Miserere mei

      — Не плачь, милый, не плачь, — уговаривала Ягуся уткнувшегося в ее плечо Енджика.       — Тьфу ты! На вид орел, умом тетерев! — кричала Ягустинка. — Что за мужик пошел нынче! Кому лучше будет, ежели она к помещику пойдет? Ты бы хоть другой раз поглядел, что с девками делается после того, как наше панство с ними натешится! Где они все? На что живут? И в какой канаве их ублюдочки валяются?       Строго говоря, Пачеси послали Ягустинку урезонить Ягусю, но детям ее, только выдохнувшим после урожая, пришлось отдать на убой всех овец, и теперь она неистовствовала, как осенний ветер, напрочь позабыв все, о чем ее просили.       Столько напастей и бед творилось в мире, столько горя понапрасну сносили люди, что сейчас, завидев, как спало снулое марево с глаз Ягуси, у нее не доставало духу снова толкнуть ее в могилу.       — А жить как будет? Как жить-то? — спрашивал Енджик уже совсем не Ягустинку, а недвижную синюю ночь.       — Как все люди живут, — сухо отрезала Ягустинка. — Братья ей на что?       — Думаете, ее тут не достанут? Думаете, так вот и простят? Как прознает органистха про ассунту…       Но не успел он договорить, как в дверях появился Антек. На лице его не было ни кровинки, серые губы тряслись, один покрасневший взгляд искрился под темными бровями. Не видя никого, Антек подступил к Ягне и сжал ее ладони в своих.       — Едем? Едем, жизнь?       Ягуся, окруженная людьми, смутилась, но рук не отняла. Енджик с досадой отвернулся к окну, а Ягустинка, завидев Антека, вконец рассвирепела, но пыхтела молча, чтобы не спугнуть Ягусю и ее зарождающуюся решительность.       — Чужого счастья мне не надо, — наконец прошептала она и, помолчав, добавила еще тише: — Да и видал ты, какая я теперь.       — Не меняйся. Для меня не меняйся. Какая есть — такая и хороша. Что ни скажешь, не убоюсь.       Ягна глубоко вглядывалась в угольные зрачки Антека, и не знала, достанет ли у него храбрости пуститься в скитания и достанет ли любви, чтобы потом не корить ее за свою неприкаянность.       — Не могу я детей сиротами оставить.       — Ягна! — взревела, не стерпев, Ягустинка. — Не ты, сам он их сиротами сделал. Куда ни кинься — исход один. Что угонят его в Сибирь, что уедет сам — все приплод без отца останется. Да и проку с него, как с козла молока! Ты, Антоний, не смотри тут волком. Не хуже меня знаешь, что от тебя ни жене, ни детям пользы не было, горе одно. Кто в корчме всю зиму просиживал? Кто с последним отребьем якшался?       Она распалялась сильнее и сильнее, зная твердо — что бы ни стряслось, как бы ни повернулась судьба, уже скоро Антека первого хозяина в Липцах не станет, а останется лишь Антек, угнанный или убегший, а это для села все равно что мертвый. Она выкладывала ему все и за всех. Все, что наболело за многие годы, за все, что сносили бабы и дети по милости мужиков, за все, что сносили мужики по милости панов, за все, что сносили люди по Божьей милости.       Ягна глядела на нее с испуганным восхищением. Никто никогда не говорил с ней об Антеке так прямо и просто. Ягустинка усадила ее рядом с собой на лавку и, поглаживая плечи жесткой, бережной рукой, говорила теперь ровно:       — Дитятко, ты пойми, на чужом несчастье счастья, верно, не построишь. Так ведь то же и Ганке относится. Сколько она надрывалась, бедная, сколько ему угодить старалась. Ты и сама видала, мы вдвоем с ней все хозяйство Мацеево тянули. Да только сердцу не прикажешь. В страшном мире живем, несправедливом. К чему без нужды несчастья плодить? Ты взгляни на него, как будто в последний раз видишь. Если в самом деле думаешь, что тебе лучше тут будет — оставайся, но уж всерьез. И его отпусти, пусть один едет.       — Без Ягуси не поеду.       — Своя рука — владыка, — хмыкнула Ягустинка. — Ну, ступай под суд, держать не буду.       — А меня, Ягусь, возьмешь? — вдруг обернулся Енджик.       — Ты? Поедешь на чужбину? — удивилась Ягна.       — Поеду. Мира я не видел, а тут что мне? Мать? Служба? Улися? — с горькой усмешкой говорил он. — Я людям не хочу несчастья нести, а другого не умею.       — Что ты, милый, какие от тебя несчастья?       — Сама знаешь, — зардевшись, ответил Енджик.       Ягуся бросилась к нему и, пригнув голову брата, осыпала его лоб поцелуями.       — Не смей. Что бы я без тебя всю жизнь делала?       Енджик обнял ее, и Ягна успокаивающе гладила его кудрявую макушку трясущимися руками.       — Значит, едем? — подступил Антек.       — Едем, — кивнула Ягна, лихорадочно сияя глазами над плечом брата. — С ним не страшно.       — Вот и порешили! — торопливо воскликнула Ягустинка. — Ну, домой, Енджик. Тебе собираться, а мне с вашей матерью долго еще толковать придется.       Ягна и Антек провожали их с крыльца и долго глядели, как две темные фигуры пробираются в сумерках к янтарным бусам Липцких окошек.       Сосны качались и пели, как мачты, морем шумели кроны, волна разлеталась о бок корабельный, нетвердо держали ноги. И оба задумчиво мглою дышали, и оба гадали с тоскою, что вяжет их вместе? Что тянет? Разве не знала Ягна других мужиков, получше, лихих да ласковых? Разве Ганка была хуже? У всех кругом имелись те же два глаза, тот же нос, те же губы, горячие, жаждущие, жадные людские души. И почему их не надо?       — А со мной страшно, значит? — после долгих минут молчания проговорил Антек.       Ягна, вся сквозившая тусклым серебром лунного света, искала что-то в глубоком, неиссякаемом небе.       — Ты не обижайся, Антось. Но тебя-то я, оказывается, знать не знаю.       — Ты меня еще долго не простишь, Ягусь. И не надо, коли не можешь. Я тебе тоже отца все простить хочу да не могу. Только покоя без тебя я не знаю.       С этими словами Антек обнял ее со всей мочи.       Ягна вздохнула, прижимая его лицо к плечу:        — Кто ж тебя такого послал на мою голову?       — Ну и смурно без тебя на свете, — вздохнул Антек.       Они сели на завалинке, будто жили так уж давным-давно и будут жить долго после, точно не ждал впереди долгий, полный неизвестности путь.        Ночь проливалась на землю дивная и студеная. Тонкое лезвие месяца скрывалось в прозрачных дланях туч. Серебристая россыпь звезд куролесила над лесом. Мотыльки грудились на окне, околдованные светом лампы. Певучие тени скрывались под каждым лопухом. Вдалеке о бессмертии позванивала древняя река.       Чтобы Ягуся не промочила ноги, Антек забросил их себе на колени. Шли минуты бескрайнего, кисельного молчания.       И впервые за долгие недели Ягнино сердце уколола горчащая, закатная краса позднего лета. Хрустнул лед. Зрачки ее сами собою разлились, заструились ручьи, скользящие по холмам щек и разбивающиеся о юбку.       Она наклонилась к Антеку, и тот, обнявши ее, тоже долго вглядывался в прощальную аметистовую ночь и в конце концов расплакался, как мальчонка, которого отправляют учиться в соседнее село.       Последние не улетевшие еще соловьи пели из сердцевины далекой и густой небесной синевы.       А в Липцах Юзька с тревогой вслушивалась в ругань, доносившуюся по озеру из избы Пачесей. Ей мерещилось, что там беспрестанно поминают Антека, и дыхание ее каждый раз перехватывало от страха. Наконец ее даже стало потряхивать, и Юзя, молясь под нос, забралась под одеяло с головой, зажала уши руками и забылась.       Ненадолго. Не успела она глаз сомкнуть, как на дворе стали вопить петухи, а в окне маячила еле теплая утренняя серость. Во второй половине избы храпели Былица, Веронка и дети. Невмоготу было вставать. Юзя совсем уж собиралась перевернуться на другой бок и спрятать голову под подушку, как вдруг заметила бродящего по комнате Антека.       В руках у него болтался наполовину заполненный походный мешок       — Ты чего, Антось? — хриплым со сна голосом спросила Юзя.       Подсев на кровать, Антек взял ее за руку. Взгляд его был чистым, внимательным и бесконечно далеким.       — Ты чего? — повторила она.       — Ухожу я.       Охнув, Юзька закрыла рот ладонью.       — Стало быть, правда.       — Ты слушай и крепко запоминай. Кузнец будет на землю зубы точить. За детей не боюсь — Ганка своего не уступит, а ты, гляди, не зевай. Что он будет плести — все вздор, и Магды не слушай, она свой ум растеряла, когда за него пошла. Отец всем поровну оставил, и Гжелины морги тоже троим достанутся. Доминикова будет донимать — продайте телку. А случится что — беги к Настке, она не бросит. И Шимек обещал пособить. Ты их не бойся.       Юзя кивала, взрослея с каждой минутой.       — Замуж за первого попавшегося не вздумай идти.       — Я? Замуж? — недовольно сморщила нос Юзька.       — Ты, ты. Да смотри, чтоб парень был хороший и любил крепко, иначе натерпишься. Я тебе такой судьбы не хочу. Молотить Петрика я сегодня пошлю, но ты за ним глаз да глаз. Боронить будет — пусть новый плуг берет, старый уж на ладан дышит. К осеннему убою начинайте готовится. Ягустинку зови, коль по хозяйству подмога нужна будет. Как листья попадают — отправляй людей подстилку собирать. Витеку спуску не давай. Ну, все, что ли?       Крепко обняв ее, Антек быстро поцеловал белобрысую Юзькину макушку и поднялся на ноги. Из кармана он достал деньги и вместе с ними вылетел кусочек сложенной бумаги.       — Вырезка моя! — не успев опомниться, воскликнула Юзя и схватила ее, свесившись с кровати.       Антек смотрел на нее молча, в равнодушном ожидании. Юзя долго разворачивала вырезку и упоенно рассматривала кораблик, пока брови ее не насупились.       — Ой, Антек.       — Ой, Юзь, — на мгновение вспыхнула улыбка и осветила его лицо.       — Неужто с Ягусей бежишь?       Антек протянул руку за вырезкой, но Юзя не дала, крепче прижала к себе.       — Грех-то какой, Антось.       Осторожно пересчитав деньги, Антек отдал три четверти сестре, а остальное убрал в карман.       — Спрячь как следует. Передашь Ганке, как вернется.       Громадная сумма жгла пальцы. Юзьке так и представлялось, что на этакие богатства можно накупить на ярмарке. Голова плыла от воспоминаний обо всех платках, сапожках, бусах и сластях, страстно желанных на протяжении многих лет, но так и не полученных.       Вскочив, она обвязала пухлый рулетик денег ленточкой и спрятала его глубоко в недрах праздничного венка, стоявшего справа от входа.       — Мыши пожрут.       — Не пожрут, там полыни тьма.       Юзя спешно оделась и развела огонь, на второй половине послышались шаги и детская возня. Решительно продирал глаза дом, готовый ринуться в новый день, как в холодную воду.       Поздоровавшись, Веронка ушла доить коров. Былица, придерживая поясницу, помогал Юзьке собирать на стол. На Антека косились, но все больше и больше уходили в свои дела, пока он расхаживал, запихивая в мешок вещи и по пути что-то механически поправляя и подстукивая в избе, так и не обретшей своей былой узнаваемости.       Во второй половине он поднял на руки Петруся и долго смотрел на его крошечные пальцы, светлый лоб и слюнявый со сна подбородок. Сын давно от него отвык и вертелся, словно только что выловленная рыбка, стремясь соскочить на пол и уползти восвояси. Антек не в силах был его отпустить, и в конце концов Петрусь расплакался так горько, что прибежала Юзька, сама забрала ребенка из дрожащих рук Антека и вынесла его на двор ко остальным, где тотчас пошло веселье и радостные выклики.       Юзя звала завтракать, потом обедать, но о еде Антек и думать не мог. Дела как будто то кончались совершенно, то наплывала на память их такая уйма, что он чуть не горбился под их весом. Он трижды успел поговорить с Петриком, дважды обмолвиться туманным словом с Веронкой, боясь, что она станет его останавливать, но Веронка вовсе не собиралась его держать. В избе без него было просторнее и веселее, а с хозяйством и они с Ганкой с Божьей помощью управятся.       Мерклое, растянутое расставание скребло всех. Даже заплаканной Юзьке к обеду не хотелось уже ничего, кроме того, чтобы пресная эта муть прекратилась и Антек или стал насовсем таким, каким был пять лет назад — веселым, добродушным, живым, — или ушел насовсем.       Милосердно пролетел еще час, и от Пачесей прибежал Шимек с вестями о том, что все готово.       Доминикова перестала бушевать ночью, а от уговоров Ягуси, которую Антек еще утром проводил до материнского дома, плюнула на все зло и устало. Весь день с негодованием слушала она, как медленно собирают вещи любимая дочь и единственный послушный сын. В голове ее Америка укладывалась так же плохо, как и какой-нибудь Париж. Расстояния до них были равно непостижимые, и жизнь там представлялась расплывчатым бессмысленным пятном. Чужая земля, чужие обычаи, все чужое и дикое.       Ягна принесла с Подлесья свои сибирские вырезки. Доминикова едва их коснулась от гнева.       Видала она какими потерянными возвращались солдаты после многолетней службы. Видала, как сложно им вклиниться в тугое устройство сельской жизни. Все это пекло ее страшно, но за буйную ночь противостояния с Ягустинкой силы ее исчерпались совсем.       Шимек чинил и закладывал повозку и отгонял от окон случайный народ, останавливавшийся и с неверием смотревший на Ягусю, мелькавшую по избе, Настка собирала съестное и складывала в мешки полендвицу, курицу, целые горы хлеба и яблок. Янкелю срочно снесли еще десяток Ягусиных гусей, и теперь зашивали деньги по всем укромным местечкам на одежде.       Ягна, все утро дрожавшая от страха, из-за каждого шороха, из-за каждого стука опасливо вскидывающая голову, в домашних хлопотах чуть приободрилась и с тоскою глядела на родные стены, которые и теперь хотелось покидать не боле, чем в прошлом году перед свадьбой.       Но своя изба — это одно, а Липцы — совсем иное.       При мысли о селе и о людях, растоптавших ее с такой легкостью, с таким упоением, Ягна только морщилась от брезгливости. И рвалась тяжелая душа, полная света и боли, в любую страшную даль.       К обеду явился Матеуш, одним из первых узнававшим все новости от Настки. Хмур он был и резок.       — Вот ты как, — сокрушался он, следуя по пятам за Ягусей по саду. — Антек тебя с потрохами продал и еще тысячу раз продаст, а ты с ним едешь.       — Не с ним, с братом, — отвечала Ягна, набирая в подол последних в этом году яблок. Никто их дымлением не спасал, и казалось, что яблоки после мороза стали почти прозрачными. — Да может и ты поедешь?       Ей вдруг стало жаль расставаться со счастливой беспечностью Матеуша, с его ярой, неудержимой жизнерадостностью, о которую так приятно было бы греться.       — Я-то? У меня мельница строится. Михал хоть и трясется над каждым злотым, да платит исправно.       — Так что ж ты от меня хочешь? В Липцах мне жизни не будет.       — Слыхал, тебя к помещику зовут.       — Звали.       — И не пошла?       — Хватит с меня стариков. Довольно и унижений.       — А это не унижение? — вскипел тут Матеуш. — Не унижение с женатым бежать?       — Что ж ты меня за дуру держишь? Не ты разве с Терезкой у всех на виду жил? Не ты Марысю обхаживаешь, как голодный кот? — смеялась Ягна. — Да я еще девчонкой была, а ты уж давно бабам проходу не давал. Милый, люблю я тебя, как родного. Вот не думала, что и ты меня другими корить начнешь.       — То другое.       — Чем же?       — Другое, — почесывая шею отвечал Матеуш. — Да и не обо мне речь. Не я, а ты несчастная на чужбине кончишь. Человека ведь не переделаешь, а уж Антек неуступчивый, как вол. Потерпи у помещика, Ягусь, и возвращайся.       Все в ней качалось. Ягна трепетала, как лист, — каждый нерв ее отчаянно стремился в путь и с не меньшей силою жаждал остаться дома навеки.       — Заладили «терпи и терпи». Мать весь год твердила «терпи», так и ты тоже принялся. Нет у меня сил терпеть, душа надрывается здесь. Пустите вы меня все!       Она бросилась было к дому, но Матеуш преградил ей путь и обнял так крепко, что прижал Ягне руки, и на землю градом обрушились яблоки из передника.       — Где ж моя девонька? Вернись ко мне, любушка. Вернись живой, вернись ласковой, как была прежде, — приговаривал он.       — Тебе мило то, чего нет.       — А ты вспомни, кто тебя первым на лугу поджидал. Вспомни, кто целовал тебя первым.       — Стах Плошка. Да что его поминать? Давно это все было.       Матеуш отступил от нее с обиженной миной ребенка, которому несправедливо досталось на орехи.       — Эх, Ягусь! Хворостина по тебе плачет. У самих шляхтичей нет таких балованных баб. Это Ягустинка тебя дерзить надоумила.       — Не бранись, давай простимся по-людски, — отвечала Ягна, подбиравшая рассыпавшиеся яблоки.       Присев на корточки, Матеуш принялся помогать, и пели над ними желтеющие листья. Он проводил ее в избу и еще долго крутился где-то под боком, поминутно возникая то в дверном проеме, то у окна, то у печи. Ягна поначалу встречала его взгляд, а потом до того устала, что уж не знала, куда спрятать глаза.       В величавой тишине пообедали отменным крупником. По всей избе валялся сор, обыкновенно остающийся после громадных сборов, в сенях лежала груда тюков. Из угла в угол прохаживались Доминикова, Ягна и Шимек, с равно острыми восторгом и стыдом ощущавший, как плывет в его рачительные руки вся семейная земля. Все ждали возвращения Енджика, убегшего за Юзеком.       Ягна через каждые два шага припадала к стенам, лаская пальцами дерево, чувствуя малейшие шероховатости и тонкие струйки ветра, проникающего сквозь щели, поправляла вырезки, горюя, что скотину еще не скоро пригонят с пастбища и что с телкой своей она проститься так и не сможет.       Мысли ее потом обратились к остающимся, и Ягне страсть как захотелось делать богатые подарки всем, кто был добр к ней. Благодарность ее разливалась, как озеро после дождя, не ведая границ. Ягустинке она положила оставить свой прекрасный шелковый платок, подаренный Мацеем. Настке ворох нарядов, не уместившиеся в мешок. Юзе бусы, радугу лент и пеструю шерстяную юбку. Витеку целый куль карамелек и совсем новенькую еще шапку. Амброжию — на хорошую рисовую. Пану Яцеку — все вырезки, какие выберет. Все это она аккуратно раскладывала на постели в своей каморке и, подозвав Настку, объясняла кому что достанется.       — А мне что, Ягусь? — с деланным весельем спросил Матеуш, заглядывая сестре через плечо.       Склонив голову набок, Ягна долго-долго смотрела в его открытое лицо и наконец подошла, взяла смуглую, как сухая глина, руку и поднесла к губам.       Оторопели все, и больше других Матеуш, глядевший на обещавшие слезы сведенные брови. Только теперь увидал он, что Ягуся больше была не Ягуся.       — Приезжай, милый. Приезжай, — проговорила она тихо и примирительно.       Ответить Матеуш не успел: Настка тут же заметила в окне Енджика с Юзеком, вокруг них прыгал и лаял Кручек. Не теряя времени Шимек побежал к Борынам, и замершая хата вновь наполнилась волнением, всхлипами, вскриками и вспышками невпопад прорывающегося смеха.       Антек примчался и, бросив мешок во дворе, вошел в избу. Доминикова возвышалась среди преклонивших колена детей и благословляла их на дорогу. Антек тоже пал ниц у входа, и заслышав его, Доминикова со скорбным вздохом перекрестила всех снова.       Снуя, как муравьи, по одному выносили поклажу. Никто уж больше не таился и не прятался, на глазах у всех любопытствующих ходила и Ягна с мешками через плечо. Богатырские силы ее вернулись, и поначалу им снова дивились. Но уже через мгновение на нее скалились, жалели и хулили, правда лишь шепотом, опасаясь потемневших взглядов Шимека, Матеуша и Антека. Енджик же никому в глаза не смотрел, только проворно работал.       С поклажей покончили и ушли прощаться с Доминиковой. Полные смятенного благоговения, к ней подходили по одному, и каждому она что-то строго наказывала. Юзеку — любыми средствами писать тетке, Антеку — покаяться и вести на новой земле новую богоугодную жизнь, Ягне — не забывать, что она гордая хозяйская дочь, Шимеку — скорее проводить их до города и возвращаться с лошадьми, Енджику — беречь сестру.       Енджика не в силах она была от себя отпустить. Так долго держала его лицо в руках, что не только успела прибежать запыхавшаяся Ягустинка, но и Ягна, беззвучно плача в ее обгоревшую шею, сама отдала ей шелковый платок. Антек с Матеушем вышли курить.       На плетне висели щебечущие мальчишки, за ними с ноги на ногу переминались бабы и мужики. Кто-то прибегал, делая вид, что набирает воды в озере, кто-то решительно направлялся к мельнице, но как-то сам собою замирал невдалеке от избы и заложенной повозки.       Воинственные глаза села опаляли, жгли дыры в коже. Антек стоял выпрямившись, расправив одеревенелые плечи, подражая искреннему, казалось, безразличию Матеуша.       Взгляд Антека блуждал по двору через озеро, где Былица играл с детьми, где галдящую птицу гонял Лапа, где Юзька, размашисто болтая косами, спешно мела крыльцо, где сам он родился и вырос. И двор уже казался далеким и наполовину выдуманным, как детские воспоминания.       Матеуш следил за его глазами и сказал потом с сожалением:       — Не спасешь ты ее, брат. Раньше мог, а теперь уж поздно.       — Не уберег, так погибну с ней, — пожал плечом Антек, переводя сосредоточенный взгляд на Матеуша.       Ослабший пыл былого соперничества угас, и порвалась последняя нить, соединявшая их.       — Не суй носа в чужое просо, — пригрозила пальцем Ягустинка, проходившая мимо них в лес за хворостом. — А ты, Антоний, прощай. Для того, кто хочет, нет ничего трудного.       За Ягустинкой на крыльцо стали выходить и остальные с потерянными лицами. Ягна, уже закутанная в дорожную шаль, остановилась, чтобы приложиться к руке матери.       — Не забывайте меня. Не поминайте лихом, — шепотом молила она.       — Господи, спаси и благослови, — с жаром отвечала Доминикова, вкладывая в ладонь дочери еще один, уже одному Богу известно откуда вынутый, кулек с деньгами.       Руки их наконец разомкнулись.       Ветер вздымал юбки и рукава, тек сквозь грудь, унося с собою далеко в поля все, что скопилось в больных, поистертых сердцах.       Антек подсадил Ягну, и Шимек, махнув Настке на прощание, перекрестился и стегнул лошадей. Пришли в движение колеса, повозка, сопровождаемая тремя пешими путниками, дернулась и качаясь поплыла к большой дороге.       Истошно выл Кручек, разочарованные расходились зеваки. Все прошло тихо, скучно. Доминикова тяжело оперлась на дверь, и прослезившаяся было Настка, чтобы занять себя, тут же позвала их с Матеушем ко столу, хотя до ужина было еще далеко. Разговор не шел.