Тени в зеркалах

Домой в этот день я возвращаться не стал; ночевал на лавке в трактире, как когда-то давно уже делал не раз, опаздывая всё время к отправлению. Ну, не то чтобы это был именно мой выбор: заболтавшись, на перрон мы, запыхавшиеся как мальчишки, прибежали лишь для того, чтобы увидеть, как мигнул вдали огнями последний поезд. Когда-то их было больше, но теперь, обеднев после начала войны, город отправлял составы всего лишь дважды в день, рано утром и поздно вечером. Капитан, перебравшийся давным-давно в город из глуши, относился к этому, по счастью, снисходительно и никогда не затягивал работу дольше, чем требовалось, чтобы успеть. — Доброе утро, — сказали мне, едва я поднялся на борт. — Помят сегодня больше, чем обычно, ещё и брат твой пришёл сегодня без тебя — неужели было вечером что поинтереснее сна? Сплетни, кроме совсем уж отвратительных, были у нас обычным делом. Скуку и однообразие надо было чем-то разбавлять, и день ото дня истории, даже выдуманные, грели нам душу. — А даже если и так, — ответил я, нарочно глядя в сторону, — какое кому до того дело? Я ведь никому не давай никаких обещаний. Сплетня была этим запущена в люди, и теперь можно было не сомневаться — весь день на борту будут обсуждать только меня. А вот сам я отчего-то заметно помрачнел, подумав о вчерашнем вечере. Надежда, что настроение ещё исправится, час от часу таяла, пока не истончилась совсем. Работа никак не клеилась, хотя, избежав долгой дороги, выспался я неплохо. Мысль в голове крутилась всего одна, и к работе, конечно же, она не имела совсем никакого отношения. В моторный отсек, мой давно уже почти родной дом, смотреть не хотелось сегодня и одним глазом, не то что всеми. Капитан со своими десятью, конечно, заметил эту перемену быстрее, чем сообразил я сам. — Поднимайся-ка ты на палубу, — сказал тогда он, перевязывая платком на пиратский манер добрую половину глаз. — Поможешь Мирту с уборкой, на это годится любой, а мотор угробить нам сейчас точно ни к чему. Спорить с ним было всегда бессмысленно, и потому я молча поплёлся наверх, раздосадованный теперь ещё больше. Наверху часто бывал брат, и уж его мне точно не хотелось беспокоить своими дурацкими размышлениями; вдобавок, тревога, и без того острыми зубами обгладывающая мне сердце, добавляла: а что, если как механик ты сегодня окончательно провалился? Вот будет потеха дома… Ступив под солнечные лучи, я снял свою повязку, отобрал у юнги швабру и заскоблил ею по дереву — наверное, яростнее, чем требовалось, поскольку подойти ко мне так никто и не решился. Это дало мне время подумать и успокоиться, и в конце концов дыхание моё снова стало глубоким и размеренным, а в висках перестало пульсировать. Вдобавок ко всему, мысль, мечущаяся раненой птицей, наконец дала себя поймать. Легче от этого не стало. Проблема была вот в чём: всё, что Костас в этот вечер рассказал мне о себе, удивило меня. Всё из этого подходило ему, как осени подходит каждый ржавый листок; каждое слово о том, что случилось с ним, ложилось в общую картину легко и плавно, не выбиваясь из неё; и в то же время ни одно слово не подсказывало мне ту уверенность, с какой я должен был смотреть на него. Сердце моё трепетало, как и прежде, но не слишком понятно было, что именно заставляло его теперь биться чаще. Если бы я мог позволить себе думать о таком, я бы решил, что видел вовсе не своего друга… За сети сильно потянуло. На баке негромко затрещало под чем-то дерево, бот накренился. То, что попалось нам, явно хотело пустить борт ко дну раньше, чем получило бы от нас гарпун в жабры. Нужно было действовать быстро, и потому я моментально забыл о Костасе.