Miserere mei

      Осень, переборовшая было лето, отступила снова. Плавил землю такой зной, что люди ночевали в садах и каждую свободную минуту украдкой бегали купаться. Все гудело и жужжало, словно стоял на дворе май, а не последние дни августа.       Жена мельника, вылетевшая к реке после того, как снова застигла мельника с какой-то девкой, первой увидала целую толпу, сворачивающую с широкой дороги в Липцы. От удивления она позабыла все свои несчастья, и с интересом глядела на коричневые лица Терезки, Ясека и Ганки, шедших впереди прочих. Улыбки их светились, хотя ноги, подкашивавшиеся от усталости, вот-вот грозили отказать вовсе.       Мельничиха выбежала им навстречу, чтобы пригласить странников к себе и первой выслушать рассказы о путешествии. Ответили ей вежливым отказом — каждый стремился скорее добраться до собственной избы, чтобы протянуть ноги в тени и покое.       Одна Ганка не спешила — она с удовольствием осматривала знакомые места, неизмеримо крошечные по сравнению с просторами, окаймлявшими дорогу в Ченстохов, свои необъятные поля, сухую, пылящую землю, тяжелых, разморенных солнцем птиц, и позолоченное кое-где море садов, в зыбях которого утопали Липцы. В ленивом мычании коров на выпасе Ганка старалась расслышать свою скотину.       Вся душа Ганки омывалась покойным теплом родного дома. Бед здесь было много, да ведь и в прочем мире их не меньше.       Все несметные богатства земли и неба принадлежали в эту минуту ей.       Ее не тревожили ни взгляды, неотступно следующие за нею, ни странная скованность, нападавшая на людей сразу после первой вспышки дружелюбия. И только завидев у озера Веронку, набиравшую воду в ее ведра, Ганка поняла все и разом.       Она вбежала в избу за сестрой, и тут же бросилась перебирать и обнимать детей, дивясь тому, как сильно те подросли за месяц. С облегчением заметила она и нашедшегося отца, сидящего подле малых. Только Юзя, считавшая, что это она не смогла остановить Антека вовремя, не решалась к ней подойти.       Вещей его не было, заметила про себя Ганка.       Истерзать ее опустошенное сердце сильнее, чем за прошлый год Антек уже не мог, и ее одолевала только жаркая, стыдная злоба. На то, что всю жизнь обращался он с ней, как со вшивой собакой. На то, что ехала к нему в острог с такими надеждами, а он и глядеть на нее не стал. На то, что она своими руками удержала все хозяйство его отца, ни крошки не уступила кузнецу, и в благодарность получила лишь рассеянные улыбки, обращенные будто и не ей. На то, что она дурою отправилась благодарить небо за благополучное возвращенного мужа, когда он и не помышлял оставаться. На то, что Ягна, спавшая со всеми без разбору, напоенная и поруганная войтом, всегда была ему милее верной жены. На то, что жара заливала потом спину и ноющую молоком грудь. На пыль в углу избы.       — Ну-ка, на двор, — прикрикнула Ганка на детей, и те, получив от нее по куску хлеба, кто ползком, кто на руках Былицы, тут же исчезли в сенях. — И ты, Юзька, не гляди так, поди, найди мне Петрика. Ячмень и пшеницу сеять скоро, а у нас, смотрю, поля не бороненные.       Веронку распирало от новостей, но Ганка ничем не интересовалась и не давала ей болтать. Разъяренно взявшись за хозяйство, она сама не присела до самого вечера и никому лодырничать не позволяла. Временами она недоуменно поглядывала на Веронку, не собиравшуюся, казалось, уходить, но обе продолжали работать молча, и к ночи вся изба была прибрана так тщательно, будто перед праздником, и весь двор стоял, словно готовый принимать гостей.       Один Витек был чистосердечно рад ей за ужином. По милости Юзьки ел он теперь в избе, со всеми, и Ганка решила пока не гнать его на двор. Пользуясь всеобщим безмолвием, он прежде показал игрушки, которые вырезал для малых, но Ганке, в отличие от Антека и Ягуси, и мысль не пришла одарить такую изобретательность копеечкой, поэтому Витек, приуныв, стал в красках описывать стадо больных трясучкой овец, волнующихся, уходящих, как струя дыма, за кладбище. Его не прерывали, и Ганка до самой ночи тихо радовалась тому, что они потеряли всего четыре головы, остальных сберег Бог.       Наутро же она не сразу сообразила, где очутилась. Отвыкнув от своей кровати, глядела она на бревна, на рассветное марево, нежащее деревья, на слоняющуюся по окну муху. В этом туманном предзоревом мире плавали еще какие-то надежды, неясные картины.       Вот Ганка издалека возвращается в деревню и видит среди прекрасно возделанного поля сияющего мужа. Он распахивает руки навстречу. Антек рад ей?       Тут картина тускнела, ломалась надвое, натрое, трещина за трещиной бежали по нивам, по рукам и лицу Антека, по его безразличным, не видящим ее глазам. Ганка не могла припомнить, умел ли он улыбаться ей так, как улыбался Антек из полусна, и был ли рад ей хоть раз после свадьбы. Каленым углем жглось тяжелое сердце.       Вскочив на ноги, Ганка снова хотела взяться за дело, но почему-то смогла добрести только до стола, где долго сидела, подперев щеку рукой, и бездумно глядела в окно на розовеющее пыльное небо. Изредко пощелкивал и похрустывал вокруг нее пол.       Луч света скользнул наконец в избу, рассыпался золотыми монетками, и заныл, теребя глазки, Рох.       — Экая мамка у тебя ворона, — очнувшись, воскликнула Ганка и достала грудь. — Сама встала, а покормить не думает. Не плачь, маленький.       В голове у нее мутилось, стоило только представить, что она бы вдруг не смогла увидать сыновей до самой смерти. А уж по доброй воле на такое решиться… И чем больше думала она о детях, тем дальше, ничтожнее казался Антек, и тем прочнее, смелее, упрямее ощущала себя Ганка на своей земле и своем хозяйстве. Сквозь пол пускала она корни, единясь, врастая глубоко и надежно.       Со второй половины в комнату скользнула Веронка. Лицо ее было посеревшим, глаза чуть мутными, будто провела она без сна всю ночь. Первым делом она направилась к печи и принялась разводить огонь.       — Что ты?       — Стах-то мой помер, — уже безо всяких околичностей сообщила Веронка, раздувая сонные искры. — Антек нас, сирот, приютил, так и ты уж теперь, Ганусь, не выгони. Я все делать буду, хоть пахать меня пошли, только не гони. Одной-то мне детей не прокормить, да и тебе все ж легче, когда свои рядом, а не коморники какие.       Ганка перекрестилась и в страхе глядела на сестру.       — Есть, что ли, еще новости?       — Как не быть, — в двери вкатилась Ягустинка, с самого отъезда приходившая к Борынам каждое утро, помочь и подбодрить. — Слава Иисусу.       — Во веки слава, — беспокойно отозвалась Ганка. — Что ж за новости?       Передав Веронке ребенка, Ягустинка усадила Ганку на лавку, и сама села подле, старательно расправляя на коленях свою старую юбку.       — Дела тут безобразные были, — наконец мрачно начала Ягустинка.       И полился длинный рассказ обо всех ужасах, постигших Липцы со времен ухода паломников. Как войт промотал столько казенных денег, что Липцам и за сто лет не выплатить, как Ягусю погнали, как слепую Доминикову тогда же забили, как Матеушу череп проломили, как Ягуся очнуться не могла сколько недель, как на лесопилке Стаха убило, как помер он без виатикума, как Веронка рассудок потеряла с горя и кабы не Доминикова, так Бог его знает, чем бы с ней все кончилось, как на русскую школу требуют огромные деньги, как Антек на хозяйство и людей рукой махнул, как совсем очумел на ассунту, как Юзеф Вахник допился все ж до того, что в самом деле жену насмерть пришиб, как солдаты приходили искать Антека, как померзли фрукты и овощи, как овец пропало целое стадо, как возвращались солдаты и рыскали по каждой избе, как органистха пыталась спалить сад Пачесей, как сама она уговаривала Ягну ехать.       — В том я, может, пред тобой виновата, — заключила Ягустинка. — Да только хочешь верь, хочешь нет, а тебе ж лучше будет. Правду говорю! — воскликнула она в ответ на горькую усмешку Ганки. — Я зла тебе никогда не желала. Погляди, какое хозяйство в твои руки пришло да подумай, что лучше: вечно на один и тот же ржавый гвоздь наступать или ж ране зарубцеваться. Его ж, кобеля окаянного, не переделаешь. До смерти, что ли, мучиться с таким? Пусть себе катится на все четыре стороны.       В таком духе горячо продолжала Ягустинка, и Ганкино обугленное, раздавленное сердце чуть воспряло. Она не без удовольствия обругала Юзьку, замешкавшуюся с подойником в дверях, и, сняв с печи горшок с давно кипящей картошкой, села за завтрак если не спокойною, то во всяком случае деятельною.       Ченстоховская икона в богатой золоченной раме наконец нашла свое место среди других образов. И глядя на нее, Ганка с наслаждением вспоминала гремучую, веселую ассунту в монастыре. Так светло ей прежде бывало разве что после исповеди.       — А эта откуда? — удивилась Ганка, приметив незнакомый образок Ядвиги Силезской.       — Мне подарила Ягуся, — запальчиво крикнула Юзя, мывшая посуду.       Ганке словно по груди ножом полоснули. Пальцы ее сжались, хотели тут же сгрести со всей хаты вещи, которых хоть раз касались Ягна или Антек, и все бросить в очаг. Но Ганка сдержалась.       — Так что ж, Ганусь, поживем у тебя, что ли? — заискивающе повторила Веронка.       — Оставайся, коли нужда, — раздраженно бросила Ганка. — Да только смотри, детей в своем доме лупить не дам.       А после завтрака Ягустинка, сновавшая между Пачесями и Борынами, позвала Ганку к Доминиковой, но та отказалась. Ей совестно и противно было представить себя лицом к лицу с этой грозной женщиной, отравившей ей весь прошлый год, давшей Антеку денег на дорогу, отпустившей собственных детей не в город даже, а на далекую заморскую чужбину.       Да и раздумывать об этом было некогда. Веронка обещалась разыскать коморников, готовых как следует вспахать поля и заняться севом, Петрик ругался, не зная за что хвататься первым — за плуг, как приказывал перед отъездом Антек, или за молотьбу, как требовала Ганка. В Юзьке играла строптивая борынская кровь, и она, отвыкшая за месяц от всяких помыкательств, дерзко огрызалась на каждый окрик Ганки. Да и лен до сих пор стоял неубранным.       На службах в костёле все глядели с таким сочувствием, что ей было стыдно, что страдания ее теперь напоминали лишь серые полые тени бездонных зимних мучений, когда никто ее не жалел вовсе. После мессы ее увлекали в тень тополей, расспрашивали о Ченстохове, но мужа никто не поминал даже мимоходом, и за то Ганка была признательна ото всей души, хотя и знала доподлинно, что за глаза злословили многие.       Бежали дни благоуханного, теплого, дождливого бабьего лета. Наскакивал порою кузнец, но его Ганка отваживала быстро. Сказать ей было нечего. Пора стояла горячая, занятая, и ехать в город, выяснять собственное положение — откуда взять время? Дрова не заготовлены, подстилка не собрана, желтела и усыхала ботва на полях, и Ганка намечала день, когда начать выкапывать картошку.       К полям, впрочем, присматривалась не она одна. В первый же сухой день к ней прибежала округлившаяся, как наливное яблочко, Настка и принялась звать к свекрови. Они, мол, специально по этому случаю курочку сварили.       Кликнув Юзьку, чтобы приглядывать за почти готовым бигосом, Ганка отерла руки и нехотя отправилась вслед.       — Давно это ты на сносях? — полюбопытствовала она, когда Настка, только учуяв мясо, умчалась за двор, в кусты и появилась из них много позже, отирая рот передником.       — А кто ж знает! — устало откликнулась Настка. — Да вот как Шимек из города вернулся, я сразу и поняла. Вместе с Рохом твоим в подпаски пойдут.       Ганка не могла глядеть в ее озаренное лицо и не радоваться вместе с нею, поэтому в сад Пачесей она ступала уже чуть смягченной.       В тени яблонь, остро прислушиваясь к миру, сидела Доминикова и пряла шерсть. Суровые несчастья за месяц состарили ее сильнее, чем последние пятнадцать лет вместе взятые. Ганка и узнала-то ее больше по величавой осанке.       — Слава Иисусу.       — Ганка, ты?       — Я.       — Во веки слава, садись, — она указала свободную лавку, Ганка не шелохнулась.       — Как знаешь. Нам меж собою надо договариваться.       — С вами? Договариваться? — вспыхнула Ганка. — Едва месяц вышел с тех пор, как я к вам мириться приходила, а не успела оглянуться — вот.       — Да ты что? Я пред тобой ни в чем не провинилась.       — А Ягуся ваша где? А муж где? Не сам же он сбежал от хозяйства, от детей и жены!       — Ганка, — с ледяной угрозой в голосе произнесла Доминикова. — Если вздумала, будто я твоего мужика по своей воле на пушечный выстрел к Ягусе подпустила бы, то лучше пораскинь умишком. Что он, дьявол, много счастья ей принес? Кого хочешь в деревне спроси, он первый ее этому вылюдью отдал на растерзание. Хорош, что и говорить.       Ганка дышала тяжело, озлобленно, но верила, не могла не верить этой беспощадной страсти. И стыдно было верить. Стыдно признаваться себе, что ее могучий, необъятный, словно само небо, муж, которым она любовалась, которого боялась и которому так же ожесточенно противостояла, в одну неделю съежился до размера заурядного мужика, не лучше какого-нибудь Клемба. Что нелюбовь, что любовь его — все едино, все на беду.       — А что до денег, так я христианскую душу на каторгу не отдам, — успокоившись продолжала Доминикова. — И с тебя долг не требую. Знаю, у тебя самой негусто.       — Деньги-то есть пока, — вздохнула Ганка и наконец опустилась на лавку. — Юзька отдала все, что муж оставил. Работать некому.       Доминикова задумчиво кивала.       — Вот и я говорю. С полей, что Мацей Ягне отписал, картошку собирать пора.       — Пора, — настороженно подтвердила Ганка. — Так ведь Ягна мне бумагу отдала на те морги.       И вдруг вспомнила, что Антек говорил. В городе Ягна никакого отказа по всей форме не писала. Земля сама собою потекла из цепких Ганкиных рук.       — Отдала так отдала, что ж с того? По закону, по совести, земля ее.       — Чья — ее? Не видать никого!       — Не кричи, Ганна. Нам с тобою вместе держаться придется. Михал, говорят, уж в суд ездил подавать на раздел земли да ему пока отказали. Ты послушай, Антека нет и Ягны нет и, Бог свидетель, едва ли воротятся. А есть мы с тобою и поле неубранное.       Ганка взглянула на опершуюся на стену избы Настку. Та слушала внимательно, словно готова была в любой момент вклиниться в разговор.       — Что я дам — работников в помощь. Шимек со своими коморниками выкопает картошку, мы ее поделим поровну.       — Поровну, как же, — оскалилась Ганка. — Вас трое, а у меня четыре человека и малых полный дом. Одна Юзька за двоих лопает. Увидим еще, кому поля те достанутся.       — Да когда это будет…       — Ну, что ты? — удивилась Настка. — Так добру и пропадать? Соберите, разделите, а дальше судитесь сколько хотите.       — Зима впереди, — напомнила Доминикова, раздраженно дергая волокно. — Долгая, это уж сейчас ясно. Всем тяжко будет, даже первым хозяевам.       Ганка поправила ей спутавшуюся кудель и храбро ответила:       — А вы загодя меня не жалейте. Я всю прошлую зиму сама семью кормила, уж и в эту не дам малым голодать.       — Я тебя жалею не боле, чем всякую несчастную бабу.       И то было верно. Доминикова в жизни не жалела никого, кроме дочери, да и той жалость не помогла избегнуть ни сговора, ни жизни с постылым мужем. Голос Доминиковой оставался строгим, прохладным. Она не обещала ни дружбы, ни вражды, только соседскую взаимоподдержку. Ганка и Антек были в ее уме так же далеки друг от друга, как Козлы и ксёндз.       Они долго сидели в тишине, надеясь переупрямить одна другую, и наконец Доминикова, смекнувшая, что хорошее начало — половина работы, сказала:       — Ты вспомни, кузнец не побоялся к вам в чулан подкопаться. А от картошки его кто отвадит? Так порешим: часть нам, две части тебе.       Сложив руки под грудью, Ганка крепко задумалась, а потом кивнула твердо:       — Так. Только не ждите, что я вашего одного на полях оставлю. Сама буду работать да посмотрю, чтобы делили как следует.       — А дети как же? — удивилась Настка.       — Детей отец нянчит, Юзька по дому хлопочет. Мы с сестрой чуть свет на полях, — с дурно скрываемой гордостью объяснила Ганка.       Ее земля, ее хозяйство не развалятся никогда, чтобы ни приключилось, какие бы напасти не послал Господь, пока работают руки, пока кровь не остыла в жилах.       — Ты гляди-ка, тихая вода рвёт берега! — одобрительно крякнула Доминикова. — Ну, да вместе скорее закончите.       Порешив таким образом главное, неотложное и неприятное, все прошли в избу, где, дождавшись Шимека, натачивавшего лемех на дворе, чинно обедали росулом и цеппелинами, беседуя о делах совершенно посторонних, пока не запели колокола, зазывая Липцы на воскресное богослужение.       Тогда Ганка ушла к себе, собрать семью и самой нарядиться к службе, а Пачеси, уже при параде, неторопливо вышли из дому и влились в реку таких же степенных, приодетых прихожан, огибающих чешуйчатое медное озеро, переговаривающихся и с удовольствием тянущих носом — по-осеннему свежо дышали золотые, точно дароносица, сады и задремавшие поля.       Недвижно белел в рассеянном вечернем сиянии окруженный деревьями костёл, как великолепная сахарная голова на столе.       На холме за полями и за рекой, движимый биеньем сердца ветра, сдержанно плескался густой сосновый лес, укрывая тенью почти новую пустую избу, немало видевшую на своем коротком веку и которой пережить предстояло еще больше.