où suis - je, qui diable es-tu?..

Люциус не ответил на вопрос девушки — лишь обнял её, притянув ближе, словно укрывая в объятиях звёздное небо, где каждая искра была обещанием, что она не одна. — Ты помнишь своих родителей или наставника? — тихо спросил он, словно шептал тайну, которую знал только ветер и которую боялся спугнуть слишком громким словом. — Не помню, — тихо ответила Маринетт, и её голос был подобен шёпоту листвы в осеннем лесу — тихий, едва уловимый, будто сам воздух старался его сберечь. Люциус не произнёс ни слова. Лишь мысли его метались, как испуганные птицы в клетке, отчаянно бились о невидимые прутья, пытаясь найти ответы на вопросы, которые он не мог задать вслух. Он чувствовал: здесь что‑то не так, будто сам воздух вокруг них был пропитан густой, тягучей тайной, которую не мог разгадать даже полубог. Возможно, именно поэтому он когда‑то отказался от божественной силы — чтобы жить как обычный человек, чтобы научиться понимать эту хрупкую, запутанную человеческую натуру, которая казалась ему лабиринтом без выхода, где каждый поворот вёл в новую неизвестность. Он прислушался к дыханию девушки — ровному, спокойному, словно волны тихо накатывали на берег в безветренную ночь, не тревожа гладь воды. В этом дыхании было что‑то убаюкивающее, будто сама природа шептала: «Всё будет хорошо». — Спишь? — тихо спросил Люциус, почти не надеясь на ответ. Но ответа не последовало. Лишь её дыхание оставалось таким же ровным и спокойным, как шёпот ветра в далёких горах — неуловимым, но постоянным, словно вечная мелодия мира. Тогда Люциус аккуратно уложил девушку рядом с собой, стараясь не разбудить, словно боялся нарушить хрупкую тишину, которая окутала их, как тонкий шёлковый покров. Ему хотелось, чтобы ей было удобно, чтобы она чувствовала себя в безопасности — как цветок в тени дерева, где царит прохлада и покой, и ни один порыв ветра не сможет его потревожить. — Спокойной ночи, — прошептал он, склонившись к её тёмным волосам, мягким, как крылья бабочки, едва касаясь их дыханием. И в этом шёпоте было столько нежности, столько невысказанных слов, что они, казалось, сами собой сложились в безмолвную клятву: «Я буду здесь. Я не дам тебе потеряться».

***

Люциус ещё долго сидел рядом, не решаясь отойти. Он смотрел, как лунный свет ложится на лицо Маринетт тонкими серебристыми штрихами, будто художник осторожно касался холста кистью, стараясь не нарушить хрупкую гармонию сна. В тишине комнаты время будто замедлило свой бег, и даже тени в углах казались не зловещими, а заботливо укрывающими её от тревог. Он осторожно провёл рукой по волосам, словно хотел смахнуть с себя тяжесть невысказанных мыслей, и тихо прошептал: — Прости, что задаю эти вопросы. Просто… мне так важно, чтобы ты вспомнила хоть что-то. Хоть один миг, который согрел бы тебя, как тёплый луч среди холода. Но Маринетт не слышала. Её сон был глубоким, но не спокойным: иногда она чуть хмурилась, будто во сне пыталась ухватить ускользающий образ, а потом снова расслаблялась, доверяя ночи хранить её тайны. Люциусу хотелось верить, что где‑то в глубинах её памяти ещё тлеют искры прошлого — и однажды они вспыхнут ярким пламенем. Он поднялся, стараясь двигаться бесшумно, и подошёл к окну. За стеклом город жил своей жизнью: мерцали огни, ветер перебирал листья на деревьях, а небо было усыпано звёздами, словно кто‑то рассыпал по тёмному бархату горсть драгоценных камней. Люциус оперся о подоконник и прикрыл глаза. Перед внутренним взором тут же всплыли картины: Маринетт смеётся, прикрывая рот ладонью; Маринетт спорит с Катриной, упрямо выставив подбородок; Маринетт стоит на краю обрыва, глядя на бушующее море, и ветер рвёт её волосы. Он помнил всё — каждую мелочь, каждую интонацию. И от этого было ещё больнее. «Почему именно она?» — думал он, сжимая кулаки. «Почему из всех людей в этом мире память решила покинуть именно её?» В коридоре послышались тихие шаги. Люциус обернулся и увидел Катрину. Она остановилась в дверях, приложив палец к губам, показывая, что нужно говорить тише. — Не спится? — спросила она почти беззвучно, будто боялась спугнуть тишину. Люциус покачал головой: — Я просто… не могу оставить её одну. Боюсь, что, когда она проснётся, этот страх снова накроет её с головой. Катрина подошла ближе и положила руку ему на плечо. Её прикосновение было лёгким, но в нём чувствовалась сила, способная удержать на плаву даже в самый сильный шторм. — Ты хороший друг, Люциус, — тихо сказала она. — И для неё это очень важно. Но помни: ты не должен нести эту тяжесть в одиночку. Мы все здесь, чтобы помочь. — Но я чувствую, что упускаю что‑то, — признался он, глядя ей в глаза. — Будто есть какая‑то деталь, крошечная, незаметная, которая могла бы всё объяснить. Может, это связано с тем днём, когда вы с Аргусом ушли в Мир фей… Или с тем, как изменилась её аура после возвращения. Катрина вздохнула, и в этом вздохе прозвучала тяжесть многих прожитых лет и многих неразгаданных тайн. — Возможно, — согласилась она. — Но сейчас главное — не искать виноватых и не гнаться за ответами, которые могут оказаться слишком тяжёлыми. Сейчас главное — дать ей время. Пусть она понемногу привыкает к этому миру, к нам. А память… память вернётся, когда будет готова. Или хотя бы даст нам подсказки. Люциус снова посмотрел на Маринетт. Теперь её лицо было расслабленным, а на губах едва заметно играла лёгкая улыбка — будто во сне она наконец нашла что‑то хорошее, что‑то, за что можно держаться. — Хорошо, — тихо ответил он. — Я буду рядом. Пусть это будет просто «рядом». Без спешки, без давления. Катрина улыбнулась, и её улыбка была похожа на рассвет, который медленно разгоняет ночную тьму. — Вот и правильно. Иногда самое сильное волшебство — это просто быть рядом. Она тихо вышла, оставив дверь приоткрытой — так, чтобы свет из коридора мягко ложился на пол, не давая темноте стать пугающей. Люциус вернулся к кровати и сел на край, не сводя глаз с Маринетт. Он не собирался спать. Ему было достаточно просто сидеть здесь, слушать её ровное дыхание и знать, что в эту ночь она не одна. А где‑то далеко, в глубинах забытых воспоминаний, будто дрогнула тонкая струна — едва слышно, почти неуловимо. И если прислушаться, можно было уловить отголосок чего‑то важного, что ждало своего часа, чтобы вернуться.