Снимая маски

«Я видел смерть самых лучших людей, Тексты становились злей, Дни темней, сердце черствей, И я топил его всем, что было под рукой: Синька-шминька текла рекой, Слёзы-шмёзы текли рекой, И я решил написать о том, что тупо болит. Моё музло — это морфина гидрохлорид…» Операция Пластилин, «Ракамакафо». Песня, роднящая лирическую героиню с императором, закопавшим себя под корнями яблони — той самой, рядом с которой годы назад он встретил ныне убитую собственными руками любовь. А потом получившим шанс исправить всё. Граница января и февраля 2024 года Вагон медленно трогается, и Настя мысленно засекает пять часов. Ещё чуть-чуть после этого на раздуплиться, и она снова окажется в таком родном месте силы. Как иронично: во всех её историях, как и в жизни, выбор всегда стоит между купе и электричкой. А сюда — только плацкарт. Всегда только плацкарт. Взятый с собой перекус из уютной столовой рядом с перевалочным пунктом, откуда со второй попытки началась новая глава большой истории, заканчивается слишком быстро. Солнечные лучи за окном тёплые и яркие — для передачи акварелью цвета сосен пришлось бы замешать тот самый второй зелёный из стандартной коробки, что не жёлто-зелёный и не изумрудный, с жёлтым — тем, что не лимонный, а по-настоящему жёлтый. А потом оставить такой же тёплый блик на каждом из стволов берёз, проносящихся мимо, и прорисовать светло-коричневым (одним из пяти — сделать выкраску перед началом, чтобы не перепутать) скопления на время лишившихся листьев веток на фоне слегка испятнанного бледно-сизыми облаками ярко-голубого неба. Время тикает, летит мимо вагона — но почему-то сейчас совсем не хочется цитировать ни одну песню. Даже про отрешённый и стеклянный взгляд, который перемещается, стирая всё. И не только потому, что та на самом деле все эти годы лишь дожидалась своего настоящего адресата, которым оказались двое выдуманных китайцев в невероятно спорной книге о магии, рабстве и мировой справедливости. А потому что Настя наконец чувствует себя живой. И ей не нужны другие слова, чтобы себя понять. Хотя, наверно, один стих всё-таки поможет. Тот, который она уже однажды цитировала у окна поезда. Правда, совсем другого — совсем абстрактного и будто размытого, словно дело и правда было во сне. Как же там было? Пфф. Зачем эти утайки и актёрство на саму себя. Уж первую-то строчку она помнит прекрасно, как и последние две. А остальные подтянутся. Как и случается обычно с её чудесной памятью. Антидепрессанты идут по новой, Вечность прогоняет сквозь ада круг. Что бы сделать этой твоей Вишнёвой, Чтобы из неё получился друг? «И не ври, что уже летала, предательница, забывающая про друзей». Стоп. Это в прошлом. Давно в прошлом. Бесполезно бить себя за прошлое, когда можно исправить будущее. Что она и делает. Как бы извернуться, чтоб не разбиться, Чтобы из осколков не выползать, Как стать полноценною единицей, Чтоб и не обидеть, и отказать? Чтоб себя не вывернуть наизнанку, Топорно стараясь всем угодить… Было. Было сотни раз. И никогда не получалось до конца. Хорошее стихотворение. Режет чётко там, где уже есть надрыв: и по нему так просто сверяться, когда кажется, что всё было зря и ничего уже не исправить. Но это не последние строки. Она знает: дальше ударит только больнее. Как собрать всё нужное из останков, Из остатков той, кем могла я быть? С каждым разом думать об этом всё легче — и тем больше хочется верить, что это тоже знак исцеления. Прошлые желания остаются в прошлом. Сделанного не вернуть, и оно привело к чему-то гораздо больше и лучше, чем мог бы сделать первый вариант планов. А до выявления одной из причин такого выбора вообще остаётся ещё три месяца. Она такая дальновидная, блин класс. Вот только ошиблась кое в чём, когда села в этот вагон. Лучше всего помогут себя понять свои же слова. Ведь кто сорвётся, тот жаждет вечно не ликовать. Вот что бывает, когда в потоке сознания и попытке выразить свои чувства первой любви для красного словца чуточку преувеличиваешь свою готовность взять ответственность за собственную жизнь. И она сама, сама тогда выбрала этот путь. Никто не говорил, что будет легко. Путь далёкий, длинный, тяжёлый, тошный И сложнее ранних путей в разы. И дальше будет ещё тяжелее. Но пока ты жив, даже атмосферное давление ощущается как счастье — а мелкие неурядицы вообще не имеют значения в масштабах Вселенной. Это всё неважно, а важно то, что Я уже совсем не боюсь грозы. Грозы теперь снова страшны ей, но Настя совсем их не боится. Она любит запах озона перед дождём, любит раскаты грома вдалеке и то, как пахнет во время ливней мокрым деревом балкон родной квартиры в когда-то ненавистном городе, а в редеющих кошмарах видит лишь то, как просыпается — и снова оказывается в пустом вагоне электрички напротив смутно знакомого юноши. Не владеющая собственным телом, зато отлично призывающая себе в помощь призрачных перевёртышей, искрящаяся электричеством и цитирующая при этом первый куплет песни о том, что не хотела такой судьбы (её первая татуировка — точная копия автографа исполнителя. Иногда взрослеть — это прекрасно.) А в самом конце — прекращающая существование от арматуры в груди. (И вот это, она когда-то считала, лучше, чем смерть?..) Любит танцовщицу, переехавшую на первый этаж, любит её кота, такого солидного, словно тот сошёл с парадного портрета, подругу, светлую и яркую, как солнце, родителей, давно переросшего её саму брата, собаку, мир, в котором живёт… и мальчика, на которого когда-то оборачивалась в коридоре общежития. И который так незаметно вырос вместе с ней самой. И ради их безопасности, — таких ярких, светлых и любимых, — действительно можно продать душу. Вот только не дьяволу, а неким абстрактным и от того ещё более устрашающим высшим силам. А тот сон, о котором она рассказывала коллегам, никогда не был просто сном — хотя на сюжет для фанфика и правда вполне тянул. Не зря в любимое болото из чистейшего крупнокускового стекла Настя бросилась без оглядки, даже не зная, что ждёт внутри: чувствовала сердцем до боли знакомую историю. И никаких собственных выборов. Если задуматься, её и в кей-поп-то толкнули. Сначала одна на протяжении долгого полугода (или даже больше?) брызгала водичкой на берег, а потом второй выразил искреннюю уверенность в том, что она уже умеет прыгать с десятиметровой вышки. Вот она и прыгнула. Сразу метров с пятнадцати, чтобы наверняка. А на самом деле в её душе уже давно живёт панк. И только панк и помог когда-то выкарабкаться из разрытых краёв могилы под старой яблоней, оттолкнуть то, что было чуждым, и переосмыслить кое-что. Очень много кое-чего. Не зря, ой как не зря она так сразу, с первого шага, влипла в эту несчастную историю про фэнтези-китайцев вместо того, чтобы просто закрыть книгу. Вот только своё 0.5 она и не оставляла никогда в одиночестве: правду говорят, что если бы в Древнем Китае были психологи, сюжет одного там романа был бы в два раза короче. Другого, правда. Да что тут врать. Буквально любого «там романа». И Алину с китаефандомом познакомила тоже она. На правах одного из вторичных создателей, так сказать. А та, кто шаг за шагом показывала его ей самой, уже стоит в десятке метров, за стеклом остановившегося поезда. И не только она — за её спиной будущее. Будущее, которое Настя создала сама. Для всех, кого она так любит. Заправленный золотом и перешитый последний маленький пустой мирок остался далеко позади. Но, как бы то ни было, она справилась. Выжила, выплыла — и разбитый ковчег всплыл со дна следом, как и завещала одна из символов её лицейской главы биографии, на этот раз прошедшей под правильной звездой. А счастье нашлось. Да что там: нашлось то, что в тысячу раз ценнее и счастья, и бессмертия вместе взятых. Целая жизнь. А ювелиркой пусть светит на публику Алина. Заслужила. Настя снимает маску и отбрасывает за спину перевитую жемчужной нитью прядь вьющихся волос. На её лице не меняется ничего. И это — её главная награда после перерождения.