещё немного, он всё-таки решил, что несколько десятков минут намного хуже ему не сделают, утром он благополучно исчезнет, а место ранения было и правда неудачным.        По спине бегали противные мурашки от ощущения того, как ему перебирали волосы: делали это аккуратно, но инстинктивно хотелось обернуться и зашипеть. Будто его гладили против шерсти — вроде не вредили, но неприятно всё равно было.       — Волосы у Вас, конечно, шикарные, жаль такую красоту будет стричь, — донеслось из-за спины. Дилюку показалось, что у него на секунду случилось помутнение — что значило “жаль будет стричь”?       — Простите?..        — Сгорела прядь, на затылке ожог, мне будет проще его обработать, если отстригу здесь волосы, — женщина вздохнула и отошла к одному из шкафов в поисках ножниц. А Дилюк старался убедить себя, что это была вынужденная мера. По-хорошему это должно было произойти намного раньше — зацепился бы он за что-то, схватили его в драке, запутались бы сами в чем-то — длинные волосы вполне логичным образом оставались главной обузой для Дилюка, помимо отсутствия у него большого опыта выживания в одиночку.       Он не чувствовал, что делала женщина, не слышал её речей и подробных комментариев о каждом шаге. В голове крутилось очевидное решение, которое Дилюк избегал почему-то раньше — волосы надо было отстричь. Максимально коротко, чтоб нельзя было за них ухватиться противнику, чтоб не надо было так много думать о мытье, чтоб они не горели от щепок, летящих в спину.        Поэтому, поблагодарив трактирщицу, оставив ей несколько монет моры и убрав под её чутким руководством склянки на верхние полки, он всё-таки попросил ножницы. Она посмотрела на него печально:       — На самом рубце волосяные луковицы повреждены, но с вашей густотой это будет совсем незаметно, — она держала ножницы в руках, будто давала Дилюку ещё шанс одуматься. Но он для себя всё решил.       Это была сентиментальность, ему стоило от неё отказаться.       Когда Дилюк зашёл в маленькую комнатку, в которой умещались кровать тумбочка и зеркало над ней, и запихнул рюкзак под кровать, но чтоб его можно было в любой момент оперативно вытащить, долго гипнотизировал ножницы, которые  положил возле кровати.        Разве не было глупостью, что Дилюк не расстался с волосами ещё в самом начале пути, ещё на Винокурне в порыве захлестнувших эмоций не обкромсал себя без сомнений и оглядок? Дилюк встал напротив своего отражения: нерешительного, уставшего и жалкого, которое ещё цеплялось за эфемерное светлое прошлое, за иллюзию того, что Дилюк не потерял его навсегда и безвозвратно. Ведь правда была в том, что для него рассвет больше никогда не наступит, небо навсегда стало картой, а сменяли друг друга не луна и солнце, а непроглядная темень черного солнца, затмившего свет. Не осталось иллюзии беззаботности и счастья, понятия чести и верности стали упразднены и больше не имели значения — они стали лишь рудиментом от прошлого Дилюка — глупого и наивного юнца, который верил в добро и справедливость.        Под звук режущих ножниц алые пряди упали на пол.