Мои поцелуи как нож тебя режут

Пейзаж природы раскинулся за окнами просторного автомобиля, хвастаясь богатствами своими: домишки редкие, леса густые и солнце, палящее лучами чистыми. Красота, способная любой день хмурый украсить нежными красками блаженства. Да не выходит тревогу смазанную в груди перекрыть. Продюссеры с ума сошли — точно спятили, решаясь подбить своей тирадой ярой всё благоразумие былое. На испытание не одной ехать пришлось, к сожалению великому. Рядом, скрываясь под занавеской задумчивости, Левин восседал. Молчал, Слава Богу, в пальцах чётки перебирая. Но облик его косой сердце скупым мраком сгущал, робея в отражении окна: ангелы с первых рассветный лучей багрянцем паники разум отравляли. Гудели, кричали, что-то донести старались. Плохо выпуск этот закончится. Беду принесёт. Елизавета серые глаза на небо устремила, облака пушистые ресницами обводя. Идея создать на серию одну тандемы из четырёх оставшихся экстрасенсов неплохой могла быть, да неудачно карты легли. Вампиру Саша достался, а ясновидящей крестом на шею Максим упал. Превосходно. Просто чудесно. Как работать вместе, случайно Армагеддон раньше срока не призвав? Суть испытания неизвестна была до сих пор, но все факторы говорили сами за себя — загород путь они держат, значит опять людей спасать из лап проклятий или бесовщины придётся. Судить двух практиков полярных как будут зрители? Кто лучше, кто худше выбирать? Глупости. Женщина тихо вздыхает, пальцы на запястье худощавом сжимая. Браслет из камней драгоценных, подаренный Максимом в жесте примирения, кожу нежную обжигал. Душил. Но с ним спокойнее. Словно икона своеобразная между ниточек чёрных поселилась. — Боишься? — Левин улыбается, заспанный до безобразия. Всем участникам рано проснуться пришлось, дабы к обеду на месте назначения быть, но Лиза не спала давно. В часу четвёртом утра проснулась, молитвы без устали читать принявшись. Неспокойно. Тревожно. Боязно. — А должна? — глаза бездонные от окна не отрываются, сквозь призму стекла на собеседника взирая. Чёрный отблеск ясным был, точно чародей прямо перед ней сидел и тонкие губы кривил мягко, ненавязчиво и нежно. Лев хитрый. Притаился и пакостей не делал с последнего их разговора. Под кожу залезть умудрился, в самые кости пробрался и поселился мыслями навязчивыми. Провидица думать о мужчине чаще стала, понимать его начала и осуждать перестала. Почти перестала. Поговорить хотелось отчего-то — ангелы в груди разузнать причину острого отвержения стремились, спросить про момент переломный желали. Но Лиза прогоняла ношу доблестную долой, напоминала себе о всех невзгодах прошедших, твердила о бесах коварных в янтарных глазах Левина. Им не по пути. Дороги порознь ступают, изумрудным любопытством переплетаясь между строк молитвы. — Мне казалось, с демонами тебе работать ещё не приходилось. Губы алые, усмехаясь, за собой оставили загадочность. Интерес непрошеный к себе притянули, готовые стократно значимость свою увеличить. Как же колдуны эти неродивые в историю адскую влюблены — считают нечисть всякую цепями серебряными к магии привязанной. Глаза нарочно закрывают на правду, избегая возможности признать себя ровней носительницы креста священного. Недооценивает Максим. Защитить хочет, невзирая на поднебесный амулет в медных жилах — Лиза справится. Вынесет любое испытание, лелея мечтой заветной людские сердца к вере пристрастить. Молчит. Гордая. Не станет все карты на стол выкладывать, оставляя спутника в неведении томиться. Кости хрупкие жаром ломать. Женщина наушники надевает, разговор спеша завершить. Избегает опять, но теперь без ненависти искрящейся под ресницами длинными. Холодная. К сидению макушкой прижимается, обнажая шею лебединую под светом нежного солнца и взглядом жадным до смехоты. Пусть голову свою дурную мыслями заполнит — глядишь, перестанет вопросы ненужные задавать.

***

Солнце за тучи густые спряталось, скрыло свет надежды в душном сумраке. Не спастись теперь, лицо хрустальное под ясность неба подставляя. Съёмочная группа, подгоняя двух экстрасенсов к одинокому домику с ветхой крышей, камеры ненавистные включила. Шоу начинается. Максим выпрямляет спину несвойственно для своей походки вальяжной, уверенно скользит по сырой земле — шут, что с него взять. Женщина улыбнуться привычно хотела, ямочками на публику играя, но не вышло ничерта. Неприятно пребывать здесь. С порога духом мёртвым потянуло, морозом, от которого скрутило душу святую. Само царство вечного пожара двери свои открыло, потоками грешными втягивая «подопытных» за собой. — Холодно? — Левин первым в прихожую шагает, взглядом настороженным каждую трещину на стене рассматривает и за плечо своё поглядывает волнительно. Рыжие пряди потемнели будто от копоти невидимой. Тусклыми стали, огонёк живой в глазах серых потеряли. Не любила провидица места, в которых чернушники хороводы за ручку с нечистью водили, а в доме незнакомом запах обряда запретного повис. — Тошно, — губами пересохшими шепчет тихо-тихо, скрывать пытаясь разговор от ушей встревоженных вокруг. Женщина лисой шустрой Максима обходит, незаметно стойкий запах мяты и хвои в лёгкие прокуренные вбирает — парфюм коллеги приятнее сырости будет. Тянуло что-то вглубь, по доскам гнилым ступать бесстрашно заставляло. Новый формат испытания сбивал ласковый голос ангелов под огненной оправой. Сконцентрироваться сложно. Впечатление складывалось, что ведущии их на детский квест привёл: «Найдите то — не знаю что. Там — не знаю где.» Энергия Максима в стенах греха силу свою проявляла, охватывала каждый уголок полуразрушенного здания стрелой грозовой. От него невозможно абстрагироваться. Лиза по комнате уцелевшей плутая беспощадно, искала что-то родное. Тёплое, цепляющее крестик под рубашкой. Плач фантомный где-то поблизости разносится. Кровоточит оно. Зовёт требовательно. Защиты и покоя просит. На подоконнике сломанном иконы спрятались — рамка золотая обгорела от разрушительной силы огня, лики святых и не узнать теперь. Женщина прикасаться к стихии обыденной не смела, лишь взглядом ласковым осматривала, сожаление великое питая. Запутанно, непонятно и сумбурно. Не получается до ангелов любимых достучаться. Молчат они, продолжая в груди тлеть тревогой яростной. Шаг в сторону и вскрик удивления, на губах застывший — не успел сорваться. Только не при свете камер. Нельзя искажать во взгляде зрителей профессионализм свой, дабы контроль в руках замерзших сохранить. Небеса туманные на пол смотрели, в серьёзности страх животный прятали. Штрихи суматошные, кривые скатывались в картину красноречивую по дощечкам — пентаграмма алая, кровь запекшаяся да свечи потухшие, поставленные полукругом. Свежая работа совсем. После трагедии сделанная. — Максим, подойди сюда, пожалуйста, — трогательный голос сам на себя похож не был, низкий и сиплый слегка. Больно. Атмосфера виски сдавливает безжалостно и резко, а на лопатках шрамы нежные от крыльев пылают. Сбежать хотелось. Скрыться в простынях, пряча бледное лицо сквозь пух подушек и запах леса хвойного. Левин быстро комнату пересекает, взволнованно рядом останавливаясь. Петрова по имени родному его не называла никогда, словно боясь заразу подцепить невиданную. Чёртом окликнуть могла, по фамилии или без обращения вовсе. Формальность серьёзным сюрпризом была. Вороньи глаза равнодушно пейзаж дьявольский вкусили, мысленно ошибки ребяческие отмечая:«Не красиво тёмного отца призывали. Напортачили.» Без зазрения совести маг на корточки опускается, загрубевшими пальцами высохшего контура ритуального касается. С учёным интересом, играясь в детектива или следопыта опытного. Совсем о последствиях не думает, больно выделиться на фоне своих конкурентов хочет. — Поговорить с товарищами надо, — руки отряхивает небрежно и жестом чопорным просит подать небольшой багаж свой, грохочущий под тяжестью чернушных атрибутов. — Ты бесов вызывать собрался? — медная бестия недовольно брови хмурит, взглядом одним осуждающим убить готовая. Знала ведь, что всё этим обернётся. Сердце быстрее говором паническим заливается, протестует и долететь до разума желает. Неправильно это. Не должно быть так. Нельзя на месте чертовом бесовщину призывать — хуже будет только. Черноту во мрак кидает он. — Да. Если неприятно, можешь глазки закрыть. «Останови его!» Голос ангела любимого объявился наконец, разрушая тишину грозную в сознании. Но место окаянное влияние своё оказывается на светлость рассудка — дурманит, заставляя позабыть истинную натуру. «И не подумаю. Пусть творит, что вздумается. Пожалеет потом. » Елизавета отходит в сторону, руки на груди скрещивает и выжидает. До Левина достучаться сложнее, чем до пьяницы безумного на улице. Черт своенравный. Лишь демонов своих чудных слушать привык, отрицая праведное звучание Господа в голове. Зачем же на путь неверный свернул? Кому доказать свою силу старается? Кудрявая россыпь лицо задумчивое прикрывает, пряча от камер глаза закрытые — перекреститься Петрова не забыла. Молится, вслушиваясь в раскаты приближающейся нечисти. Духота комнату заполняет, слишком грязно и пошло. Окно, настежь открытое, не поможет. От запаха пепла и пороха избавит лишь вера в светлое начало, бессильны тут людские почести. Что-то мимо проскользнуло быстро, стороной обошла оболочка невидимая ясновидящую. Испугалось задеть священный купол, сотканный из уст крещённых. К Левину прибежало, около мага ошиваться стало соколом плотоядным, выжидая удачной возможности подселение устроить. С демонами нельзя в игры играть. Опасно это. Любой неверный шаг душу на муки адские обречёт, да так, что вовеки не выгонишь силу мертвенную. — Резвый какой попался, — сквозь зубы шипит маг, ошибку совершая роковую — даёт бесу внутрь души пробраться, позволяет по венам темнотой густой разлиться и гореть. Елизавета чувствовала, как робеют губы с каждой секундой негласного наблюдения. Сорваться с места хотелось, но ноги к полу намертво приросли. «Почему проигнорировала? Гордая? Отказалась помочь?» Максим молчит слишком долго, не открывая глаз янтарных. Что-то происходит. Ужасное. Петрова сердцем понимала, саму себя проклиная за ребяческие потехи. К чёрту обиды незаживающие, упрямство безбожное и собственное отрицание появляющейся симпатии. Женщина медленно приближается к чародею, чье тело куклой тряпичной на полу холодном осело. Не двигается, головой поникший. Дышит редко. «Подними глаза, пожалуйста. » — Подчиняться не хочет, — голос Левина услышать сложно было, мужчине горло перекрыли, душили отчаянно. Тот виду не подавал, лишь пальцами дрожащими в свои чётки вцепился, словно те спасти его могли из омута проклятого. — Прогони его, закройся, — Лиза камер не видела больше за спиной своей, не слышала шёпота тревожного ведущих и людей, перед которыми представление глупое играло. Опасности они не понимали совсем. Просто пришли спектакль посмотреть и потешить скептицизм глухой. Провидица совладать с чувствами старалась, в голове молитву по слогам прокручивая. Не помогало. Шок каждую клеточку сознания сковал, негодяй проклятый. Привкус отчаяния на языке крутится, извергая былую ненависть к колдуны — он погибает резко, изнутри разлагается прямо перед взором небесным. Поздно опомнилась. Поздно веру свою в руки взяла. — Не уходит, — Максим сильнее под ношей невидимой прогибается, хмурится от фантомной боли и дрожит неуловимо. Кровью по губам тонким истекает. Греховной, густой, знакомой до озноба в плечах. Тьма сгущается, взгляду человеческому невиданная, всё быстрее и хлеще — куполом охватывает оболочку телесную, навсегда в свои цепи забрать стремится. Душу сгубит мрак. «Спасай» Онемение проходит, стуком глухим стены обдавая. Елизавета, наплевав на брюки белые и пентаграмму багряную, колени клонит и садится около недруга душевного. Холодными пальцами скулы покрасневшие обхватывает, приподнимает голову и старается в глаза заглянуть. Ей контакт нужен. Необходим во имя спасения. Во имя будущего светлого. — Максим, посмотри на меня, — трясёт мужчину легонько, голосом нежным к себе зазывая. Из лап звериных вырвать пытается. Упала ей на спину ответственность огромная, в который раз крылья сломанные тревожа судьбоносным тайфуном. Никто из зевак заинтересованных здесь помочь Левину не мог — в её руках жизнь его. За святость перед ней в долгу будет. — Открой глаза, прошу тебя. И слушается он, боль преодолевая да тягость демонического шёпота в голове. Янтари на лице пеплом догорают, свет в них исчезает поспешно, забирая с собой крупицы жизненные. Вздох. Экзорцизм Лиза проводить не умела, не подворачивалось случая научиться. Но она сил собственных не пожалеет, чтобы магу несносному подарить шанс на победу в этой борьбе жестокой. С груди крест серебряный снимает, дрожащей рукой Левину через голову накидывает и ладонями к груди тяжёлой прижимается. Тихо-тихо губами побледневшими молитвы читает: не разбирает слов, всё подряд говорит. Каждую из огромного списка в своей голове. Ангелов зовёт на помощь, чувствуя их пëрышки на лопатках. Они невесомо лелеют, поглаживают и успокаивают панику: «Мы здесь. Мы поможем.» В этот день она заново родиться готова, отрекаясь от оболочки людской. Кровь в венах от напряжения стынет и пространство духовное прорезает, отдавая весомую часть энергии колдуну. Пусть забирает, не жалко ей. Только бы выжил. Вернулся к ней. Жар спадает постепенно и уходит нехотя в проход дверной, с собой прихватывая шаткий покой. Максим моргает часто, пытается выбросить из головы остатки неприятного наваждения. Впервые за всю его практику случай такой коварный произошёл, не до смеха теперь совсем. Как демон, прирученный служить покорно жаждой своей, ослушаться посмел? Погубить хотел на глазах у всех. Осквернить прямо перед ангелом его сокровенным. Женщина в бок отшатнулась неловко, стараясь равновесие удержать одной рукой. Взгляд туманный совсем, а тело свинцом тяжким наполнилось. К земле приковать стремится, дабы проспать до наступления следующего дня. — Всё хорошо? — Елизавета сфокусироваться пытается на взъерошенном сопернике, улавливая лишь очертания слабые его силуэта. В собственных висках гул протяжный стоит, заглушающий обеспокоенный лепет ведущего. Врача вызывать собираются, но не нужен он. Теперь не нужен. Петрова — добродетель во плоти — о себе избитой не думает совсем, чем восхищение заслуживает в глазах ворона уставшего. — Если не учесть, что я душу «Господу» едва не отдал, то всё великолепно. Шутит, значит жить будет. Только Лиза смеяться не может совершенно. С болью эмоциональной борется, сомнениями скованная. Её сердце на тропу нехорошую свернуло в день роковой — оно, глупое и любящее, открыло двери для чёрного колдуна. Палаток белый из кармана пыльных брюк доставая, провидица жестом мягким кровь над губой Максиму вытирает. Осторожно, рукой дрожащей. Хмурит брови, напоминая со стороны лиса обиженного — неужели научить не смогла настырного уважению к небесам? Безнадёжен. Но в этом своя прелесть есть. — Крест не снимай пару дней. Так лучше будет. «Мне спокойнее»

***

Сигарета тлеет между пальцами, пеплом задумчивым омрачая зелень под ногами. Одиноко. Холодно. Луны свет не греет совсем под занавесой тьмы душевной. Елизавета спасла жизнь, но виноватой чувствует себя — она внутри погибает, изменяет принципам своим и обрекает верное сердце на глубокие муки. За что ей небеса испытание любовное послали? Зачем на тропу судьбы честной человека без веры привели? Она никогда и мысли грешной в голову пускать не смела. Кольцо на пальце оберегала нежными поцелуями и улыбкой ясной. Но сейчас золотистый металл хуже пламени тщеславного обжигает. Боль раскалённую под кожу пускает. Проклинает её. Сон вторую ночь не приходил — повезёт, если пару часов между съёмками удастся подремать в номере отеля. Стоит глаза прикрыть, и образ демонический предстанет в тот же миг. Душит он её. Обнимает руками могучими и к тяжёлой груди прижимает. Волосы устами грязными лелеет. А тело собственное противиться не спешит, взаимностью отвечая, приближается к огню посмертному. Лиза приговор себе подписала рукой небрежной. Влюбилась дура наивная. «Нельзя тебе. Поздно метаться. Семья дома ждёт.» Только сердце глупое не слушает отчаянный зов разума православного, игнорирует его и острым колом добивает хозяйку свою. С ума сойдёт очень скоро от страстей нежданных. Провидица на проект пришла, помочь людям желая, спасая их от черноты всеобъемлющей. Не искала она глаз вороньих и хвои аромата. Тот сам нашёлся, ворвался и покой отобрал. Сильнее в рубашку белую кутается, влажным взглядом лаская девственное небо. Сегодня оно особенно чистое. Нет облаков мохнатых или самолётов — гладь чудотворная, звёздными кристаллами усыпанная. «Спаси меня, пожалуйста.» «От чувств спасения нет.» — Ты за день пол пачки выкурила уже, — Елизавете и оглядываться не надо, чтобы понять, кто зверем хищным к ней сзади подобрался. Левин рядом встаёт, жадно дым табачный в лёгкие вбирает. Спокойный. Ведёт себя непринуждённо, словно совершенно не пытает разум чужой аурой своей. А женщина дрожь в голосе проглатывает, невольно роняя окурок на землю. Пальцы от внутривенного испуга не удержали. Избегала его все эти дни, пресекала любые попытки поговорить. На расстоянии держала, только зря всё. Судьба сводит их настырно, не уймется никак. — Считаешь за мной? Улыбается остро Максим над серьёзностью бестии — холод с её стороны привычным стал. Но смириться не мог он. Хотел страстно к себе расположить. Добиться своего, завоевать и отбить с рук чужих. Знает ведь, что его партия худшей для ангела была. Страдать святая будет, свою слабость проклиная. Маг же эгоизмом давно пророс. Насквозь и бесповоротно. Голову, бесами забитую, на плаху положил перед медными кудряшками. — Я поблагодарить хотел, — Левин опускает взгляд вниз, перебирая все заранее приготовленные слова. Ничего вспомнить не может, один лишь вид ясновидящей выбил из груди способность внятно говорить. Речи лишила она. Теряется чародей, в мальчика шкодного вновь превращаясь. Мысль томительную гоняет по кругу:«Почему я тебя раньше не встретил?». Когтями злобными по спине скребет, вымещает дань несправедливости в стакан коньяка гранёного. Упустил ворон шанс счастье в личной жизни обрести. — Ты меня спасла. Сам не знаю, что бы делала без твоей поддержки. «Помер давно» Елизавета молчит — слезы на глазах говорить мешают. Она давно решила всё. Поняла, что слаба. Не сможет и дальше позицию нейтралитета держать, в стороне стоять, боясь лишний раз кожей соприкоснуться. Невыносимо это. Грех ей в спину дышит отчаянно, обжигает сознание и подталкивает в объятия кощунства великого. Никогда себя не простит. Умрёт с отрубленным нимбом, с виной болезненной и проклятием на устах. Силу свою отдав в попытках Максима из лап смерти спасти, Петрова гордости лишилась. Поворачивается к нему лицом, с мольбой негласной взирая. Плачет. Хрусталь по щекам бледным стекает, в ступор мужчину вводя. Тот обнять мечтает. Успокоить разрывающийся вой благородной души, но понять не может истока терзаний. Для него грех — относительное понятие. Творить хаос любит, нарушать границы и законы обожает. Он другой заповедью писан. Служить иначе привык. Лиза — купол храма блаженного. Богом миру дана. Правильная, целомудренная и хрупкая. С ней он не может бесов у руля ставить. Не позволит им ангелу навредить. На шее крест висит по-прежнему. Всё тот же, который праведной рукой закинут был. Не снимает. Не верит в Бога, но Елизавете нутро своё под охрану оставляет. Женщина сегодня свой оберег в чемодане оставила — постыдилась грудь неверную накрыть цепочкой серебряной. Пусть Господь глаза прикроет. Простит её, оставит на одну единственную ночь без должного присмотра. Шаг и пропасть двери отворила яро. Пальцы тонкие к воротнику кожаному рвутся, притягивая вниз ошеломлённого колдуна. Губы поцелуем обжигающим клеймо закрепили крепко-накрепко. Не отвертеться теперь. Аромат хвои в самую плоть въедается рвано, сильнее подзывает зарыться в желанные объятия и утонуть, раствориться. Ангелам нельзя смотреть. Они простят любую оплошность подчинённой своей, лишь Лиза винить себя до конца жизни не перестанет. Целует жадно, вкладывая в солёное столкновение все невысказанные слова, каждую колкую фразу, обиду и страсть, которая в крови долгое время таилась. Максим не отпустит её. За рубашку шёлковую хватается и трепетно сжимает, чтобы ненароком не улетела погибель его. Ждал так долго, робел, разрушая стены высокие — скалы разногласий, разделяющие их. Рыжие колосья кардамон и корицу на себе несли, нежный и тонкий аромат, который навсегда мужчина в памяти сохранит. Самое ценное. Светлое. И единственное настоящее чудо в его жизни. Если бы только Елизавета могла душой и телом принадлежать ему одному. Он в Бога поверить готов. Каждый день пороги храмов отбивать и молитвы к небесам посылать. На колени встанет, но мечты в голове дурной оставит. Знает — невозможно это. Знает, да отчаянно и искренне желает. — Уведи меня отсюда, пожалуйста, — сквозь смазанный поцелуй шёпот девственный разносится. Едва уловимый, тихий и смущённый до стыдливого багрянца. Слезы высохли росинками по лицу, не оставляя былого оттенка стыда. Лиза назад смотреть не будет, не сейчас. Решимости полна саму себя предать. Пусть всё огнём горит. Взглядом влюблённым осматривая аккуратные черты, Левин сотрёт блеклые следы туши потекшей. Лис хитрый в ловушку попался. Обречённый и смущённый, в сторону отеля поведёт, за плечи всхлипывающие придерживая. Ангел за бесом пойдёт. Добровольно. Она не для него Богом создана. Другому кольцом отдана. Но тело бестии рыжей в объятиях так красиво смотрится. Извивается в агонии удовольствия, ластится и внимания запретного просит. Она — услада, дар и проклятие великое. Максиму не забыть. Он не сможет на других теперь смотреть, став свидетелем томных вздохов и изгибов изящных. Разукрашенные ногти в спину мужскую впиваются, полумесяцем отпечатываясь там. На память оставляет. Своё имя языком по шее рисует. В оглушительной тишине шорох одеяния сравним был с переливом куполов церковных. Громкий, раскатистый и такой уютный. Лиза крылья за спиной чувствует. Не шрамы зудящие, а свободу дурманящую. Забытую давно. Стоны на молитвы похожи, но не Богу направлены они — демону с вороньими глазами посвящены. Он сегодня исповедь и каторгу проводит, касаниями нежными пересчитывая веснушки на бёдрах расставленных. Каждую мелочь запоминает. Понимает, что вечерами одинокими вспоминать будет. Свет глаз заплаканных, шёлк медный и собственное имя, с губ приоткрытых срывающееся. Ангел исчезнет очень скоро. Максим не будет насильно удерживать православное создание рядом с демонами своими. Бога для него не существует, а любовь не бывает вечной. Уходит она под криком рассветным, растворяясь запиской на простынях остывших: «Оставь крестик у себя. Он тебе к лицу.»