Груши

Сегодня в саду пахло грушами и скорым дождём. Я сидел на веранде, вглядываясь в блестящие зелёные плоды, что будто светились от своих ароматов, и рисовал их. А ещё маленьких прозрачных стрекоз и милых бабочек. Сегодня, помимо дождя, я ожидал гостей. Приехать должна была мамина подруга детства и ее сын, с которым мы играли, будучи совсем маленькими мальчиками. В связи с этим, мама хлопотала на кухне: пекла грушевый пирог и варила суп (не грушевый), и потому на кухню заходить было строго на строго запрещено. Вчера вечером матушка сказала мне очень волнующую вещь: этот самый сын старой подруги — тоже рисует! Я был ужасно взволнован, мне жутко хотелось обсудить с ним живопись и художников 18-19 веков. Возможно, он знает моего любимого Каналетто! Оттого сегодня я был как на иголках и старался успокоить свои чувства рисованием. Другие юноши интересовались наукой, а я совсем нет. Мне нравилось писать картины, натюрморты, я любил фортепиано, а все это в моей семье считается женскими увлечениями, и меня всегда порицал отец. Именно поэтому я так восторженно ожидал старого знакомого. За забором послышалось бормотание машинного двигателя, а за спиной — шаги папы, который направлялся к дверям. Должно быть, мама попросила встретить гостей. Я оставил блокнот на полу и, отряхнув брюки, направился вслед за отцом, чтобы поскорее увидеть визитёров. Возле калитки остановился красный автомобиль. Он блестел и в его блеске можно было увидеть эти тысячи долларов, за которые его купили. Buick Skylark прошлого года, самый современный, самый лучший. Я восхитился ещё больше, ведь точно на таком автомобиле разъежают исключительно богачи, чьи сыновья обязательно образованы. А обязательно образованные разбираются в искусстве. Двери открылись и вышел молодой мужчина в фуражке, он придержал их, и на тропинку элегантно ступила взрослая женщина, ровесница моей матушки. Мужчина обошел машину и открыл вторую дверь, из которой торопливо выпрыгнул парень. Лица женщины и парня выглядели очень растерянно, будто даже по-цыплячьи, они смотрели на жёлтую крышу нашего дома, на грушевые деревья в саду, но только не на нас, стоящих прямо пред ними. Наконец, миссис Хан повернула свою голову на отца и светло улыбнулась, а потом ее взгляд переместился на меня и лицо приняло удивлённое выражение. Она разгладила складки своего пышного цветочного платья и засеменила к нам, цокая каблучками по брусчатке. — Ох, Сынмин! Здравствуй! Ты так вырос… — она протянула руки ко мне, я раскрыл объятия и она легко вспорхнула в них, легонько приобнимая меня за плечи. — Мистер О, я бы и не узнала вашего сына, если бы он не стоял рядом с вами! Я так рада вас видеть, но где же Юна? — Мама, как обычно: она на кухне, готовит шведский стол, — беззлобно отозвался я. Миссис Хан засмеялась. Она смеялась удивительно чисто, а ведь у женщин в ее возрасте голос грубеет и надламывается. Хан младший подошёл к матери и кашлянул, жаждя, чтобы его представили. Это был статный юноша с безмерно грустными глазами, но они по-доброму сияли и любопытно все осматривали. — Сынмин, ты помнишь Хёнджуна, моего сына? Вы хорошо ладили в детстве, — Миссис Хан приобняла сына, он улыбнулся и, посмотрев мне в глаза, смущённо опустил голову. Хёнджун всегда стеснялся и мне самому приходилось начинать диалог с ним или придумывать игры, но я не был против. Мама всегда говорила про «возлюби ближнего своего» и я любил маленького Хана. Повзрослевшего Хана я не знал, но все равно любил, правда, скорее как прохожий любит прохожего, а не как друг любит друга. Я ухмыльнулся, ответив, что несомненно помню его, и пожал руку старому знакомому. Мне не терпелось показать Хёнджуну наш сад с живописными грушевыми деревьями, ведь он, как художник, должен был оценить красоту этого места. Но сначала стоило проводить гостя до спальни, приготовленной специально для Хана. В детстве, он часто рвал васильки и втыкал их себе в волосы, а мне он обычно дарил ромашки, которыми я, подражая ему, украшал свои локоны. Однажды, мы вместе сплели два венка, это было перед отъездом семьи Хан. Васильки и ромашки переплетались стеблями и образовывали ровные круги. Я видел как Хёнджун надел свою цветочную корону на голову и сел в их старую машину, а потом грустно-грустно посмотрел на меня. Что случилось с этим веночком потом я не знаю, но свой я положил в толстенный словарь и засушил на память. И вот, комнату Хёнджуна украшала моя картина с васильками под луной, постельное белье было голубым и даже лоскутное одеяло было расшито этими синими цветочками. А сегодня утром я сходил за полевыми цветами и теперь в вазе из замутненного синего стекла стояли ромашки, маргаритки и, конечно же, васильки. Хоть эта комната по планировке и мебели мало, чем отличалась от моей, мне она все равно нравилась больше, ведь ее украшение лежало на мне. — Проходи, — я толкнул двери плечом и поставил чемодан Хана по центру. — Ого… — Хёнджун бросил свою сумку прямо у входа и восторженно осмотрел его временное жилище. Взгляд зацепился за картину в резной рамке. Он подошёл ближе и дотронулся одной рукой до вырезанных на деревянной спинке кровати узоров, а второй — до полотна, нежно, лишь кончиками пальцев. — Нравится? — Хёнджун активно закивал головой. Я широко улыбнулся, значит он все-таки точно знает толк в искусстве. — Кто художник? — А на кого похоже? — На Констебля. — Ты уверен, что у него есть пейзаж с васильками? Хёнджун лишь молча пожал плечами, я вздохнул и сообщил, что этот невообразимо талантливый живописец-пейзажист — я. Хан густо покраснел и смущённо восхитился моим творением, затем он подошёл к окну и тронул лёгкий белый тюль. С этой стороны дома вид открывается на сад. Хёнджун оглядел деревья и сказал: — Я ещё по приезде заметил ваш сад. — Грушевые деревья прекрасны, так ведь? — Да, безумно! Мне бы хотелось изобразить их плоды. — Так ты тоже рисуешь?! — Наигранно удивился я. Хан гордо кивнул. — Кто твой любимый художник? — Художница. Хильда Аф Клинт. Она была нашей современницей, почила десять лет назад… — Никогда не слышал. — Какое упущение! Тебе стоит взглянуть на ее картины. Только я хотел ответить, что с прибольшим удовольствием посмотрел бы на ее работы, как с нижнего этажа послышался голос матушки, она звала нас есть. — На перегонки, как в детстве? — Шутливо спросил Хёнджун. Я игриво ухмыльнулся, выскользнул из комнаты и побежал под возмущенные вопли Хана.

***

Мы сидели на террасе, под навесом, с блокнотами в руках. Каждый из нас усиленно старался рассмотреть зелёные груши сквозь плотную стену серого дождя. Гремел гром и небо было темно-серым, и лишь грушевые деревья стали будто ещё ярче, чем были сегодня утром. Мы с Хёнджуном болтали о всякой ерунде, рассказывали друг другу истории, произошедшие с нами за эти одиннадцать лет, что мы не виделись. Например, он рассказывал, как купил виниловую пластинку с песнью нового певца, Элвиса, кажется, и какая жуткая была очередь за этими пластинками. Я, признаться, впервые слышал о нем, но Хан выглядел счастливым, когда рассказывал об этой пластинке. Было уютно, совсем как раньше, когда мы отсиживались в амбаре во время дождя. Мы лежали в сене и рассказывали друг другу сказки или сплетни и смеялись. — Какого жить в большом городе? — Поинтересовался я. — Очень шумно, — прошептал Хёнджун, чуть наклонившись ко мне. Мне стало неловко, поэтому я тоже понизил голос: — Почему ты так тихо говоришь об этом? — Не хочу, чтобы мама услышала. Ей нравится город и она считает, что мне тоже. — Ты бы хотел вернуться? — Да, очень… — Хан начал делать шустрые и рваные движения рукой и карандаш жалобно заскрипел. Мне было интересно посмотреть на его груши. Казалось, что он просто беспорядочно чертил линии, а не творил искусство. — Мы ведь уже взрослые, ты можешь снова жить здесь, — я положил руку на плечо друга, касаясь летней рубашки. Хёнджун лишь промолчал и опустил голову ниже. Он наверняка боялся жить один, без матери. А возможно, переживал за нее. Минут тридцать мы сидели молча, слушая шелест травы и стук дождя об черепицу. Холодало. Луна тихо подкрадывалась и дождливая погода делала воздух прохладнее. Мы с Ханом сидели лишь в рубашках с коротким рукавом и летних брюках, поэтому я предложил войти в дом, чтобы не простудиться. Теперь мы, в той же тишине, сидели на кухне, прямо под яркой лампой. Из гостиной слышались оживленные разговоры родителей, кажется, они рассматривали старые фотоальбомы. — Я закончил с наброском, — сообщил Хёнджун и прижал открытый блокнот к груди. Я удивлённо взглянул на него. Ведь я работал над рисунком целый день, а он смог всего за пару часов нарисовать несколько груш? Мне было ещё любопытнее, что же он там изобразил. — Ладно, доброй ночи! — Хёнджун уже собрался уходить, но я протянул руку, схватив его за запястье. — А как же взаимный обмен? — Но ведь я ещё не завершил рисунок. Нужно добавить цвета. Я понимающе кивнул и пожелал Хану хороших снов.

***

Бо́льшую часть ночи я заштриховывал груши цветными карандашами, подаренными моим любимым наставником. К слову, он должен был прибыть через неделю и я планировал познакомить его с Хёнджуном. Утром я спустился на кухню, умирая от желания заснуть прямо на полу. Хан уже сидел за столом в фиолетовой рубашке и сонно потирал глаза. Должно быть, он тоже плохо спал этой ночью. Завидев меня, он скромно улыбнулся и пожелал доброго утра, я поприветствовал его в ответ. — Как спалось? — Вежливо спросил я, садясь на стул рядом с другом. Хёнджун переменился в лице и опустил голову, поворачивая ее в противоположную от меня сторону. — Хёнджуни, ты выглядишь очень уставшим. — Не мог уснуть на новом месте, — довольно резко, но тихо бросил он, — но я закончил свои груши! Покажу после завтрака. — Я тоже! — Я так обрадовался, как безумный. Странно было, что я ожидаю увидеть рисунок молодого парнишки больше, чем когда-либо желал взглянуть на произведения искусства великих классиков. Мама поставила перед нами тарелки с тостами, которые были намазаны грушевым джемом (лето этого года определённо было на вкус как груши, уж слишком много их было повсюду), а мисс Хан — чашки с кофе, запах которого разносился теперь по всей комнате. За завтраком мы снова болтали о всякой ерунде, типа неловких историй из школы. — Знаешь, я каждый август рано утром выходил погулять в лес и плел венок, а потом ходил в нем по городу целый день, — вдруг неожиданно выдал Хёнджун. Мне стало так тепло на душе от этого признания. Тепло от того, что он помнил васильки и ромашки, и, наверное, тот последний венок он тоже помнил. Я улыбнулся и весело ткнул друга плечом. Он улыбнулся мне в ответ. — А я храню тот венок, который мы сплели перед вашим отъездом. Хан густо покраснел и так широко улыбнулся, что я удивился: никогда прежде не видел такой широкой улыбки Джуни. — Покажешь? — С каким-то трепетом в голосе спросил друг. — Конечно, но только после взаимного обмена грушами! Я поднялся со стула и помыл за собой и Ханом посуду. Мы оба направились наверх, за блокнотами, чтобы наконец поделиться своими творениями друг с другом. Бережно взяв альбомчик, я пошел в комнату Хёнджуна, двери которой уже были приоткрыты. Мой старый приятель сидел за столом, а перед ним лежал рисунок, закрашенный, кажется, акварелью. Я не сразу понял, что на рисунке были изображены те же самые груши, которые описывал я. Это было три ярких пятна голубого, фиолетового и жёлтого цветов, окаймленных темно-синей обводкой. — Что это? — Груши конечно, что же ещё? — Но ведь… Это ведь лишь мазня ребенка! Хёнджун ошарашенно встал из-за стола и посмотрел на меня. Он не был зол, он был скорее удивлен и расстроен. — Покажи свой рисунок. Я повернул блокнот так, чтобы друг мог четко увидеть какими должны быть настоящие груши. Блестящие, зелено-красные плоды, которые хотелось съесть прямо с бумагой, а не пятна потёкшей краски, которые я видел у Джуни в альбоме. — Вот груши! — Раздражённо кинул я. — Но ведь, у меня тоже груши, они просто абстрактные. — Абстракция — это не стиль. — Есть талантливые художники, которые рисовали абстрактные вещи. Ван Гог, например. — Картины Ван Гога содержат душу и смысл, это разные вещи. Современная абстракция, — последнее слово я произнес небрежно, — отличается от великих творений Винсента. Хёнджун замотал головой и бросил свой блокнот на кровать. — Но в творениях наших современников тоже есть душа! Они тоже творцы и гении нашего времени. — Вздор! — Ты ведёшь себя как старикан, хотя и тот умнее будет! — Выкрикнул Хан и настала тишина. Мне было обидно его сравнение с упёртым, консервативным старикашкой. — Хорошо, — холодно начал я, — давай заключим пари: на следующей неделе к нам приедет погостить мой обожаемый учитель, который преподавал мне все, что связано с изобразительным искусством, давай спросим у него, ценны ли твои груши так же, как мои и если нет, то ты извиняешься и выполняешь мое желание… — Но мне не за что извиняться! — …а если же да, то все это делаю я, идёт? — Я ошибся… Ты не старикан, ты просто дитя, — Хёнджун высокомерно взглянул на меня и сложил руки на груди, — но хорошо, давай. Только учти, мое желание будет жестоким. — И ещё одно, до приезда моего любимейшего наставника, мы не будем разговаривать. — Идёт! Мы пожали руки, заключив пари. Теперь нам нужно было молчать в обществе друг друга целых четыре дня.

***

Никогда в жизни я бы не подумал, что дуться на кого-то так утомительно. Уже вечером того же дня мне захотелось расторгнуть наш неофициальный договор и извиниться перед другом, попросить снова начать общаться и пообещать, что я больше никогда не подниму тему абстрактного искусства. Ведь Хёнджун был неописуемо холоден, никогда прежде я не видел его таким раздраженным и надменным в отношении не только меня, но и к кому-либо ещё. После парочки его высокомерных взглядов я почувствовал себя дураком, но гордость не позволяла мне так просто закончить игру. И вот, спустя два долгих дня, проведенных в одиночестве, мама попросила сходить нас с Хёнджуном на ярмарку выходного дня и купить чего-нибудь не грушевого да повеселиться заодно. Погода стояла отличная, не жарко и не холодно, пешком до центра деревеньки дойти не составило бы никакого труда, но только не с Джуни. Неловко молчать добрых сорок минут совершенно не хотелось, поэтому я решил поехать на велосипеде. В детстве я уже катал Хёнджуна на багажнике, что было очень весело и удобно, ведь Хан не умел ездить на велике. Так что, я решил, что и сейчас мы легко можем добраться до ярмарки таким способом. Хёнджун встал в позу, лишь завидев переднее колесо моего верного коня. Он молчал, но так громко, что было ясно, что он никуда не поедет. Мне тоже нужно было молчать, поэтому я жестом указал сесть на багажник, Хан замотал головой. Я снова повторил свое действие, но уже гораздо нетерпеливее. Вновь отказ. Я подошёл и взял его за руку, Джуни бросил на меня удивленный взгляд, прикрытый раздражением и попытался вырваться, но я не позволил. Я подвёл друга к велосипеду и отпустил. Хёнджун топнул ногой и скрестил руки на груди. — Вы ещё не уехали? — Это мама вышла на крыльцо, наверное, чтобы посмотреть нам вслед, как она обычно делала. — Нет, — отозвался Хан. — Почему? — Я не хочу ехать на багажнике. — Боишься? Но вы же катались так в детстве. Мы недавно купили Сынмину отличный велосипед, даже я бы прокатилась с ним. Хёнджун молчал. Я тоже. Просто я был уверен, что мама убедит его сесть, и это действительно произошло. Уже спустя десять минут мы ехали через поле, где когда то играли. Вокруг множество полевых цветов, а мы едем на новеньком Родстере. Хёнджун сидел позади, держась за раму и, я видел боковым зрением, тоже глазел на «наш луг». Мимо пролетали бабочки, я с улыбкой провожал их глазами. Было так спокойно. — Ёж! — Закричал Хёнджун. На тропинке, по которой мы ехали, и правда лежал ёж. Я резко затормозил от испуга, что задавлю его. Джуни схватил меня за талию и головой прижался к спине. Мы ехали так весь оставшийся путь до ярмарки, но молчали. Больше ничего интересного за эти четыре дня не произошло. Просто иногда, по ночам я слышал, что Хёнджун не спит, а иногда, как он плачет. Я очень переживал, мне была интересна причина его грусти, но я продолжал упорно молчать. В конце концов, это была моя идея. За эти дни я лишь набросал портрет Хёнджуна. Однажды утром я увидел Хана в саду, он сидел в длинной белой рубашке, босиком прямо на траве и рисовал. Выглядел как греческие статуи, такой же хрупкий и элегантный. Только идиот бы не запечатлел Джуни в этот момент. Наконец, настал вторник, день, когда приедет глубокоуважаемый мистер Кирстен, мой наставник. Сегодня мы с Хёнджуном начнем снова разговаривать. Как и пять дней назад, я сидел на веранде и смотрел на сад. Точнее, я читал, но задумался и начал смотреть на сад. За забором, как и тогда, послышались звуки автомобиля. Я очень быстро встал и помчался к дверям, за которыми уже стоял мистер Кирстен. — Мистер Кирстен! — Я, радостно улыбаясь, крепко обнял учителя. Он обнял меня в ответ, раскачиваясь из стороны в сторону, как делал всегда. Мы прошли на кухню, где сидели уже все, и начали есть. Я был очень рад видеть наставника, честно, но я хотел, чтобы он поскорее уже доел и встал из-за стола, чтобы мы с Хёнджуном подошли к нему с нашими грушами и наконец снова начали разговаривать. Судя по тому, как Джуни ерзал на стуле, он думал о том же. Спустя час, учитель сидел на диване в гостиной, читая какой-то роман. Я кивнул Хану и мы одновременно поднялись за блокнотами. — Мистер Кирстен, — начал я, — это Хан Хёнджун, мой друг детства. — Здравствуйте, мистер Кирстен. — Здравствуйте. — Недавно мы нарисовали груши, но в разных художественных стилях. Из-за этого мы немного повздорили… Разрешите наш спор, скажите, рисунок Хёнджуна так же ценен, как мой? — Мы начали было открывать страницу с грушами, но учитель поднял руку, останавливая нас. — Можете даже не показывать, я скажу сразу: оба рисунка одинаково ценны. Хёнджун, ты ведь нарисовал абстрактные груши? — Да… — Я так и подумал. Больше наставник не сказал ничего, мы с Джуни просто ушли. — Прости, — сказал я, когда мы оказались на лестнице, — я был не прав, твой рисунок тоже очень хороший и заслуживает внимания. — Я не в обиде, — нежно и очень тихо сказал Хёнджун. — Что мне нужно будет сделать? — Я скажу позже, — снова так же тихо отозвался Хан. Я лишь кивнул в ответ и ушел в свою комнату.

***

Наступила ночь. Джуни так и не сказал мне чего он хочет, он даже из спальни своей все эти пару часов не выходил. Я решил, что, возможно, он размышляет о том, чего он хочет, поэтому не стал тревожить друга. Я улёгся в постель и взглянул на луну. Она была большой, круглой и светилась, как счастливое детское лицо. Я закрыл глаза и в этот миг послышался тихий скрип двери, кто-то прошмыгнул в мою комнату и остановился возле кровати. Я замер. Грабители? Но кто пойдет грабить дом в поле, сюда даже пастухи не заходят. — Через двадцать минут жду тебя на «нашем лугу», — послышался шёпот Хёнджуна, — и не забудь венок. Тихие шаги и дверь закрылась. Видимо, он все-таки придумал для меня задание. Я встал с постели, надел свои серые летние брюки и накинул белую рубашку прямо на майку, не застёгивая. Венок находился в кабинете, на книжной полке, где и стоял тот самый словарь. Я тихонечко вышел, стараясь не скрипеть половицами. Кабинет был на первом этаже, так что мне ещё предстояло преодолеть спальню родителей, не разбудив их. Крадучись, я увидел свет в гостиной, значит, там кто-то был и через главный вход мне не выйти, придется идти через сад и перелазить через забор, как в детстве. Я зашёл в кабинет без каких-либо проблем, забрал словарь и быстро вышел на улицу. Стоял запах вечернего поля, такой свежий-свежий, как только что сорванный с грядки огурец. Вдали, возле берёз, под которыми мы всегда играли в детстве (именно это место Джуни и назвал нашим лугом), горел огонёк и мелькала нервная тень Хана. Почему-то, я сорвался на бег и понёсся в сторону Хёнджуна, раскрывая руки в стороны и еле удерживая словарь одной рукой. Я влетел в парня и крепко-крепко обнял его. Он тихо вскрикнул, но поняв, что это я, обнял в ответ. — Ты чего? — Сконфуженно отодвигаясь, спросил Джуни. — Я так соскучился по тебе за эти долгие четыре дня. Я думал, что сойду с ума от беспокойства раньше, чем приедет мистер Кирстен. Почему же ты плакал по ночам? Хёнджун сел на поваленное дерево и уткнулся лицом в ладони. Он делал так в детстве, когда я находил его, во время игры в прятки. — Я не плакал, — пробурчал он. Я сел рядом и положил голову ему на плечо. — Но я слышал всхлипы. — Я не плакал, — снова повторил Хёнджун, — я… — Неужели ты рукоблудствовал? — Весело спросил я. Хан уткнулся лбом мне в макушку и закивал. Он снова всхлипнул. — Серьезно? Я ведь пошутил… Почему же ты не показал мне свои журналы сразу? Мне всегда было интересно на них посмотреть, у нас же такое не купишь и… — Нет у меня журналов, — пробормотал мне в макушку Джуни. — Вот фантазер! Хёнджун медленно взял что-то из-за спины и положил мне на колени. Это был раскрытый блокнот. Я потянулся за фонариком, но Хан остановил меня: — Постой! Только не кричи и не злись, хорошо? — Я никогда на тебя не злюсь, ты же знаешь. Я взял фонарик и посветил на листки. Там был изображён я. Реалистичный я. Обнаженный реалистичный я. Не совсем нагой конечно, на мне не было только рубашки и брюк, но я стоял в трусах и потягивался. — Ты… Ты трогал себя, глядя на это? Хёнджун лег на живот так, что его голова повисла с одной стороны бревна, а ноги — с другой. Это был положительный ответ на мой вопрос. Я удивился, очень сильно удивился. Никогда прежде я даже не задумывался о том, что я могу интересовать кого-то в этом плане, тем более, Хёнджуна. И сейчас я понял, что Джуни тоже интересовал меня. Но мой интерес в нем только появлялся, он не был таким же сильным, как его влечение. Но все же, я был готов ответить ему взаимностью. — Что ты хотел, чтобы я сделал? — Я осторожно гладил его по ягодицам, пояснице и спине. — Я… Я так и не придумал… — Правда? Хан сел на колени, прямо на траву и грустно на меня посмотрел. — Я хотел посмотреть на венок, вспомнить то время, когда я только понял, что люблю тебя, и раскрыть тебе мою любовь, — он остановился, давая мне время, чтобы я понял его, — но сейчас мне так стыдно. Я открыл тебе свои чувства так неправильно, так грязно. Я наклонился и обнял его, он уткнулся мне в плечо и заплакал. Я чувствовал, как моя рубашка пропитывается слезами, но она меня совершенно не волновала. Сейчас я лишь хотел сформулировать свой ответ так, чтобы Хёнджун не начал плакать ещё горьче. — Дело в том, — медленно начал я, — что совсем недавно я понял, что ты мне очень интересен. Интересен не как друг или художник, а иначе… Понимаешь? Джуни поднял лицо. Его темные заплаканные глаза сияли ярче, чем все звёзды над нами. Он смотрел на меня несколько секунд, а затем прильнул к моим губам. Я часто читал в книгах как люди целовались, но никогда не целовался сам. Хёнджун, судя по неловким движениям, тоже. Он просто прижимался своими губами к моим, как делают дети, но это совсем не походило на сцену из романа. Я отодвинул его за плечи и дотронулся большим пальцем до нижней губы, заставляя приоткрыть рот. Я слышал, что люди используют язык во время поцелуя, это я и собирался сделать. Я немного нагнулся и высунул свой язык, облизнул губы Джуни и снова прильнул к его рту, только в этот раз уже касаясь его нёба. Он тихонько промычал и закинул руки мне за шею, немного приподнимаясь. Наши языки переплетались, будто стебли василька и ромашки. Они кружились в танце, как стрекоза и бабочка. У меня кружилась голова от ощущения Хёнджуна рядом со мной, от запаха мыла, исходящего от его волос, от осознания того, что человек у меня в руках любит меня. От всех этих мыслей и действий я почувствовал как теплеет внизу живота. — Стой, — прошептал я, отворачиваясь. Хан аккуратно дотронулся рукой до моего паха. — Хочешь?.. Я могу помочь, если хочешь. Я обратил свой взор на лицо Джуни. Его губы припухли, а щеки пылали красным. Он был таким красивым. Он ведь всегда был таким красивым… — Помоги мне, Джуни… — Я положил голову ему на плечо. Пальцы Хёнджуна медленно расстегнули ширинку на брюках и пуговицу. — Нет, — я спустился с бревна, теперь мы были на одном уровне. Я расстегнул брюки Хана и спустил его трусы, доставая член. Он тоже был возбуждён, из-за меня. Я позволил Джуни достать и мой член тоже, а потом мы взяли наши гениталии в одну руку, я зажимал ладонь Хёнджуна и мы вместе мастурбировали. В тот день мы не зашли дальше. Кончив, мы пошли обратно домой и легли вместе в моей комнате, так и уснули. Через две недели автомобиль семьи Хан покинул наш двор. Сейчас, шестнадцать лет спустя, я пишу это письмо вам, в надежде, что оно поможет с вашим движением в пользу однополой любви. Надеюсь, что оно сможет доказать, что гомосексуальные пары тоже могут любить друг друга долго и крепко. А сейчас мы с Хёнджуном должны уходить. До свидания.