Тени в зеркалах

— Много глаз надобно королю, чтобы всё видеть, — учила меня матушка; у самой у неё вышло только три глаза, но всё равно не было в деревне женщины умнее. — И если не может он чего-то разглядеть, то какой же он тогда король? А у нашего бога глаз столько, сколько у всех королей вместе взятых, да ещё дюжина сверху. Мы рисовали тогда вместе дюжину дюжин круглых глаз, больших и совсем крошечных, и бересклетом заросший двор одобрительно кряхтел и кивал, разглядывая мои старания. В сентябре ветра здесь становились совсем чужими, уже тогда я начинал понимать, чем это грозит. — Теперь посчитай, — говорила мне матушка после того, как заканчивалось на двух листах свободное место. — Да смотри, не жульничай, пятна не прибавляй. Чернильница моя и вправду часто оказывалась наполовину разбрызганной по бумаге, потому как было мне всего восемь лет; понятное дело, что в это время глаза меня интересовали только собственные, которых было ровно семь, да и тогда лишь, когда в игре под веки попадал песок. Что и сказать, было это так давно, как мало кто может теперь сосчитать, и глаза короля здесь уже совершенно ни при чём. У нынешнего короля глаз вышло всего одиннадцать. Матушка, к старости весь свой терпеливый и мудрый нрав разделившая без остатка между моими братьями и сёстрами, часто говорила, что в том-то и есть главная беда: какой, мол, король, способный видеть дальше своего носа, допустит такую войну? Верно ли или нет было её суждение, а жили мы все тогда беднее храмовных крыс, и всё время хотелось только есть и спать, и фамильный дом потихоньку ветшал без должного ухода. Потому-то нам братом, как старшим, и приходилось на заработки ездить в город. В детстве я любил его белоснежные колонны и зачарованные фонтаны, радовавшие зрителя вместо воды разноцветными искрами. Теперь же никому до красоты не было дела, и в чашах фонтанов сворачивались змеями багровые лозы дикого винограда, а трещины на колоннах я смог бы разглядеть и одним глазом, даже прищурив его наполовину. Эти перемены всякий раз разбивали моё глупое сердце, принадлежащее до сих пор ребёнку, каким я когда-то полюбил все эти чудеса. Но в равной степени в моём сердце жили и другие: резные ставни из тёмного дерева, сырой и мрачный лес на исходе осени, стеклянные шарики, которыми мы часто играли в детстве. О шариках-то я и хочу сказать. Так вышло, что друг, с которым можно было играть в такие игры, немного дурацкие и в то же время ужасно серьёзные, был у меня всего один; своими четырьмя глазами он отчего-то не гордился и всегда заматывал два из них, на лбу, плотным платком, и на мир смотрел только двумя. За это Костаса и считали чудаком, и на том мы сошлись; меня, больше всего прочего на свете ценящего книги, другие дети тоже на всякий случай обходили стороной. Росли мы с ним ещё в мире, и это сделало моё детство таким, каким я его помню: весёлым и беззаботным, наполненным всем, что только можно было себе вообразить. Память моя хранила осколки детства верно и чётко, а поскольку любимым моим занятием было наблюдать за происходящим вокруг, осколков этих было невиданное множество, и знал я даже то, чего знать по разным причинам не полагалось. Конечно, больше всего я изучал Костаса — он оказался единственным, кого мои наблюдения не пугали, и охотно делился со мной своими мыслями по поводу течения воды, или птичьего пересвиста, или чего угодно другого. Добавить ко всему то, что Костас был немного старше меня и жил совсем иначе, чем привыкла моя семья — и становилось понятно, что половина, если не две трети, всех моих знаний была получена от него и принята на веру, так как я и представить не мог, чтобы мой друг мог обмануть меня… Подытожить всё, что я, подгоняемый неясной тревогой, наплёл здесь, можно было коротко: однажды я снова встретил старого друга, и теперь что-то с ним было не так.