Комплекс второго папы

— Анютик, рюкзачок забыла, — улыбается Юля. Фиолетовый рюкзак дочери стоит на полке в прихожей, так что малышка не дотянулась бы до него самостоятельно, и это Юле даже нравится, потому что указывает на то, что, даже вырастая со скоростью света, её Аня всё ещё крошечная. Просто совсем недавно ей был годик, а теперь — целых три, и в голове у Пчёлкиной иногда мелькает разрушительная мысль о том, что скоро дочери будет восемнадцать, и она уедет, и парня найдёт, и начнёт учиться в университете, и у неё появится своя семья, отдельная от той, к которой она относится сейчас. — А почему папа меня никогда не забирает на машине? — спрашивает Аня, а Юля приподнимает брови и усиленно думает, что же ей ответить такого, что не унизит в глазах ребёнка Игоря. Как бы, сказать, что у папы нет машины из-за его беспечности, что было правдой, или из-за того, что он ни разу не смог сдать на права, или что он упёрся в то, что будет ходить пешком, и, если кто-то не подвозит его, действительно ходит пешком — всё это было либо резко, либо непонятно для трёхлетки, либо как-то грубо по отношению к человеку, которого ты когда-то любила. — Просто у папы пока нет своего водителя, а сам он не умеет ездить на машине, — отвечает она. Надевает рюкзачок на плечи дочери и приглаживает выбившиеся из хвостика волосы. Они у Анюты такие же непослушные, как у Игоря, и глаза у обоих большие и такие вдумчивые, как будто и правда всё понимают, хотя в голове может быть абсолютная пустота. — Когда я вырасту, у меня будет свой водитель, — гордо сообщает Аня, и Юля склоняется к её голове, чтобы поцеловать в макушку. На самом деле она просто рада, что девочка в этот раз решила поехать на выходные к папе без своей любимой кепки, в которой она похожа на Игоря ещё более невыносимо. — Хорошо. — А ещё… — начинает Анюта, но договорить не успевает, потому что раздаётся звонок в дверь и тут же — настойчивый стук, а так себя ведёт только один человек. В прошлом — человек любимый и драгоценный, но теперь уже не такой трепетно ожидаемый, не вызывающий в сердце сладостной дрожи и только немного, по старой памяти, близкий, хотя уже пару лет Юля знает о нём только из новостей и редких звонков, когда Гром немного пьяный. В такие моменты он хочет узнать, как дела у Анюты. А ещё в такие моменты Анюта обычно уже спит, потому что напивается Игорь к часам двум ночи. — Папа пришёл, — Юля идёт открывать дверь, а на фоне малышка радостно прыгает и вертится вокруг себя. Иногда Пчёлкиной кажется, что ребёнок любит больше отца, чем её, но она старается отбрасывать такие мысли, потому что меряться любовью — жалко и странно, и она не хочет заниматься таким бредом, когда дел по горло. Она открывает дверь. Игорь — в футболке, старых джинсах и убитых кроссовках — стоит напротив, улыбающийся как-то по-родному, но одновременно как-то незнакомо, как будто у его улыбки появилась иная причина, о которой Юля может только догадываться. И догадывается, но ни ему, ни кому-нибудь другому точно не скажет. У неё своя жизнь, в которую Игорь не лезет, а у него — своя, в которую Юля тоже лезть не хочет. Просто слишком привыкла следить за майором Громом, а в интернете сейчас слишком много… слухов. Она уверена, что слухи правдивые, но достоинства в ней больше, чем любопытства. — Привет, — улыбается Игорь. — Ну как ваши дела? — Да как обычно, — отвечает Юля. Пропускает его внутрь, но он не заходит, видимо, собираясь забрать дочь сразу. — Всё потихоньку. Работаю, а Анютка в садик ходит. Тебя очень ждала. — Да-а? — он садится на корточки, и малышка с разбега с криком “Папа!” влетает ему в объятия. Юля смотрит на них сверху и теперь только замечает у Игоря на шее, сзади, следы зубов. Там небольшой синячок, как будто уже заживающий, но всё ещё заметный, и Юля знает, что никакая девушка не могла бы сделать так, да и Игорь бы не позволил. Зато Разумовскому, вернее его этой второй личности, позволил бы. Всегда слишком много ему разрешал, как будто питал к нему особую привязанность. И раньше Юле казалось, что это у Игоря пройдёт, но теперь, когда всё так очевидно, когда она видит даже следы этих дурацких клычков Разумовского на коже своего бывшего парня, она понимает, что слухи были ну совсем не безосновательны. Вот же…

***

Пока они с дочкой поднимаются на свой этаж, у Игоря сердце стучит необычно быстро, а в голове слишком много мыслей. Заметила ли она, что он не повёл её, как обычно, сразу гулять? Заметила ли, что у него непривычно потеют ладони? А щёки — они покраснели или остались прежнего невозмутимого цвета? Может, она не захочет больше гостить у него после того, как он познакомит её с Серёжей?.. А Серёжа? Он сейчас хотя бы одет? И, что более важно, он ведь не имел дел с детьми такого возраста. Главное, чтобы не вылезла эта его язвительная херня, потому что тогда придётся зажимать ему рот или выставлять его за дверь, а Игорь не привык поступать так с любимым человеком, тем более, он прекрасно знает, какой стресс для тела и сознания Серёжи, когда Птица захватывает его разум. Его в такие моменты нужно поддерживать и оберегать от самого себя, но никак не гнать из дома. А если ещё и целоваться полезет?! Конечно, когда они были наедине, Игорь не противился, только старался сдерживать немного порывистость второй серёжиной личности, чтобы тот сам не пожалел, когда очнётся. Но ему не хотелось бы, чтобы малышка узнала всё таким образом. На самом деле ему вообще не хотелось бы, чтобы Анюта что-то узнала раньше, чем узнает Юля, а Юля узнает, он это понимал, и пусть уж тогда сама решит, говорить ли ребёнку о новом партнёре папы. Они останавливаются у двери, и Игорь придерживает девочку за собой, пока заглядывает внутрь. — Серёж? Ты тут? — спрашивает он в кажущуюся пустоту квартиры, и с кухни доносится отчётливое: — Вернулись? Я кофе варю. Игорь улыбается. Не может не улыбаться от нежности каждый раз, когда дорогой ему человек рядом, когда слышен его голос, когда пахнет его парфюмом. Он пропускает дочку вперёд, чуть подталкивая в спину. Спина у неё совсем маленькая, такая, что он одной ладонью половину её закрывает. Есть в Ане что-то схожее для него с Серёжей — вот эта боязнь сломать, случайно причинить боль. Он скидывает ботинки и разлепляет липучки на аниных сандалиях. — А у нас что, всё это время была турка? — удивляется Игорь. Подхватывает Анюту на руки и идёт с ней на кухню, откуда доносится запах свежего кофе и подкаст из колонки, стоящей на полке над столешницей. — Я заказал с экспресс-доставкой час назад, — отвечает Серёжа. На мгновение он поворачивается и смотрит так, что Игорь уверен: он приподнимется на мыски и поцелует его, как обычно, но Серёжа быстро ориентируется и протягивает руку, чтобы поздороваться так, будто они лишь старые друзья. Его ладонь — тёплая и мягкая, и Игорь бы склонился и поцеловал его пальцы, но и этого нельзя. — Поня-а-атно, — тянет Игорь и перехватывает Аню поудобнее. — Анют, это Серёжа. Серёж, это Аня, соответственно. Разумовский улыбается и берёт её за ручку, пожимая ей маленькие пальчики, а девочка вся напрягается, как будто её привели на осмотр к врачу. Игорь хочет уже объяснить ей, что всё нормально, что не стоит бояться незнакомого дяди, но Аня и сама прекрасно справляется с минутным стрессом: выставляет указательный палец в сторону Серёжи и говорит, отчётливо и уверенно, как если бы они оба, и папа, и его парень, были ей что-то должны: — Почему ты выглядишь как девочка? Серёжа усмехается и, склонив голову, выключает на плите кофе. — Мне просто нравятся длинные волосы. И твой папа говорит, что мне с такой причёской хорошо. — Папа много всего говорит, ты ему лучше не верь, — рассудительно сообщает Аня, а Игорь с возмущением пытается перебить, но не знает, с чего начать, и только издаёт звуки несогласия. — Да? — Серёжа смотрит на него так, что хочется его сгрести в охапку. — Ну, я буду с ним осторожен. Спасибо. Кофе будешь? — спрашивает он у Игоря, и тот кивает. — Со сливками или с молоком? — А у нас ещё и сливки есть? — Гром хмыкает и приподнимает бровь. — Ну, я же не конч… не сумасшедший, чтобы предлагать тебе чистый кофе. — Серёж, — Игорь толкает его легонько в бок, и даже это соприкосновение ощущается как что-то интимное, ведь между ними есть тайна, которую оба должны оберегать от малышки, но которая так упоительна для обоих. — Я сказал “сумасшедший”! — оправдывается Разумовский, и оба они улыбаются, как придурки на задней парте, которые придумали очередную совершенно беспрецедентную шутку. Они сидят за столом: Аня на коленях у Игоря, Серёжа напротив, и под столом их ноги переплетаются, Разумовский ставит свои холодные стопы на изгиб ног Игорю и греется, и лицо у него при этом совершенно довольное, как у кота, которому дали целую пачку сметаны, хотя кота у Грома никогда не было, но после жизни с этим прелестным существом он уверен, что коты ведут себя точно так же. Пальцы Серёжи забираются ему под джинсы, и Игорь хмурит брови, но у него не получается сделать выражение лица в достаточной мере угрожающим, и пытка продолжается, пока ребёнок радостно дрыгает ножками, попивая сок из трубочки. — Серёжа, а тебе сколько лет? — спрашивает Аня. — Тридцать один, — отвечает он, подпирая щёки кулаками, и выглядит при этом так, будто ему лет семнадцать. Игорь вспоминает их первое свидание, в смысле, первое официальное свидание, когда Серёже было двадцать девять, когда он ещё коротко стриг волосы и не подводил глаза, а теперь даже Игорь научился рисовать ему стрелки. Тогда их узнали сразу все, и Серёжа с чуть покрасневшими щеками объяснял, что фотографировать их не стоит, пока Игорь делал десятое по счёту селфи, и на всех них сзади виднелся леопардовый кардиган Разумовского. А потом они объелись какой-то дорогой дрянью, напились шампанского, и их веселила любая, самая дурацкая шутка, и у Серёжи глаза иногда мелькали золотыми отблесками, и в эти моменты Игорь готовился к тому, что придётся держать его и делать вид, что они просто сильно напились. Просто тогда он к Птице ещё не привык, не умел с ним обращаться и испытывал даже что-то похожее на страх перед неизвестностью. — А папе сорок! — выдаёт девочка, и Игорь возмущённо разворачивает её лицом к себе. — Мне тридцать пять. — Нет, — она вертит головой и потягивает сок, ёрзая у него на коленях, чтобы вернуться в прежнее положение. — Да почему нет?! — Игорь смеётся, и Серёжа смеётся, и в сравнении с кем-то столь маленьким они оба кажутся совсем взрослыми. Как будто уже должны перестать что-либо чувствовать, как будто должны стать серьёзными, рассудительными, но они вдвоём ведут себя так, будто никаких реальных проблем у них нет, и жизнь не просто бесконечна — жизнь вечна потому только, что они друг с другом рядом. — Серёжа, — переключается Аня, вытягивая ручки в сторону Разумовского, — покажи колечки. — Ну, у меня только два, — улыбается Серёжа, выставляя перед ней ладони. У Игоря сердце замирает, а потом начинает биться быстрее. — Вот это мне друг сплёл из бисера, — Разумовский снимает кольцо с узором из ромашек, которое ему подарил Олег на четырнадцатое февраля в честь дня душевнобольных. — А вот это, — он касается золотого кольца на безымянном, изящно выгибая пальцы, — твой папа подарил. — Дай поносить, — просит девочка, и Серёжа протягивает ей колечко из бисера. — А второе? — спрашивает она, так и не дождавшись, что он поделится сам. — А второе — моё. Я его никогда не снимаю. — Жадина? — спрашивает Анюта, и Игорь легонько тыкает её в живот, отчего она только больше веселится и никакой вины за собой не чувствует. — Да? — Серёжа щурит глаза и становится ужасно похож на Птицу, отчего Игорю одновременно не по себе и как-то смешно, потому что лицо у него теперь совсем очаровательное. — А я хотел свозить тебя в магазин, но, раз уж я жадина, то посидим дома… Анюта даже подскакивает на коленях у Игоря, и он придерживает её и приподнимает руки, чтобы она могла встать ножками ему на бёдра. На самом деле ему безумно нравится то, как его парень легко общается с его дочерью, как будто их спокойно можно оставить вдвоём и не волноваться, что в конце оба из взрывного дуэта не выживут. На удивление, Серёжа отлично справляется и с тем, чтобы не сказать лишнего, разве что про кольцо мог умолчать, но малышка наверняка ничего не поняла, ведь для неё подарки — это пока что-то привычное, и отличить подарок ей от мамы от обручального кольца, которое Игорь купил Разумовскому, она вряд ли может. Нет, наверное, чувствует что-то неладное, но точно не сформулирует, что же именно. — А у меня ещё и машина такого же цвета, как твой рюкзачок, — продолжает наигранно-разочарованно Серёжа. — Но жадина ни за что не покажет её вредной девочке… — Покажи, покажи, покажи!!! — кричит Аня, и Игорь резко поднимается со стула, раскручивает её вокруг себя так, что она вся подлетает, и сажает на плечи, морщась немного, когда дочка вцепляется пальцами ему в волосы. — Ты её балуешь, — говорит он Серёже, когда они спускаются по лестнице вниз. На голове у ребёнка — его кепка, без которой она отказалась выходить на улицу. — Ты против? — спрашивает Разумовский совершенно серьёзно, и пальцы его на мгновение касаются пальцев Игоря, как будто собираются переплестись, как будто они сейчас возьмутся за руки, как обычно, когда в подъезде никого нет. Но этого не происходит, и с ноткой выражения расстроенного котёнка Серёжа убирает руку в карман. — Не-ет, — тянет Игорь. — Сегодня ты типа хороший коп. А папка пусть побудет просто папкой. Они садятся в машину, при виде которой Аня завизжала так, будто чего-то испугалась: Игорь на переднем сиденьи, Серёжа за рулём, а малышка сзади на вышитой подушке, заменяющей детское кресло. Она до сих пор бьёт ножками по сиденью и попискивает от радости, и оглядывает салон, который тоже весь фиолетовый, и никак не замолкает насчёт того, что Серёжа крутой, и самый лучший, и её друг, и будет каждый день возить её в садик на этой машине. Игорь сначала не пристёгивается, но спустя пару секунд, когда они выезжают со двора, голос Марго напоминает ему, что для безопасности — и чтобы не расстраивать Сергея своей неожиданной кончиной — следует всё-таки использовать ремень безопасности. — У тебя своя Алиса?! — взвизгивает Анюта. Игорь молча удивляется такой осведомлённости дочери, потому что сам он про концепцию Алисы узнал полгода назад, когда его телефон внезапно ответил ему на какой-то вопрос, который задавал он, вообще-то, Разумовскому. — Это Марго, — объясняет Серёжа. Лицо у него сосредоточенное, и он смотрит на дорогу, осторожно выводя машину на трассу. — Можешь спросить у неё что-нибудь, она ответит. Несколько секунд девочка думает, и в машине наступает блаженная тишина, но потом она закидывает бедный искусственный интеллект вопросами, на которые Марго еле-еле успевает отвечать. — Марго, а вы с Алисой дружите? — спрашивает Аня. Серёжа ведёт машину по самой правой из четырёх полос, а Игорь выдыхает спокойно, потому что он ожидал, что дочка спросит, не дай бог, как появляются дети. И ведь Марго бы ответила! А потом объяснять Юле, что он не специально проводил ребёнку курс секспросвета. — Алиса была создана параллельно со мной, так что можно считать, что мы ровесницы. Возможно, мы бы подружились, если бы чаще общались, — отвечает Марго. Они едут через перекрёсток, и пара камер телефонов направлены на машину. Конечно, их заметили, и Игорю теперь хочется только, чтобы фотография дошла до Юли попозже. Хотя что-то подсказывает ему, что она сразу почувствовала неладное, когда отдавала ему Аню, но ведь то были просто догадки, а если она увидит фотку, где он сидит в машине у Разумовского, когда должен гулять с дочкой, то в её голове всё сложится в пазл, и она будет чертовски права, если заберёт ребёнка раньше. Это ощущается как авантюра, в которую он зачем-то ввязался. Хотя — нет, он прекрасно знает, зачем. Хотел побыть с Серёжей на выходных, не отпускать его даже на пару дней, хотя бы видеть его рядом, если уж трогать не получится. На самом деле он становится немного неадекватным, когда дело касается Разумовского. Как будто на наркотики подсел и уже не может слезть. — Марго, а куда мы едем? — спрашивает Аня, как будто уже не замечает двух взрослых мужчин, которые спокойно могли бы ответить ей на этот вопрос. — В навигаторе у Сергея отмечена конечная точка: торговый центр Галерея. Анюта какое-то время думает, а потом, совершенно неожиданно, спрашивает: — Марго, а почему Серёжа живёт у папы? — и у Игоря сердце падает, а конечности холодеют. Он резко оборачивается назад, как будто этим может остановить ответ искусственного интеллекта, или как будто успеет зажать дочке уши, или как будто выражение его лица должно опровергнуть всё, что только ни сказала бы Марго. Но… — Сергей живёт с Игорем с сентября две тысячи двадцать третьего года, потому что находится с ним в отно… — Марго, на этом закончим — перебивает Серёжа и нажимает на кнопочку магнитолы. Салон заполняет музыка, Игорь откидывается на сиденье и сползает по нему вниз, обливаясь потом. — Спасибо, родной, — он протягивает руку и быстро гладит ладонь Разумовского, лежащую на руле снизу. — Обращайся. Надо было подумать о том, что может заинтересовать твою вредину, — он улыбается так, словно ничего не произошло, словно он рад даже, что чуть не спалил всю контору, а может, и правда рад, а Игорю нравится видеть его радостным, так что он тоже начинает улыбаться, и недавний страх становится каким-то совсем мелким и очень смешным, и хочется даже поцеловать его, и он думает о том, что как только Анюта уснёт, он обязательно отплатит за все поддразнивания и взгляды, и за то, что он в целом такой невыносимо красивый. Иногда… Иногда, когда Серёжа спит, а Игорю не спится, он смотрит на Разумовского и поражается тому, что этот человек достался именно ему. Как бы ни обожал Грома Петербург, сам он всё равно считает себя довольно посредственной личностью. Он и ухаживать не умеет, он не мастер широких жестов, и даже когда в его голове рождались идеи грандиозных подарков для Серёжи, он физически не мог их реализовать. Ну откуда ему взять двухметровую плюшевую лису? Или все книжки любимых серёжиных писателей на языках оригинала? Или браслеты, которые должны считывать эмоции и передавать жизненную энергию от одного носителя другому дистанционно? В общем, все его ухаживания ограничивались неловкими маленькими подарками и шавермой, которую он сам уже видеть не мог в такие моменты. А Серёжа у него просто замечательный, и неотразимый, и драгоценный настолько, что, если он обжигался или ранился кухонным ножом, Игорь всё бросал и принимался лепить ему пластыри, и прижимал его к себе, и целовал в лоб и волосы. Его даже до сих пор удивляет, что Серёжа целуется с ним и занимается любовью, хотя это логично, если они стали парой. А всё-таки каждый его поцелуй — на вес золота, каждый его нежный взгляд — благословение, каждое прикосновение к нему — дрожь во всём теле и непрекращающееся возбуждение, которое снять можно только одним образом, и как же хорошо, что Серёже этот способ тоже нравится. Он смотрит на время на экране телефона. Через четыре часа Анечке пора будет спать. Наконец-то. Наконец-то… Чёрт, чёрт, чёрт!

***

—Уснула? — спрашивает Серёжа одними губами. Игорь кивает. Они сидят по обе стороны от девочки на широкой кровати в одной из комнат в башне Разумовского. Когда приехали сюда, Аня безвозвратно решила, что Серёжа — принцесса, а ещё что к папе в квартиру она больше не поедет. Уговаривать её лечь спать долго не пришлось — она рассадила вокруг себя фиолетовую мышь и Куроми, накрылась новым пледом, который в темноте светился узорами с маленькими сиреневыми привидениями. Серёжа купил ей вообще всё, что ей захотелось, а хотелось ей всего подряд, и как только она поняла, что её ни в чём не ограничивают, начала немного перебарщивать. Они с Разумовским объединились и нарядили Игоря в дурацкие очки и шляпу и даже сфотографировали, и Анюта смеялась так радостно, что он, как её папа, сразу простил ей вредность и слишком громкие визги. Она просилась посидеть на плечах у Серёжи, но Игорь, понимавший, что фотки с их совместной прогулки и так утекут в сеть, не разрешал. Они возвращались с полным багажником покупок, и Аня дремала на заднем сидении уже не в силах даже разговаривать с Марго, которую она просила всю прогулку по торговому центру. Серёжа протягивает руку и касается его запястья. Пальцы у него дрожат и пылают. — Пойдём. Игорь чувствует, как внутри у него всё поднимается и разгорается. От осознания, что не он один весь день ждал возможности остаться снова наедине, просто крышу сносит, и он вдыхает глубоко, прикусывает губу и вылетает из комнаты вслед за Разумовским, который ждёт его там, прислонившись к стене. И когда они остаются вдвоём, только вдвоём, он раскрывает объятия, и Игорь хватает его ладонями за уши, притягивая к себе, впечатывается губами ему в губы, всем телом жмётся к нему и чувствует, как вспыхивают щёки, когда его возбуждение мельком трётся о возбуждение его парня. Игорь дышит им, питается их близостью, и, даже безумно уставший за этот день, почти валящийся с ног, знает, что не сможет уснуть, если не расцелует каждый сантиметр тела Серёжи. Они движутся в направлении кабинета, а не спальни, и Гром хочет спросить, зачем, но внутри себя уже понимает, что Серёжа что-то придумал, а если его Серёжа что-то придумал, Игорь готов следовать за его идеями куда угодно. Всегда был готов, даже пока они ещё не встречались. Он начинает подозревать, что что-то не так, когда Разумовский кусает его почти до крови. Острые клычки впиваются ему в губы, и Игорь издаёт недовольный полустон. Отстраняется и, взяв Серёжу за щёки, смотрит ему в глаза. Только теперь они — золотые, а рот его изогнут в неприлично-довольной улыбке, как будто в голове они уже переспали самым развратным образом. — Ну ёб твою… — тянет Игорь, отстраняясь. — Привет. — Я прервал вас? — спрашивает Птица, но лицо у него при этом не выражает ни капли сожаления. — Прости, слишком по тебе соскучился. А Серый устал и так перевозбудился… Плодотворная почва. — Ага, ага, — отмахивается Гром и отходит на пару шагов назад. — Когда вернёшь? — Когда ты меня оттра… — К твоему большому разочарованию, это я сделаю только с Серёжей. — А если я начну к тебе приставать, будешь драться? — ехидничает Птица. У него развязные повадки и бесстыдная улыбка, и, может быть, Игорю понравилось бы, если бы Серёжа вёл так себя, но ведь это не совсем Серёжа, вернее, Серёжа не в своём уме, не такой, в которого Игорь влюбился и с которым хотел целоваться и заниматься сексом. Однако… Птица был в его теле, говорил его голосом, улыбался его губами, дышал его грудью, и Игорь невольно поддавался. Нет, он не будет драться, если Птица к нему полезет. Просто постарается не позволять ему слишком многого — вот в прошлый раз разрешил укусить себя в шею вместо глубоких поцелуев. — Отстань. Давай просто… на диване посидим. Подождём, — говорит он, падая на диван. Птица элегантно садится рядом, закидывая ногу на ногу. Игоря даже самого удивляет, что его совсем не возбуждает эта вторая личность Разумовского, ведь он всё-таки довольно крепко привязан к Серёже и чертовски влюблён в его тело. Но однажды он уже давал себе ответ на вопрос, почему не хочет переспать с Птицей. Просто ему нравился его Серёжа, немного замкнутый и немного пугливый, немного неловкий временами, тот, который из-под светлых ресниц смотрел на него в день их знакомства в башне, который бесстрашно пытался остановить нападавших в казино, который мог написать вирус и отключить его, тот Серёжа, у которого были удивительные голубые глаза, который иногда искусывал губы до крови, когда волновался, который любил обниматься и забирался Игорю под футболку, который на самом деле был бесстрашным, но узнать об этом можно было только после нескольких проведённых с ним бок о бок лет. А Птица Игорю не нравился. Потому что сердце его было целиком и полностью отдано одному человеку. — Чего ждать собрался? Я же его контролирую полностью. Пока не получу то, чего хочу, не верну тебе твоего Серёженьку. Нет, ты, конечно, можешь мечтать, что он каким-то хером победит меня, но ты ведь сам знаешь, что этого не случится. Никогда не случалось, я уходил, когда сам того хотел, а он был бессилен. И почему тебе вообще нравится кто-то настолько… посредственный? — Ну-ка ебало на ноль, — перебивает Игорь, и на этот раз у него прекрасно получается нахмуриться. Он и правда позволяет Птице многое, но оскорблять Серёжу он не позволит никому, даже по сути самому Серёже. — Неинтересно с тобой. Лучше верни нас в дурку, там хотя бы кому-то я был нужен, — бурчит Птица. Игорь вспоминает только, как Серёжа просил наоборот не возвращать его туда, и становится как-то тяжело на душе, как будто в этот момент он осознаёт, что это с ними навсегда, даже если есть лекарства, даже если обычно Разумовский в своём сознании. Оно никогда не уйдёт в полной мере. — А ты вообще не переживаешь, что он изменяет тебе? Ну, вернее, я изменяю тебе, но это ведь наше общее тело, и… — Нет, не переживаю, — отвечает Игорь. Хотя на пару секунд у него внутри всё переворачивается и вспыхивает, как бы противясь тому, что он услышал. Он боится услышать ещё больше, боится, что Птица не просто изводит его, а говорит правду, которую Серёжа от него по собственному незнанию скрывал. — А стоило бы. Мне вот очень нравится Олег… — Олег не стал бы пользоваться Серёжей, — уверенно говорит Гром. А в груди у него бъется тяжело мысль о том, что Олега он всё-таки знает недостаточно хорошо. Птица замолкает. Это странно, и пару минут Игорь сидит молча рядом, откинув голову на спинку дивана, и пытается утихомирить в душе слишком разрушительные мысли. Он доверяет человеку, который носит на пальце его золотое кольцо, не снимая. Он доверяет тому, с кем впервые открыто обсуждал свои предпочтения и желания. Доверяет его нежности и его вниманию. И всё-таки Птица знает Игоря слишком хорошо и знает, на что надавить, чтобы вызвать в нём сомнения. Не в Серёже, а скорее в самом себе. Сомнения в том, что он действительно достоин быть рядом с Разумовским, который всегда стоит на несколько ступеней выше. Спустя несколько минут гадкое существо не подаёт признаков жизни, и Игорь придвигается ближе. Кладёт руку на плечо хрупкой фигуре Серёжи и спрашивает: — Серёж? Проснулся? Его пальцы ласково проходятся по щеке Разумовского, убирают за уши выбившиеся из хвостика волосы. Глаза у него ярко-голубые и полуприкрытые, как от усталости. — Что он тебе наговорил? — спрашивает Серёжа и шмыгает носом. Не плачет, но тут всё и так ясно. Игорь садится перед ним на колени, берёт в руки его узкие ладони и наконец, спустя день ожидания и внутреннего трепета, касается губами его пальцев, тонких и дрожащих, любимых, самых драгоценных. — Да бред всякий. А я так и знал, что ты скоро вернёшься. — Игорь… — шёпотом произносит Разумовский, склоняясь к его голове и касаясь его лба своим. — Мы продолжим? Или тебе уже не хочется? Гром вспыхивает и быстрым, но аккуратным движением поднимает Серёже голову. Смотрит ему в глаза и быстро целует в губы, потому что знает, что если не отлепится сразу, то уже не отпустит его, а ему всё-таки ещё нужно кое-что сказать. Это важно, по крайней мере, в его голове всё сложилось так, что это важно. — Да мне постоянно “хочется”, когда ты рядом. Я как бешеным становлюсь, ты даже просто смотришь на меня, а я уже думаю нижней частью тела. Я до встречи с тобой считал себя уравновешенным, но у меня начисто крышу сносит от перспективы дышать с тобой одним воздухом и трогать тебя, когда захочу. Я даже в школе таким озабоченным не был, я сегодня весь день думал о том, что, как только Анютка уснёт, я тебя уже не отпущу. А потом этот гондон вылез, и, если бы это не было твоё лицо, я бы избил его и заставил вернуть тебя, потому что мне “хочется” так, что я уже даже терпеть не могу. Серёжа улыбается ему так, что у Игоря сердце щемит, а колени становятся ватными. — Ну, тогда ты себя не сдерживай, — произносит Разумовский ему в губы, и от маленьких соприкосновений у Игоря по всему телу расходятся электрические разряды. — Пойдём… не хочу на диване, — говорит он и за запястье тянет Игоря к столу. — А ты там задницей полицию не вызовешь? — ухмыляется Гром, приподнимая его за талию и усаживая на стол. — А то будет… неловко… Серёжа целует его с языком, и все мысли — вообще все, даже те, что были непосредственно с ним связаны — отходят на задний план и становятся тихими в сравнении с биением сердца, с рваным дыханием, со стонами, когда руки Игоря забираются Разумовскому под одежду. Он знает, что нужно делать, чтобы быстрее возбудить его, чтобы сделать ему приятно, чтобы он улыбнулся и зажмурился от удовольствия. Придерживает Серёжу за спину, чтобы тот не ушибся, не перенапрягся, чтобы ни на мгновение не почувствовал неудобства, а тот обхватывает его шею и тянет к себе, и зализывает ранку на губах, оставленную Птицей, и фыркает и дышит, как котёнок, и ноги сплетает на спине у Игоря, и его голубые глаза, его охренительно красивые голубые глаза наполняются слезами, но уголки их приподняты от улыбки, когда два тела, наконец, сливаются в одно. — Всё нормально? Не устал? — спрашивает Игорь, целуя его в шею. Он бы тоже укусил, но знает, что это больно, а ещё — что Серёжа в последнее время часто появляется в новостях, а Юля читает новости, и ещё Юля не глупая. — Ты обо мне слишком волнуешься. Я был Чумным доктором, думаешь, не хватит сил пережить секс с майором Громом? — улыбается он, ногами притягивая его ещё ближе, и теперь уже Игорь стонет, склоняясь к его плечу. — Ты такой… — выдыхает он, двигаясь быстрее. — Какой? — ухмыляется Серёжа, и в этом он безумно похож на Птицу, но это не Птица, это его Серёжа, и выражение на его лице доводит Игоря до исступления, и только целовать бы его бесконечно, пока не задохнёшься, и быть внутри него, пока не умрёшь, и после смерти спуститься с ним в Ад… — Я просто поверить не могу в то, что ты — мой, — произносит Игорь, прижимая его к себе так крепко, что они почти становятся одним организмом. — И что ты реальный. И что ты здесь. И что я нашёл тебя. Тебя одного в мире. Серёжа не отвечает, только впечатывается губами ему в губы и весь дрожит, что однозначно указывает на скорое окончание, по крайней мере, первого круга. Игорю не достаточно. Конечно, если Серёжа устанет, они не продолжат, но всё-таки — вот бы не устал, вот бы у него и правда было достаточно сил, чтобы “пережить секс с майором Громом”... Поцелуи жгутся и становятся всё более обрывистыми по мере приближения к разрядке. Серёжа очевидно старается не стонать слишком громко, кусает губы и запрокидывает голову, но всё-таки вскрикивает и ноготками вцепляется в плечи Игорю, а тому даже нравится, и он движется быстрее, но не резко, и тепло внутри любимого человека для него более ценно, более желанно, чем сама жизнь. И кончают они вместе, потому что сам факт, что он может довести Разумовского до предела, возбуждает Игоря окончательно. Когда Серёжа, тяжело дыша, обнимает его за плечи и утыкается носом ему в шею, Игорь подхватывает его под бёдра и, подняв на руки, спрашивает: — Может, в кровать пойдём? — Да, — просто отвечает Разумовский. И, хотя по пути он кажется уснувшим, как только оказывается в постели, открывает сверкающие глазки и произносит: — Ещё. А Игорь никогда не умел ему отказывать, к тому же, ему самому нужно “ещё”. Засыпают они только под утро, когда в окна начинает проникать золотой свет встающего солнца.

***

— Марго, открой, пожалста, дверь, — слышит Игорь сквозь сон. Щёлкает дверь. Маленькие ножки топочут по полу, и на кровать рядом с ним плюхается Аня. Сонный, он тянет к ней руку, обхватывает её тело и переворачивает её через себя, опрокидывая в постель рядом. — Ты чего так рано проснулась? — спрашивает он. — Марго сказала, уже два часа! — отвечает девочка, а до Игоря постепенно начинает доходить положение дел. Он резко разлепляет глаза и оглядывается, боясь увидеть полуголого Серёжу рядом, но того уже нет в постели, и несколько секунд Игорь с благодарностью к высшим силам молчит и обнимает дочь. — А где Серёжа? — спрашивает он, стараясь не выдать накатившее вдруг волнение. Оно скоро пройдёт, потому что опасность миновала, но пока сердце ужасно колотится и пальцы похолодели. — Он работает и заказал покушать, — отвечает Аня и бьёт Игоря ногами по одеялу. — А ты всё донимаешь бедную Марго? — спрашивает Игорь, приподнимаясь на локтях. — Она сказала, что ей нравится со мной говорить. “Потому что этот её так запрограммировал”, — думает Игорь, но сам только улыбается. “Этот” — любовь всей его жизни.

***

“Этот” проснулся раньше Игоря, по будильнику, который Гром, слава богу, не услышал и продолжил спать без задних ног. Когда Серёжа встал, было десять утра. Нужно было доработать пару кодов, а ещё ему не хотелось, чтобы малышка случайно застала их выходящими из одной комнаты или лежащими в одной кровати. Он заглянул к Ане тихонько в половине одиннадцатого, но она ещё спала, вымотанная вчерашней прогулкой. Вообще-то Серёжа тоже был вымотан. Скорее физически, конечно, чем психологически: у него болела поясница и немного внутри, хотя раздражение у него начиналось только от презервативов и Игорь всегда подкладывал ему под спину подушечку. Ну, может быть, идея со столом была лишней… — Доброе утро, — он улыбается, когда Игорь с Аней на плечах входит в кабинет. — Хорошо поспал? — Благодаря тебе. Ты чего меня не разбудил? — Тебе же не на работу. — А сам-то ты сколько спал? — спрашивает Игорь, останавливаясь рядом, и ладонь его ложится Серёже на голову, мягко гладя по волосам. По телу пробегает волна сладких мурашек. Вот бы он потрогал загривок и шею… — Ну, часа четыре минимум, — неохотно отвечает Разумовский. Выныривает из-под руки Игоря с красными щеками и утыкается в компьютер. Игорь ничего не отвечает, только садится на диван, опускает ребёнка на пол и смотрит долго на Серёжу. Он, конечно, это замечает, но старается не реагировать, потому что в голове до сих пор прошедшая ночь и слова, которых неожиданно много наговорил ему Игорь. И про любовь, и про восхищение, и про возбуждение, и у Разумовского не хватает ментальных сил, чтобы пережить это достойно, не смущаясь, как школьница. Они завтракают — хотя время уже обеденное — и к вечеру Игорь отвозит малышку домой на такси. Когда она узнаёт, что не поедет на машине Серёжи, спрашивает: — А Серёжа разве не твой водитель? И Игорь смеётся.

***

— Откуда у неё так много новых вещей? — спрашивает Юля, перебирая многочисленные пакеты. — И всё фиолетовое. Ну просто сказка. — Мы были в Галерее, — отвечает Игорь. — Ага. С Разумовским. Видела, — язвит она и смотрит на него так, будто рассчитывает на удивление — и получает его. У Игоря брови лезут на лоб, а щёки от смущения начинает покалывать. — Ну, он просто хотел съездить с нами… — начинает Гром, но уже и сам понимает, что оказался в тупике. — И накупить моей дочери кучу вещей. Угу. Верю. — Папа Серёжа классный! — перебивает Аня, хватая из пакета Куроми и прижимая её к себе. — А ещё он живёт в башне принцессы. — Да, золотце? — улыбается Юля, гладя её по голове. Когда девочка отходит, она полушёпотом спрашивает у Игоря: — Папа Серёжа?! Игорь, вы даже для трёхлетки очевидные! И он не знает, извиняться, оправдываться или радоваться. Потому что раскрытие тайны внезапно оказывается приятным и желанным, и он думает о том, что теперь всё легче, теперь им не нужно будет пытаться быть скрытными, и это упоительно. Он, кажется, уже слишком взрослый для того, чтобы тайны были для него чем-то особенным. Особенный для него Серёжа, и Серёжа — больше не тайна, и, чёрт возьми, это просто потрясающе. — В следующий раз предупреждай, если будете гулять с ней вместе, — просит Юля. — Не хочу узнавать об этом из соцсетей. — А что… там прям много новостей было? — спрашивает немного неловко Игорь. — И все с хештегом “разгром”, не поверишь, — закатывает глаза Юля. А Игорю волнительно. И хочется поскорее домой, домой.