Ни о чем

Вообще, с Олесей все нормально. Ну, относительно, конечно, фляга свистит периодически, но все в пределах нормы. Но иногда...  Иногда случаются плохие дни. Типа как сейчас — день-пиздень. Вроде все нормально, но стены душат и небо давит и тело, как будто не свое — кости натирают кожу, голова болит, и тошнота не дает поесть, хотя тошнит как раз от голода.  В такие дни ей хочется остаться под одеялом — оно, родимое, смягчает хуевость дня-пиздня, но чаще всего не выходит.   Сегодня, например, ей надо в художку, отдать справку преподу, но идти туда не хочется, потому что долго, потому что бессмысленно, потому что деньги закончились еще три дня назад и на автобусе туда не доедешь, потому что идти сорок минут — без сигарет, энергетиков и прочих стимуляторов кажется гребанной пыткой. Испытанием, блядь, на выносливость. У Олеси с выносливостью всегда были проблемы, даже когда еще не курила и занималась карате. Но надо пойти — значит надо, значит: вставай, блядь, чмо ленивое, вставай нахуй.  Еще в такие дни хочется, чтобы все отъебались, а все, как назло, только сильнее доебываются:   — Вот тебе список того, что надо помыть. По штучке в день, давай, раз не готовишься.  А Олесе хочется то ли закричать, то ли зареветь: да готовлюсь я, блядь, готовлюсь. Даже если нихуя она не готовится, а вместо подготовки читает фанфики и пишет бред.        Еще иногда кажется, скажи матери о своих проблемах, и она поймет, поддержит, она что-то решит, но все упирается в десятки неудавшихся разговоров, закончившихся возмущенными словами: «у тебя есть еда, есть крыша над головой. Какие проблемы?»        Да никаких, мам, никаких. Кроме шрамов, оплетающих руки браслетами-напоминалкой, кроме извечного стыда за себя, кроме дикого страха перед будущим, от которого хочется вскрыться, лишь бы не думать, не думать, не думать.        «Никаких, мам, вообще никаких.» — думает Олеся, и сарказм разливается ебучим ядом в голове, потому что не сказано, потому что ну как такое скажешь? Мама ведь расстроиться, а она и так на грани нервного срыва, зачем усугублять?         «А ты? Ты не на грани?» — шепчет внутренний голос. Что-то там про подсознательное, что-то из Фрейда.        «На грани, но что измениться от этого разговора? Опять посремся, может порежусь в честь ссоры, ничего нового.»  И никому другому это дерьмо не вылить. Кто у Олеси есть? Валера? Они уже давно не настолько близки, чтобы Олеся могла ныть ей без стыда и ничего не скрывая. Дина? О, Господи, нет. Гриша? Он не поймет, а может, хуже — разнесет, и будет у нее кличка «дединсайд» и всяческие ее вариации.   Вот так, в таких внутренних диа-монологах, Олеся осознала, что в свои без пяти минут шестнадцать, у нее нет друзей. Смешно, если вдуматься: четыре города сменила, везде кто-то был, а сейчас, в, возможно, один из самых трудных периодов — никого. И живи с этим, как хочешь, а хочешь — вообще не живи.  Не живи, слышишь? Не хочешь — не живи.    Как будто все так просто. Как будто взял, вскрылся и никаких проблем. Как будто не будет последствий. Последствий в виде заплаканных родителей, крови в ванной, удушливого облака горя в квартире, опеки, доебывающейся до каждой мелочи. Как будто этого всего не будет, как будто Олеся имеет такое право — быть причиной всему этому говну.  Так что нет, никаких «не живи», по крайней мере, до восемнадцати. А к восемнадцати, может, полегче станет.