Ни о чем

      С общением было трудно всегда. Точнее, когда-то было сложно, а потом стало пиздец, как сложно. Олеся даже могла назвать этот переломный момент.        Переломным моментом была девушка. На закате их, к сожалению или счастью, лишь слегка выходящих за рамки дружбы отношений, Олеся выходила из диалога в телеге, как с Афганской войны, ей-Богу. Настолько ее внутренне била каждая неосторожная фраза, каждый звоночек, сиреной гудящий: «все проебано, все проебано, все проебано, все проебано».        Звоночки гудели не зря: все действительно оказалось проебано. Жаль только, что проебать Олеся все проебала, а вот откатить психику к заводским настройкам не смогла: слишком привыкла, что ее слышат и слушают, слишком привыкла к тому, что можно вот так: без вагона и маленькой тележки непониманий, недосказанностей, недомолвок; что можно рассказывать даже самое стыдное, самое под-сердцем-хранимое, и ничего страшного не произойдет.        Смешно это все, конечно. Их отношения пережили кучу ебаного стыда, кучу красных флагов и ссор-обид, а признания в любви не пережили. Идиотизм.        Когда все закончилось, Олесе снесло башню. Много тогда она сделала откровенно хуевых для себя вещей, приняла хуевых решений. За эти вещи и решения сука-тревожка ебет мозги до сих пор, хотя, казалось бы, почти год прошел, пора угомониться и выдохнуть.        Башня относительно встала на место, Олеся относительно упокоилась, а вот с общением возникли проблемы: все было не так, не то, не туда и не с теми. Постоянно чего-то не хватало.         Общение с людьми для Олеси стало одним сплошным «не». С Диной было по-другому.        С Диной было не так. С Диной было прицельно, насквозь. Развязно было, спокойно, и одновременно с этим так ярко-ярко и непостоянно, неполежанно, непостижимо. С диной просто было. И именно в этом проблема: с Диной было, а сейчас нет. Сейчас ничего с Диной нет, а может и дины уже нет, по крайней мере той, с которой Олеся общалась, в которую она влюбилась. И с Диной ничего нет, и надо как-то куда-то, но как и куда, а главное зачем, непонятно.        Вагон и маленькая тележка непонимания разрослась до целого локомотива и авианосца с телегами, груженными разочарованием: «ты меня не понимаешь, ты меня не слушаешь, ты, блядь, даже не пытаешься».        Дина, сама того не зная, сломала в Олесиной башке долю, отвечающую за игнорирование мелкой неприятной хуйни в отношениях с людьми. И это было хуево. Прям, очень хуево.        Таким вот замечательным образом, в, без пяти минут, шестнадцать лет, стараниями человека, с которым все было закончено давно и больно, Олеся осталась совсем одна. Нет, конечно, у нее были люди, которые называли ее подругой, но проблема была в том, что сама Олеся их друзьями назвать не могла. Для нее они были слишком далеки, слишком статичны и стабильны, чтобы проверить крепость их дружбы пьянкой на крыше заброшки, ночной прогулкой и побегом от мусоров. Для них подобное предложение звучало бредом, они отвечали отказами и фразой «ты ебанутая?».        «Только сейчас поняли?» — вечная разочарованная мысль.        Олеся была ебанутая наглухо, ебанутая на голову, ебанутая давно и, очевидно, навсегда. И людей, не готовых это ебанутство принять и поддержать она назвать друзьями без самообмана не могла. Хотя иногда очень хотела.        Эти разочарование и закрытость выливались обидными слезами в подушку, истериками от тревожности из-за сотворенной в период снесенной башни хуйни, которой не с кем поделиться.         Это вылилось в ситуацию, когда никого из приглашенных Олеся на своем дне рождения видеть просто не хотела, потому что они не дадут ей выдохнуть, не дадут ужраться в слюни и рыдать из-за того, что у нее из достижений только возраст согласия. С ними будет не так. А еще они нихуя Олесе не подарят, но ей, собственно, не привыкать: никто ничего, кроме родителей, не подарил на одиннадцать лет, на двенадцать, на тринадцать, на четырнадцать, на пятнадцать, а значит, чтобы не нарушать обидную традицию, на шестнадцать лет должно быть то же самое.  И все же по-глупому, по-детски обидно.  ***  Одиночество нападает нихуя не внезапно, даже наоборот: несколько недель подходит, смотря призраком-скримером из какой-то мутно-муторной темноты, сантиметр за сантиметром, держа в напряжении, изводя до такой степени, что, когда все-таки вгрызается в мозг, живот и, кажется, душу, Олеся думает лишь отстраненно-облегченное «наконец-то, блядь».  Наконец-то ебнуло. Наконец-то что-то хотя бы относительно определенное, а не эта вечная куча из тоски, усталости и апатии. Ну и тошноты еще, куда без нее. Но Олеся тошноту уже почти не считает, уже почти не замечает, тошнит-то уже пару месяцев, а может даже лет. Олесины отношения со временем можно определить, как «все сложно».   Повод устроить пир из Олесиных внутренностей и слез у Госпожи Одиночества великолепный: день рождения. Точнее, его празднование с друзьями. Которых у Олеси нет, ага. Она зовет Гришу, к Грише в комплекте идет Ваня, который последние пару месяцев вызывает у Олеси остро-тупое мерзотное чувство дискомфорта; зовет Альберта, чтобы все-таки договориться о дне и времени по татуировке, зовет Злату, чтобы был хоть один относительно приятный человек на этой блядской тусовке, и зовет Юлю, потому что Олеся себя знает, а никто из вышеперечисленных сосаться с ней по-пьяне не будет. В общем, списочек — огонь. Никого из приглашенных Олеся бы видеть на своем дне рождении не хотела, но бухать в одиночку совсем жалко.  Друзья, хотя скорее кенты, будто почувствовав истинное отношение к ним, просто сливаются. Альберт отказывается приходить, говоря, что занят. Отказ ощущается нехуйственной такой пощечиной — раз. Гриша обламывает с квартирой, а потом говорит, что его вечером припахают непонятно на сколько. То есть съебет он в самый разгар, если что-то вообще загорится, а, с учетом того, до скольки этот ебучий маменькин сынок гуляет, скорее всего не вернется. Обида давит на слезные железы, но гордость пока успешно побеждает — два. Ваня говорит, что съебет к шести и придет без подарка. От этого гандона Олеся другого и не ждала, но все же — три.  Да гори оно все синем пламенем. Гори.  И Олеся срывается. Срывается на слезы, на задушенный подушкой и гордостью вой, на очередной, абсолютно дебильный приступ селфхарма. И одиночество душит-душит-душит, заставляя выдыхать легкие вместе с дымом. Тяжело.  Лежа под тремя одеялами, трясясь от какого-то внутреннего холода, прижав к груди плюшевую игрушку-ровесницу, Олеся понимает: не Тамбов ее душит, нихуя не Тамбов. Ее душит одиночество. А значит, переезд ничего не исправит, он бессмыслен.   Очередная затяжка, дым в потолок.   Русская рулетка, здравствуй.  Одиночество взводит курок.  Она знает: все шесть пуль на месте.