Dance and Cry

***

Here in the valley of darkness again I'm alone and afraid, and I'm pale and I'm thin But I open my arms and I dance with the wind To the beat of my heart, to the drum of my suffering "Dance and cry" Mother Mother

      Метель бушует на всю, осыпая землю крупными хлопьями снега, что, кажется, своими габаритами прерывают размер кулака взрослого мужчины. Через эту пелену не видно ни зги: всё расплывается, передвигаться приходиться аккуратно. Точнее, это касается лишь тех ненормальных, кто в одиночку отважился (или, наоборот, сглупил) покинуть тёплый и уютный дом и отправился в пешее или машинное путешествие. В столь паршивую погоду, выходя с работы, нормальные люди просят знакомых или коллег, живущих рядом, приютить на ночь. А ненормальные поступают иначе – отмахиваются от предложений коллег, садятся в машину и тащатся не домой, нет, ни в коем случае, это слишком просто и нормально, а в магазин за шоколадкой.       Андрей Князев частично причисляет себя к тем самым ненормальным. Он совсем недавно отыграл концерт, чуть не сорвал голос, вспотел, как собака в жару, и откровенно сбежал от своего хорошего сплочённого коллектива, чтобы побыть в одиночестве и убедить себя в том, что жизнь прекрасна.       А как может быть иначе?       Со дня смерти Миши прошло восемь лет, в продолжении которых удалось создать успешную музыкальную группу, выйти на стабильный заработок и получить столь желанную свободу, развязывающую руки в творчестве. Теперь возможно писать любую музыку, но почему-то былой радости нет.       Кажется, без Миши нет подлинной радости.       То, что присутствует вместо неё на короткий период поглощает грусть, но не убивает её, даже на мгновение.       Но Андрей старается не унывать. Он не статичный персонаж из бульварного романа, потому и развивается, хватается за всё новое, старается не отставать от современности и не жить прошлым, как бы оно не тянуло к себе.       А тоску по умершему Мише, старается игнорировать.       А зачем на неё обращать внимание?       Это всё равно, что вечно лить уксус на разодранную рану, корчиться от мук, а потом хлопать глазами, по-коровьему тупо глядеть на рану и удивляться, от чего же она так сильно болит. Забавно, что время, как оказалось, ни черта не лечит, не погружает в столь сладкое забвение, не помогает возненавидеть, а лишь дарует бесконечную тоску, влекущую за собой мысли из разряда «А что если бы?». Глупые рассуждение, подливающие уксус на раны, что снова принимаются кровоточить.       «А если бы, кабы-да кабы на носу росли грибы!» -- постоянно отшучивается у себя в голове (и иногда на интервью) Андрей, когда вопросы касаются Миши и возможных вариантов, как его можно было бы спасти.       Зачем гадать, как можно было бы уберечь его, если он уже как восемь лет кремирован, а прах его покоится в гробу?       Это всё равно, что рассуждать, как можно было бы остановить Вторую Мировую войну, как можно было бы предотвратить возникновение пандемии, как можно было бы вытянуть из болота того, кто уже там захлебнулся. Всё это можно много расписывать, смакуя каждое слово, крича в лицо собеседника и до хрипоты отстаивая свою точку зрения. В любом случае результат будет одинаков: стороны разойдётся, оставшись при своём и так и не изменив правды – некоторые явления невозможно предотвратить. Они подобны аксиоме, что не подчиняется исключениям. Так, некоторые люди просто должны были умереть. Например, Курт Кобейн, чьи фанаты до сих пор с пеною у рта спорят, как можно было бы вычислить симптомы его депрессии; Владимир Маяковский, ушедший так вовремя и запомнившийся правильно, как громкий поэт, а не сгоревший в разочаровании человек.       Так и с Мишей.       Андрей любит верить в это.       Он старается убедить себя в том, что смерть его самого близкого человека было невозможно предотвратить. Так вина меньше гложет, так дышать легче, так просто приятнее жить в странном одиночестве. Его прервать не удаётся, да и Андрей не очень-то и пытается: он продолжает искать в окружающих его людях черты Миши, злится, когда их не обнаруживает и отталкивает. Примерно это же и произошло с Каспером, чьи философия и поведение частично походили на мишину.       Дима сидел на героине, не строил огромных планов на будущее и отдавал всего себя музыке, но Андрея не понимал, не пускал его в свой мир и совершенно не посвящал в свою борьбу с зависимостью. Вроде так похож на Мишу, но так различен… Особенно в том, что совершенно не нуждался в Андрее, не видел в нём продолжения себя и мог существовать отдельно. Наверное, осознание этого и стало причиной, по которой Андрей оттолкнул от себя единственного друга, разорвав с ним близкую связь.       А сейчас в душе одиночество волком воет, рвёт сердце и напоминает, как некрасиво Андрей ушёл из группы, от Миши. Тогда идея молча собрать вещи и исчезнуть показалась прекрасной. Это спустя годы, проведённые в плену бесконечной рефлексии, привели к мысли, что стоило Мишу подготовить к уходу, объясниться и попросить двигаться дальше. Возможно, тогда бы Миша смог нормально отреагировать, не гнил бы в болоте обид и просто смог бы раствориться в том, что искренне любил.       Хотя…       Наверное, Мишу стоило бы спасать намного-намного раньше, а не в две тысячи одиннадцатом. Там была уже такая личность, из которой невозможно вытащить все детские травмы, а ещё – зависимость. Плохое успело пустить корни в сердце Миши и слиться с ним воедино. Его можно было бы спасти только во времена реставрационного училища, когда проблемы начинали расти, когда изменить сущность, закладывающуюся в подкорке сознания, можно было бы чуть-чуть изменить в силу гибкости подростковой психики. Но это всё по-прежнему рассуждения, которые никуда не приведут…       Андрей слегка трясёт головой, тяжело вздыхает, кусает губу и включает радио, чтобы сбежать от назойливых мыслей, что жужжат в ушах, словно рой мух над гниющим на пекущем солнце куском мяса.       Радио не ловит, Андрею приходится с этим повозиться, чтобы приёмник поймал хоть какую-то станцию. Ей оказывается та, где играют слащавые попсовые песни про любовь и деньги. Голос у певицы не самый приятный, зато будто по волшебству стирает из головы мысли о Миши и его невозможном спасении.       Отчасти спасать стоит самого Андрея, поскольку ни один психически здоровый человек не сядет в машину во время снежной бури и не поедет в магазин за какой-то ерундой. В конце концов возможно прожить вечер на даче без плитки шоколада. Без Миши же удалось провести почти восемь лет? Так что без шоколада точно удастся, а вот под гнётом мыслей и чувства вины – ни черта.       Вот и сидит Андрей в потной футболке в машине, слушает приедающиеся песни и едет в сторону магазина за шоколадом, который даже не очень-то и хочется есть, а вот говорить с Мишей… Да хотя бы снова голос его услышать, даже если он смешает с грязью, втаптывает самооценку в пол. Плевать на это, просто плевать.       Психика и организм готовы перенести любые трудности, любое насилие, любые издевательства, только бы Миша оказался рядом хотя бы на жалкие пять минут. Они по-настоящему необходимы, чтобы вспомнить прикосновения самого дорогого человека. Теплота его рук, их наглость и шершавость медленно, но верно стирается из памяти, превращается в пыль, как бы Андрей не противился этому, сколько бы не старался удержать в голове те волшебные моменты близости. Они всё равно исчезают в пучине памяти, а достать их оттуда уже никогда не будет шанса. Никогда.       - Вот, восемь лет прошло, а я до сих пор страдаю без тебя, представляешь? – Зачем-то говорит Андрей, зная, что ответит ему только радио, где одна попсовая песня легко сменяется другой, не менее надоедливой и прилипчивой, а ещё бессмысленной, лишённой всякой индивидуальности. – Иногда мне даже интересно, чтобы ты сказал, Миха, если бы узнал, что я стал слушать, как только тебя не стало.       В радио слышатся помехи, которые неожиданно прерываются возмущённым и усталым голосом:       - Сказал бы, что ты достал херню слушать!       Это Миша.       Это, чёрт его подери, говорит Миша.       Андрей замирает, перестаёт видеть и дышать.       Он сходит с ума.       - Я серьёзно, переключи уже станцию или просто выключи! Я уже не могу слушать это дерьмо! У меня болит то, чего нет!       Голос смеётся, окончательно втаптывая Андрея.       - И чего ты теперь молчишь? Сам же хотел услышать меня! Я же чувствую, как тебе хреново, вот и решил, что всё же пора поговорит, не находишь? Ой, да прекрати молчать, будто это не ты последние восемь лет страдал! Но ничего, ничего, есть способ всё исправить, но для этого нужно меня послушать, понимаешь, да?       Это не может быть Миша, почему именно сейчас? Или же Андрей просто сошёл с ума? Скорее всего, второе. Ну не мог Миша вернуться! Это… это всего лишь злая шутка коллег, игры собственного разума, но никак не реальность.       - На дорогу смотрит, на дорогу! – Вопит Миша (?), а уже в следующую Андрей слышит гудок грузовика, хруст машины и собственных костей, а следом невыносимую боль, после которой наступает лишь пустота…

***

We just keep on moving, keep on grooving Here in the valley of darkness again We just keep on moving, keep on grooving «Dance and cry» Mother Mother

      - Князев!       Высокий женский голос больно бьёт по ушам, заставляет Андрея поморщиться и приоткрыть глаза. Перед собой он видит не медсестёр, не врачей и не больницу… Кажется, он находится в аудитории реставрационного училища? Быть того не может! Однако, оглядевшись, Андрея понимает – он находится именно в училище, а рядом с ним сидит его Миша, совсем молодой, худой, с бледной кожей и мешками под глазами. От него пахнет перегаром и улицей, а ещё грустью.       - Князев, может, прекратите смотреть на своего дружка и послушаете меня?! – Не унимается преподавательница.       - А? Да-да, простите, - Андрей рассеянно хлопает глазами, по-прежнему глядя на живого, мелко дрожащего от холода и недосыпа Мишу.       На вид ему лет семнадцать, он только встал на путь наркозависимости, совсем недавно принялся разрушать себя…       - Проявите хоть немного уважения, иначе я вам не позволю выпуститься отсюда! – Сплёвывает преподавательница и всё же отстаёт.       А Миша, кажется, сейчас ментально где-то не здесь, а далеко-далеко. Возможно, он что-то принял, а на пары пришёл по привычке и от одиночества. А Андрей теперь не позволит развиться этой пустоте.       Он будет рядом и сделает всё, чтобы сохранить своего Мишу, сделать его душевные раны менее болезненными.       Возможно, ничего дельного из этого не выйдет.       Возможно, Андрей снова оплошает.       Но он попробует.       Андрей осторожно берёт Мишу за холодную руку, всё же привлекает внимание того, получая вымученную, но искреннюю улыбку.

***