Комплекс второго папы

Когда Игорь на работе, когда Юля на работе (и в другом городе), а Анюта здесь, шумная, требовательная и неумолимая — тогда риск появления Птицы велик, как никогда. Слишком много стресса, слишком много ответственности, слишком большой шанс не предусмотреть всего, что надо было бы предусмотреть. Он не переживал, когда рядом был Игорь: Игорь дополнял его мыслительную деятельность и порой думал за Разумовского, когда тому было тяжело взять себя в руки, а теперь ему даже не позвонишь, потому что штурм штаба преступной группировки никак не согласуется с "Игорь, а ей не будет холодно в бежевых носках? А какой у неё шкафчик, она знает? Нужно брать её пижаму или там есть своя?" С их с Аней знакомства прошло почти девять месяцев. Ей теперь четыре, но для Серёжи она не стала старше или серьёзнее, она всё такой же ребёнок, просто циферка изменилась, и ей это очень, очень нравится. В голове у Анюты всё логично: она растёт, а папа, то есть, оба папы, не растут. Значит, она их скоро догонит. Значит, можно будет никого не слушаться и даже им указывать, что делать — хотя она и без псевдовзрослости ведёт себя так, будто занимает должность не ниже Фёдора Ивановича. Серёжа с самого начала посчитал её врединой и своего мнения придерживался. Да, любил её без меры, да, брал на себя заботу о малышке, когда Игорь уставал, но всё-таки выдыхал облегчённо, когда после долгих выходных они с Громом оставались наедине. Только друг для друга, и никакое маленькое стихийное бедствие не требовало внимания. И тогда Серёжа забирался на диван, поджимал ноги и включал сериалы, и заказывал доставку на квартиру к Игорю, и они ели сладости и пили газировку, как подростки, которых оставили на выходные, и чувство в эти моменты бывало такое, будто время остановилось, жизнь сделала петлю и началась сначала, и каждый взгляд что-то значил, каждое слово запоминалось. После того, как Аня начала называть Разумовского папой, они уже не прятались так отчаянно, как раньше. Теперь Игорь позволял себе целовать Серёжу в макушку, подолгу обнимать его, иногда держать за руки, иногда класть ладонь ему на бедро или колено, и, когда они втроём ночевали у Игоря, спали на одной кровати все вместе, и это лечило души и давало жизненные силы на несколько месяцев вперёд. Просто в такие ночи они были настоящей семьёй. Такой, какую Серёжа всегда хотел. И иногда не мог поверить, что — вот она, эта семья, его семья, здесь, близко, и никуда не уйдёт. Его любовь к Игорю пылала и пульсировала. Ни на день не утихала, ни одной ночью не засыпала вместе с Серёжей. Она живая, она как будто даже не контролируется тем, кому принадлежит. Иногда он смотрел на Игоря неотрывно несколько минут и только потом понимал, что в голове всё это время — блаженная тишина и пустота, которой не бывало лет с шести, но которой он так желал. Это, кажется, называется "тихая гавань". Так вот, Игорь — его тихая гавань, а с появлением в их жизни Анюты гавань стала ещё тише, а пустота в голове ещё чище, если смотреть на них обоих, совсем не задумываясь. И любовь была такой сильной, что он боялся целовать, потому что чувствовал, что не отпустит до крови на губах и судорог в лёгких, а объятия стали теперь более крепкими, более уверенными, а дни, когда Серёже нужно было поработать у себя в кабинете, вдали от любимого, ощущались сплошным ожиданием. Ему ведь не пятнадцать, так почему это настолько сильно? Просто в пятнадцать он не влюблялся, а теперь впервые жил чувствами. И ещё: ему казалось, что, если бы в пятнадцать он встретил девятнадцатилетнего Игоря, сошёл бы с ума. Не фигурально. По-настоящему лишился бы рассудка. А когда Аня остаётся с ним одна, Птица внутри подхихикивает и готовится к феерическому выходу на свет. Как сейчас, когда никого из её официальных родителей рядом нет, Серёже нужно работать, и единственное решение — отвезти её в детский сад. С формальной точки зрения всё очень просто: собрать ребёнка, собрать сумку ребёнка, вбить в навигатор адрес, который дал Игорь, привезти ребёнка, сдать ребёнка воспитателям и, возможно, забрать ребёнка вечером. Список внушительный, но дел всего на час, а Аня, хоть и вредная, всё же идёт на сотрудничество. Проблемы начинаются там же, где начинаются серёжины сомнения насчёт правильности исполняемых инструкций. — Фиолетовые с рюшечками! — требует девочка, указывая на стул, на котором лежат её носки. — А ножки не замёрзнут? — спрашивает Разумовский, параллельно открывая на телефоне погоду. Пятнадцать градусов. И что это должно значить?! — Пап, я же в кроссовках, — отвечает Аня так, будто это само собой разумеется, а он что-то совсем не понимает и этим ставит её в неловкое положение. — Вы выходите гулять в первой или второй половине дня? — спрашивает он, но, видя полное недоумение на лице малышки, исправляется: — До обеда или после обеда? — После обеда, а потом ложимся спать! — гордо объясняет Анюта. Серёжа смотрит в прогноз и, хотя градусы тепла ему ничего не дают, решает, что оптимальным вариантом будет ветровка. Правда, обычно, если он обращал внимание на детей с родителями на улице, то замечал, что дети одеты теплее, чем взрослые. Сейчас было бы очень кстати вспомнить себя в возрасте Ани, но он не помнит, к тому же, вряд ли мозг подкинул бы ему случайное воспоминание именно о том, как он в четыре года одевался. — Умеешь застёгивать липучки? — спрашивает Серёжа, внутри себя благодаря Юлю за то, что она выбрала малышке ботинки без шнурков и молний. Липучки — это хорошо, это прямо спасение, когда до выхода из дома всё меньше времени. — Все умеют, — отвечает Аня, и выражение лица у неё такое, будто она учит человека ещё младше себя жизни. — Ну тогда, солнышко, надевай ботиночки, а я пока сам соберусь, — предлагает он, помогая малышке слезть со стула. Он пока в одном халате, запахнутом так, чтобы не было видно, что под ним он в растянутой майке Игоря и трусах. Краем глаза поглядывает на Аню, которая натягивает ботинки с помощью ложечки, которую они купили несколько месяцев назад — конечно же, она фиолетовая и с принтом с Куроми, и, удивительно, Серёжа теперь знает, что такое Куроми, а из-за частых упоминаний вслух контекстная реклама подкидывает ему всё больше контента, о котором он не просил. — Я всё! — кричит Аня, хотя Серёжа услышал бы и так, потому что он одевается в этой же комнате, отвернувшись лицом к стене. — Хорошо! Я сейчас, — отвечает он. Времени на то, чтобы складывать вещи аккуратно, уже нет, и он бросает их на спинку кресла и запрыгивает в джинсы и плотную льняную рубашку. В иной ситуации он бы выбрал наиболее подходящие к образу лоферы, которых в гардеробе, благо, предостаточно, но теперь лишь хватает те, что стоят ближе всего, и громко произносит в сторону двери: — Марго, открой дверь в гараж. — Марго, ты поедешь с нами на машине? — спрашивает Анюта. Впервые Серёжа чувствует маленький укольчик раздражения, но тут же подавляет его. Он всего лишь растревожен необычными обстоятельствами, его вовсе не злит сама Аня, ему просто нужно поскорее разделаться с этим и отдохнуть. И, наверное, поговорить с кем-нибудь. — Я встроена в автомобиль Сергея, так что буду сопровождать вас, — отвечает Марго, как всегда, вежливо и дружелюбно. Для Серёжи сейчас — слишком много звуков, слишком много задач, и кажется, что вот-вот случится перегрузка, которой допустить никак нельзя. Они с Игорем внимательно следят за тем, чтобы Птица не появлялся, как минимум, пока рядом малышка. Никому не хочется повторения инцидента с наказанием воспитательниц, потому что Аня до сих пор вспоминает об этом с какой-то чрезмерной теплотой. Он достаёт из кармана сумки таблетки, которые носит всегда с собой. Выпивает обе нужных, пару секунд думает над тем, чтобы закинуться дополнительными, но останавливает себя, потому что слишком большая доза лекарства действует не во благо. Они спускаются на подземный уровень, где располагается гараж, и Аня дёргает ручку заблокированной двери. Это даже мило, это даже успокаивает, потому что это значит, что девочка совсем не переживает, в отличие от Серёжи, которому приходится потратить не меньше минуты на дыхательную практику. Он пристёгивает Аню в детском кресле, которое успело появиться в последние пару месяцев в связи с частыми совместными поездками новообразованной семьи. Они втроём выбирались за город, купались в Неве, навещали Юлю в Петрозаводске, когда она занималась расследованием, даже до Москвы один раз катались, когда у Игоря был отпуск. Детское кресло было уже просто необходимостью, вынужденной мерой. — Ну, поехали, — говорит Серёжа сам себе и ещё некоторое время старается восстановить дыхание. Схема простая. Отвезти в садик, отдать воспитательницам, забрать из садика. Схема простая, если бы не влекла за собой некоторые неизбежные сложности. Прежде всего, он не Игорь и не Юля, а Аня — их ребёнок. Отношения Игоря и Серёжи каким-то образом ещё не стали достоянием общественности, хотя Разумовский видел пару статей в жёлтеньких интернет-изданиях. Пару лет назад, когда Гром разошёлся с женой, тема его возможных новых отношений занимала всех, а Серёжа, который к этим новым отношениям непосредственно относился, тихо посмеивался и часто требовал внимания, когда ему случайно попадались статьи с возможными кандидатами на роль партнёрши. “Не-е-е”, — думал он и чувствовал себя при этом вредным, как хорёк, — “Никто из них. А я. Только вы об этом не узнаете, пока я не захочу.” И теперь, когда он едет с ребёнком Игоря и Юли в детсад, не являясь законным представителем этого ребёнка и даже родственником, в голове у него рождаются тревожные варианты развития событий. Вариант А: Аню не принимают в группу из-за того, что её привели не родители. Вариант Б: Воспитательницы догадываются об отношениях Серёжи и Игоря. Аню берут в группу, но последствия у этой цепи событий не самые благоприятные. Вариант В, самый нежелательный (и самый невозможный): Воспитательницы думают, что Разумовский украл дочь Грома, звонят в полицию, Игорь разочаровывается в нём, бросает его, никакой больше любимой вредины и никакого больше любимого парня. Голова у Разумовского была вынуждена заработать в тот момент, когда Игорь проснулся от звонка Фёдора Ивановича в пять-тридцать утра. “Да. Да? Ну, что-нибудь придумаю. Да не волнуйтесь, Фёдр Иваныч, ну Серёге наберу, или ещё кому. А что поделать.” Он пожал плечами, как бы извиняясь, и Серёжа сразу понял, к чему всё это идёт. “Отведёшь её в сад?” — “У меня нет выбора, так что, конечно, отведу.” — “Прости, родной, так получилось.” А Серёжа не жаловался, ему даже приятно было оказаться в ситуации, когда он — единственная опора Игоря, потому что всегда было наоборот. Правда, в крепости себя как опоры он сомневался, но варианта не выдержать у него не было. — Анют, мне нужно, чтобы ты мне помогла, — говорит он, глядя в зеркало заднего вида на малышку. — Что? — спрашивает она, отворачиваясь от окна. На самом деле обращаться с ней Серёжа в полной мере так и не научился. Это у Игоря получалось добиться от Ани всего, чего он хотел, а вот неофициальный папа мог только пытаться. И выходило далеко не всегда. — Маленькая моя, вот ты называешь меня папой, да? — Он ждёт, пока Аня кивнёт. Лицо у неё совершенно заинтригованное. — В садике будет нельзя так говорить. — Почему? — спрашивает Аня, и здесь план Серёжи серьёзно провисает. — Потому что, если ты будешь так говорить, воспитательницы запутаются… — начинает он, но у Анюты был как будто заготовленный ответ: — А я им скажу: то папа Игорь, а это папа Серёжа! Разумовскому хочется ударить себя по лбу ладонью. — Понимаешь, я публичный… я известный человек. И никто не знает, что ты моя дочка. А если кто-то узнает, ко мне в так называемую башню принцессы начнут приходить всякие люди, которые пишут в интернете про меня и Игоря, и будут задавать много вопросов, и тогда мы с тобой уже не сможем приезжать туда, и ты уже не сможешь разговаривать с Марго. Что ж, это срабатывает. Аня смотрит на него долго и внимательно, а потом произносит: — Вот если бы я была большая, я бы их побила. В голове у Серёжи звучит голос Игоря, который говорит: “Не надо никого просто так бить”. — Мне тебя называть просто “Серёжа”? — спрашивает малышка, и у Разумовского грудь сдавливает сладкая судорога. И потому, что одной проблемой вдруг стало меньше, и потому, что Аня в очередной раз показала себя удивительно умной для своих четырёх лет. Он в ней не сомневался, никогда не сомневался. — Да, солнышко. — А папу называть папой или “Игорь”? — Его называй так же, как раньше, — разрешает он и от радости переключает магнитолу на Марго, которая тут же начинает говорить с Аней так, будто они и не прерывали диалога. *** — И папу заставили работать, а мама пока что в другом городе, потому что тоже работает, и папа… — она посмотрела на Серёжу, и он одобрительно кивнул. — Папа позвонил Серёже, Серёжа приехал и забрал меня… И мы ехали на фиолетовой машине! И у па… у Серёжи в машине есть Марго, она со мной разговаривает вместо музыки! На самом деле Анюта ничего не должна была объяснять, но, когда воспитательница удивлённо спросила их обоих, как они попали в такую ситуацию, малышка опередила Разумовского и принялась радостно пересказывать выдуманную историю. Выдумывали они вместе, когда до садика оставалось ехать пять минут. Было в этом что-то неправильное, но о неправильности он подумает потом, а пока нужно спасать их с Игорем репутацию и спокойствие. — Сергей, — пробормотала воспитательница, подходя на пару шагов ближе, — а можно фотографию? — Конечно, — облегчённо кивнул он. — Естественно. Анюта долго обнималась с ним прежде, чем уйти в группу. Поцеловала его в щёку, и у Серёжи от тревоги сердце скакнуло вверх, но почти сразу успокоилось от нежности. Ему хотелось сфотографировать ребёнка здесь, чтобы запомнить этот день. И прислать Игорю. И напечатать и повесить в комнате. Он чувствовал себя так, как, наверное, чувствуют себя матери, когда впервые отдают дитя в чужие руки. Страшно и как-то тоскливо, и хочется остаться и проследить за тем, чтобы к малышке относились с пониманием и давали ей столько же внимания, сколько давали они с Игорем. В машине он глубоко вздохнул и, откинув голову назад, произнёс: — Марго, позвони Олегу. Он позвонил бы Игорю, но Игорь на работе. Он никому бы не звонил, но ему нужно было поговорить, иначе голова лопнула бы от переполненности эмоциями. А Олег всё-таки был его другом, к тому же, таким другом, которому так или иначе Серёжа позвонил бы в ближайшие пару дней. Они часто общались, почти как раньше, только теперь в их разговоре иногда появлялся Игорь, который передавал привет, спрашивал о самочувствии или о подробностях лечения Серёжи. Это было по-особенному приятно самому Разумовскому. — Ну, ты чего? — слышится из динамиков голос Олега. — Представляешь… — начинает Серёжа, и с этого момента тревога отступает, и он чувствует, что справится. Ведь есть целых три человека, которые бесконечно в него верят. И целых два человека, которых он любит больше жизни. И знает, что это взаимно. Навсегда.