Комплекс второго папы

Когда они возвращаются от Юли, Серёжа странно-грустный, как будто что-то гнетёт его, только ни он, ни Игорь, не могут выразить это словами. По разным причинам: Серёжа редко говорит о своих переживаниях, а у Игоря не лады со словами как таковыми. Он только в этих отношениях научился разговаривать по-человечески. Всякие “Извини, что был груб, я не знал, что моё обычное поведение — это грубость” и “Не хочешь поцеловаться?”, потому что в самом начале он был груб до фейспалмов и лез целоваться, когда хотел. Конечно, питерские улицы видели их с Серёжей поцелуи только глубокой ночью. И, возможно, пара наркоманов видели, но Игорь хотел целоваться и позволял это себе. И Серёжа не отталкивал. Так вот, со словами он не в ладу. Он совсем недавно смог обсудить с Серёжей свои и его предпочтения в постели, и это оказалось настолько возбуждающим, что обсуждение переросло в секс, и они не прекращали разговаривать, и Игорь исполнял все маленькие хотелки Разумовского, которые тот вбрасывал по ходу процесса. Оказалось, у него чувствительные уши и, конечно же, шея, и пальцы рук, и запястья, которые Игорь уже давно мечтал исцеловать, и плечи, на которых россыпь веснушек складывалась в созвездия. Оказалось, если он не сдерживает стоны, голос у него прелестный, немного с хрипотцой. И оказалось, если дать ему немного поцарапать себе спину, он будет ужасно доволен, а Игорю только и нужно было, чтобы Серёжа был доволен. А Серёжа грустит, но молчит, потому что никогда не умел вслух сказать о том, что его тревожит, что в его душе разворачивается такого, что никто извне понять не может. Так было и с Птицей первое время: Серёжа замыкался и не хотел объяснять, что с ним и как это ощущается, и Игорю было страшно, и он мог только подать ему таблетки и погладить по голове, потому что даже от объятий Разумовский шарахался, как от… огня. Тогда это было немного обидно, но и обиду Игорь преодолел, только бы родному человеку было лучше. И научился общаться с Птицей так, чтобы не доводить до драки, и со временем стал понимать сам, когда Серёжа на грани, и чаще смотрел ему в глаза, и таблетками сам его кормил, и целовал после этого в лоб и макушку, и стирал рукавами слёзы с его щёк, потому что для Разумовского это всегда было стрессом. Серёжа очевидно старался разговаривать с ним откровенно, и странно было, что инициатором разговоров о его состоянии был Гром. “Мне можно обнимать тебя после того, как он уходит?”, и “Меня совсем не пугает, когда ты в таком состоянии, потому что я знаю, что это ты, вернее, что ты внутри самого себя, а он снаружи”, и “Естественно, я не собираюсь иметь с ним никаких связей, потому что… Серёж, ты же не думаешь, что мне нравится всё, что выглядит, как ты?” А ему и правда не нравилось то, что только выглядит как Серёжа, но им не является. Ему нравился его Разумовский, иногда робкий, неуверенный, отчаянно (но молча) требующий поддержки, иногда дерзкий и яркий, как звёздочка в небе, умный до одури, так что Игорь иногда совсем не понимал, о чём тот говорит, но восхищался и любил безумно его увлечённое выражение на лице. И когда они всё-таки разговаривали, Игорь чувствовал себя немного неловко, но правильно, потому что никак иначе выяснить детали самочувствия Серёжи он не мог. В этот раз они отвозили Аню домой вместе, и Юля пригласила обоих зайти на чай. Судя по её виду, ей тоже было неловко находиться с Разумовским и своим бывшим парнем в одном пространстве, особенно учитывая, что Разумовский и бывший парень встречались. Но она держалась отлично и даже шутила, а Серёжа почти смог расслабиться, особенно когда под столом Игорь легонько погладил его по коленке. Они благодарно переглянулись. Аня удобно отвлекающе завизжала, шлёпнувшись на пуфик, и Юля обратила свой взгляд на неё, предоставив Игорю возможность ещё пару бесценных секунд любоваться голубыми, как предсумеречное небо по ту сторону от заката, глазами Серёжи. Было похоже, будто они сказали друг другу: “Ну, как ты?” и “Рядом с тобой — хорошо”. Серёжа волновался, и всё же порядочно наелся блинов с нутеллой, так что потом тихонько попросил Игоря подольше посидеть за столом, “чтобы переварилось”. А Гром ловил переговорки дочери с Юлей, слышал привычный шелест соседей за стеной, видел привычное заходящее солнце за окнами, чувствовал привычный запах штукатурки и духов — и всё это растекалось внутри теплом, потому что он немного сентиментально скучал по этой квартире, хотя с Юлей их давно уже связывал только ребёнок и взаимные подколы. Ребёнок был не просто благословением: иногда Игорь думал, что, если бы не Аня и не Серёжа, то в его жизни не осталось бы поводов выкладываться на полную. В смысле, конечно, он привык выкладываться на полную, только с родными людьми это получалось само собой, без лишних мыслей, без сомнений. Просто внутри он знал, что только так и может, пока его дочка и его парень рядом. Когда они останавливаются у дома Игоря, — потому что он настойчиво не хочет ночевать в башне у Разумовского, — Серёжа фыркает и запрокидывает голову, как будто пытается не заплакать. Это — конечная точка. — Родной, ну что с тобой? — спрашивает Игорь, осторожно касаясь пальцами его щеки. Серёжа не отдёргивается, но и не поворачивает голову, и, боже, это значит, что всё хуже, чем Гром представлял. — Ты иди домой, — Серёжа кивает в сторону парадной. — Я приду минут через пять… десять… Ха-ха. Ага, предложение ужасно заманчивое, только Игорь отбитый не в такой мере, чтобы бросить Разумовского тут, когда у него глаза на мокром месте, и нос покраснел, и пальцы сжимают руль так, будто он на гонках. Он отстёгивает ремень безопасности и придвигается поближе к Серёже, кладя руки ему на колени. Искоса тот смотрит на него, но всё не поворачивается. Видимо, на лице у него написано слишком много переживаний, которыми он делиться не хочет. Но Игорь знает, что, если бы переживания действительно были чем-то слишком личным, Серёжа бы так и сказал: этому они тоже научились вместе. Колени у него костлявые и тонкие, и слегка вздрагивают под прикосновениями. — Вымотался? — спрашивает Игорь. — Нет, — отвечает однозначно Серёжа. И в глазах у него слёз всё больше, а шансов на правильное предположение у Игоря всё меньше. — Нет, правда, что такое? Это из-за меня? Я извиняюсь, если сделал что-то не так. Ты только скажи, что, и… Договорить он не успевает, потому что Разумовский оборачивается к нему резко и вцепляется холодными пальцами в его руки. Это жест отчаяния и попытка сдержать эмоции, это просьба о помощи, это слова “Пойми меня, прошу”, но Игорю не приходится думать, потому что Серёжа начинает сам, и голос у него чуть хриплый от сдерживаемых слёз. — Да это же глупо, Игорь. Из-за такого даже переживать не стоит, а я загнался и теперь чувствую, как оно нарастает и болит, эта мысль, и мне одновременно не хочется, чтобы ты знал об этом, но хочется рассказать, а кому я могу рассказать, если не тебе?.. На мгновение Игорю кажется, что сейчас зайдёт разговор о расставании. За это мгновение он успевает придумать, как минимум, пять способов удержать Серёжу, а потом пять раз мысленно дать себе подзатыльник, потому что лучшее, что он мог бы дать в таком случае — это свобода. — Ты, главное, говори, как есть, — произносит он сам упавшим голосом. — Просто пока мы не побыли у Юли, я почти считал Аню своей дочкой. Она меня папой называла и всё такое, и было легко поддаться такому… незаметному обману. В смысле, она, конечно, не обманывала меня, это я сам себя обманывал. И на тебя смотрел и думал, мол, вот она похожа на тебя, а нравится ей тоже, что и мне, и она говорит нашими с тобой фразами, и спит у меня на груди, и сидит у меня на коленях, и мы, знаешь, как настоящие родители, только мы с тобой, хотя я всегда понимал, что ты отводишь её к матери. А сегодня я их вдвоём увидел и… ну, просто понял, что Анюта — не моя дочь. Что у нас с тобой никогда не будет общего ребёнка. Он замолкает, а Игорь смотрит на него пристально и большими пальцами гладит его ладони. Вопреки грызущей тоске на сердце, он улыбается дурацкой улыбкой человека, которому ответили “Да” на предложение руки и сердца — а он знает, каково это, потому что ему уже отвечали “Да”, Серёжа отвечал. — Серёж, — произносит он дрожащим голосом. Дрожащим совсем не от слёз, а от придурочной радости, которую он искренне пытается сдержать. — Ты, типа, ребёнка от меня хочешь? — Ну вот, когда ты об этом говоришь, это звучит совсем глупо, — Серёжа и сам кое-как улыбается. Правда, одними уголками губ, но это уже прогресс. — Не-не, не глупо, просто я… ожидал совсем другого, — оправдывается Игорь. Пальцы Разумовского в его руках теплеют, понемногу перестают дрожать. Он придвигается ещё ближе, сидя уже на краю своего сиденья. — Тебе не кажется, что это глупо и стыдно? — спрашивает Серёжа и шмыгает носом. Глаза у него сверкают от слёз, но уже не кажется, что он сейчас расплачется. Игорь прижимается к его губам на пару секунд, даже не оглядываясь по сторонам, чтобы проверить, не заметит ли их кто. Это излишняя предосторожность — в такое время суток здесь мог бы шататься только сам Гром. — Не кажется, Серёж, — отвечает он, когда Разумовский чуть отодвигается. — Честно, меня это скорее возбуждает, ну или умиляет, или поражает до глубины души, но в большей степени, конечно, возбуждает. И мне жаль, что всё это так расстроило тебя, и если бы я мог что-то сделать… но ты ведь знаешь, Аня и правда считает тебя папой. — Да, знаю, — отвечает Серёжа, и руки его по груди Игоря поднимаются до лица и обхватывают щёки. Притягивают ближе. — Я глупый? — Ты поразительный, — выдыхает Игорь и снова целует, но уже так, как ему хочется, немного грубо и немного резко, немного кусается, правда, у него это выходит случайно и не сильно, и языком мажет по губам Серёжи, как пёс, и вдыхает полной грудью его запах, и за талию тянет его к себе, так, что они оказываются на пассажирском сидении. Колени Разумовского стоят по обе стороны от Игоря, горячие пальцы лезут ему под рубашку, и когда Игорь уже касается груди, Серёжа вдруг отстраняется и, тяжело дыша, полушёпотом говорит: — Игорь, мы не будем заниматься этим в машине. Гром смотрит на него, приподняв брови, и улыбается. — Это чем таким? — Сексом, Игорь. Мы не будем… Игорь прижимает его к себе и носом утыкается ему в ключицы. Раз уж не разрешает, то, конечно, “не будем”, но ещё пару минут пообнимать его, подышать его теплом и послушать его приглушённые полустоны-полувздохи — это он себе разрешает. Они вываливаются из машины, двери захлопываются, мигают фары, Серёжа смеётся и валится на него, и Игорь почти целует его снова, только Разумовский уворачивается и быстрым шагом идёт к парадной, а у двери оглядывается на него и улыбается так, что у Игоря мурашки бегут по коже и в штанах становится тесно. Всё-таки любовь его просто невыносима — и любовь эта уже скрывается за дверью. Игорь срывается с места и вслед за Серёжей поднимается на последний этаж. Они скидывают одежду на пол: для Грома это привычно, у него и еда иногда на полу лежит, а Серёжа просто слишком разгорячён и смотрит только ему в глаза, не обращая внимания на то, куда падают его брюки и рубашка. Игорь осторожно подхватывает их ногой прямо перед приземлением на пол рядом с ванной. — В этот раз никаких экспериментов? — хмыкает он, притягивая Серёжу к себе за талию и, как в танце, делает с ним маленький оборот вокруг своей оси. — Могу быть сверху, — произносит Разумовский, и лицо у него при этом серьёзное-серьёзное, и даже не понятно было бы, что он шутит, если бы через пару секунд замешательства не рассмеялся, повиснув у Игоря на шее. — Ты меня сегодня удивляешь по полной программе. Серёжа тянет его к кровати. Она немного скрипучая, потому что тоже старая, как и всё в этой квартире, но, конечно, не прямиком из девяностых. Когда Игорь нависает над Серёжей, глаза у того сверкают теми самыми до одури привлекательными бесовскими огоньками, никак с Птицей не связанными, но сводящими с ума Грома. Он ради этих огоньков готов даже на большее, чем сам себе признаётся. Вот ради счастья Серёжи и Ани, которые для него — семья, а семья всегда была для него на первом месте. Иногда он думает о том, что сказал бы папа, если бы узнал, как они теперь живут. Конечно, он не был бы в восторге, а может, разочаровался бы в сыне, или совсем перестал бы с ним общаться. И от этого Игорю грустно и тяжело: не потому, что ему хочется принятия — нет, от этой слабости он давно избавился, — а потому, что папы нет и он никогда не сможет узнать, что теперь есть Серёжа и Анюта и что лучше для Игоря и быть не может. Ему и не хочется “лучше” — он удивительно счастлив тому, что имеет, а всё-таки поговорить бы с ним хоть во сне разочек, рассказать правду, головой махнуть в сторону Разумовского, который будет где-то на фоне готовить завтрак и слушать подкасты, и проснуться с таким чувством, будто то, что держало тебя в глубине воспоминаний, наконец, отпустило. — Ты чего замер? — спрашивает Серёжа и кончиком носа тычется в щёку Игоря. Игорь медлит, поворачивает голову к нему и ловит губами поцелуй. У него физически не получается долго быть грустным рядом с Серёжей: может, потому, что перед ним Игорь старается выглядеть крутым, а может, потому, что чувства слишком сильны, и на переживания сил не остаётся. И ещё часто его посещает мысль о том, что, если всё хорошо у Серёжи, то и у него тоже хорошо. — Наглядеться на тебя не могу, — отвечает он, подсовывая под поясницу Серёже подушку. Она, конечно, не шёлковая и не вышита серебряными нитями, как у Разумовского дома, но зато… зато… ладно, у этой подушки преимуществ нет, к тому же, Игорю после всего придётся спать на сгибе руки или на животе у своего парня, потому что волшебное устройство против болей в спине они закинут в стирку. — А закрой глаза, — просит Разумовский таким голосом, что у Игоря мурашки по спине и чувство человека, который пришёл в парк аттракционов, но не знал, чего ожидать. — Ла-а-адно, — тянет он и зажмуривается. И чувствует, как руки Серёжи стягивают с него боксеры, тонкие пальцы касаются члена, а мягкие чуть потрескавшийся губы поцелуями покрывают его лицо. Он сдержанно стонет, выгибаясь навстречу прикосновениям. Это приятно, это приятнее даже, чем когда всё делаешь сам — и почему за два с лишним года это происходит впервые? Почему-то, когда глаза закрыты, а руки ничем не заняты, ему ужасно хочется целоваться или разговаривать. Он стал разговорчивым с Серёжей и, хотя по-прежнему плохо подбирает слова, уже не молчит часами и даже не бурчит, когда Серёжа смеётся над его выражениями. Ну зачем же ему обижаться, когда любовь его довольна? — Помнишь, я говорил, что мне нравится, когда ты проявляешь инициативу? — спрашивает он, а потом: — О-о-ой-ой-ой, — тепло тела Серёжи, и его надрывный вздох и пока тихий стон, когда Игорь легонько толкается навстречу. — Ну да, я вот об этом. Серёжа притягивает его резко к себе, обнимая за шею и одну ногу закидывая ему на спину. Такое положение Игорю всегда нравилось — оно какое-то доверительное, что ли, и удобное, и получается всё как-то само собой, так, как надо, и ещё ему нравится быть над Серёжей и видеть оттенки эмоций на его лице, потому что, когда Разумовский сидит на нём, волосы спадают ему на лицо, и даже глаз становится почти не видно. — А смотреть уже можно? — спрашивает Игорь и губами находит губы Серёжи. — Да чего ты тут не видел? — он улыбается, точно улыбается, это слышно по его голосу, и Игорь тоже начинает улыбаться. Мажет губами по ямочкам на щеках Серёжи и движется так, чтобы только больно не сделать. Наощупь, вслепую всё кажется сложнее. — Мне на тебя смотреть не надоест, — отвечает Игорь. — Ну, смотри, — разрешает Серёжа, и как только Гром открывает глаза, мир становится ещё более ощутимым и живым, и прикосновения, и жар родного тела, и лёгкие беглые поцелуи, и тонкое запястье на шее, и тонкая же лодыжка на пояснице, и всё, всё… Когда стоны становятся громче, а от слов остаются обрывки — и маты, — он за бёдра притягивает Разумовского к себе ближе, придерживая там, где была подушка, и всё это становится самозабвенным и трепетным до дурацких бабочек в животе, и когда Игорь падает рядом с Серёжей, с рукой пониже его живота, и утыкается носом ему в шею, он вспоминает вдруг, что всё это было не просто так. То есть, это было почти так же, как всегда, но начинали они в этот раз с серёжиной грусти и переживаний, и это ведь важно, это не просто так, и это, наверное, не пройдёт по щелчку пальца и даже после такой… постельной сцены. — Серёж, — произносит он, как бы пытаясь нащупать снова ту тему, от которой они уже отошли. — Ты, это… не переживай. Ты семья моя. И Анюта. Вот только вы двое-то и семья, никого больше нет. И никто больше не нужен, понимаешь? Серёжа молчит. Игорь тихонько перекладывает руку повыше, ему на грудь, туда, где сильно бъется сердце. Он дышит размеренно и кажется, что уже не хочет плакать, и Гром с облегчением выдыхает. — Спасибо, — шепчет Серёжа. Поворачивается на бок и ладонь кладёт Игорю на щёку. — За что? — удивляется тот. — Ты тоже моя семья. — Дак я не специально, — улыбается Игорь. — Это по любви. Когда он говорит это, то ощутимо краснеет, а Серёжа носом касается его носа. Сердце стучит, всё тело теплеет, и даже без подушки лежать так удобно, наверное, потому что это его, Игоря, дом — а теперь и их общий с Серёжей дом. И быть с ним вот так, и знать, что у вас впереди всё время мира друг для друга, и ещё чувствовать, что он любит тебя не меньше, чем ты его, и что с каждой минутой это нарастает, всё сильнее разгорается в вас обоих, пока не… — Ты ещё спать не хочешь? — спрашивает Серёжа. Бесенята в глазах, улыбка на чуть потрескавшихся губах. — Не хочу, родной. …пока не переливается через край. И поцелуи прерываются только стонами.