Сводная любовь

      Прогулка августовским днём, пасмурная и грустная, давила отовсюду, заставляя лишь томно вздыхать. Тучи, всё темнее и темнее становясь, закрывая ясное небо, будто бы прижимали к земле, как дикий туман, заставляя закрываться капюшоном от внешнего мира, страшного и угнетающего. Несправедливого. Он утаскивал за собой в пучину отчаяния, что была настолько глубока, что, казалось, не имела никакого выхода. Даже маленький просвет, казавшийся надеждой, тут же угасал, теряясь во мгле воспоминаний.              Одинокая капля упала на пушистую кудрявую чёлку, неухоженную и торчащую во все стороны. Затем ещё одна коснулась бледной щеки. Мрачный пустой взгляд обратился к серому небу.              На протяжении нескольких недель смысл жизни, что был в отсутствующем положении, никак не хотел возвращаться к парню, полному уныния и крохотных надежд. «Да сдох он уже наверняка… ик!» — прокручивался в голове пьяный голос, принадлежавший некогда бывшему отчиму. В глазах тех Вару видел скорбь и глубину спитой души — неужели же погиб он? Он, который был дороже всех на свете, красивее в глазах опустошённых, ценнее любой драгоценности или души, который был единственным спасением от навалившихся проблем. Он, рядом с кем было тепло и уютно, радостно и хорошо, кто всегда мог поддержать и помочь. Последний день августа — сущее проклятие, невыносимая боль и праздник покойной души.              День рождения. Подарок таился в закрытой душе, там, где не найдёт никто. Там, где всегда будет спокойно и тихо. Где не должно быть той скорби, что творится сейчас. Где нет ужасного ливня, смывающего зелёную краску с волос.              Нет могилы. Нет сведений о трупе. Нет ничего такого, что могло бы послужить разгадкой потерянного человека. Думалось, конечно, что Пик всё ещё жив — всё указывало на это, однако найти не удавалось его самого. Ни одно сообщение не оказалось прочитано, все звонки недоступны, никто его не видел — на душе было тоскливо, а любовь всё не угасала.              — Пожалуйста… Скажи мне, что ты жив, — не выдерживал он, тихо плача в ладони.              Не хотелось отпускать — хотелось верить и искать.              Внезапно завибрировал телефон. Вару встрепенулся, как будто в первый раз. Не отпускала надежда, что это всё же был он, — нет. Звонила мать, и в голосе её читалось явное беспокойство.              — Варь, вернись домой, пожалуйста, — умоляла она. — На улице холодно, а ты и без зонта ещё. Заболеешь ведь!              — Я не могу… — Он всхлипнул, всё сильнее стараясь не зарыдать. — Не могу, мам!..              — Солнце, послушай, всё будет хорошо. Но подумай о себе хотя бы! Ты простынешь, потом же ведь хуже будет.              — Пускай я лучше сдохну, но увижусь с ним!              Истерика захватывала разум, давя на мозги. Они и так были стёрты всмятку, но это не мешало рыданиям и боли вырываться наружу, не чувствуя никакого сострадания. Почему он плачет? Что же случилось? Никто ещё не спросил. Один лишь Пик мог так ему сказать, поддержать и поговорить. Он был лучшим человеком в его жизни — а теперь… Теперь пропал.              — Вару… — Вызов оборвался. Парень сбросил трубку.              В теле его вершилось невесть что. Было страшно и одиноко, уныло и грустно. От отчаяния и нежелания рыдать на людях Вару свернул в ближайший переулок, где было тише и спокойнее. Скосы навесов прикрывали от дождя, будто защищая.              Пройдя чуть дальше, впереди, прямо за поворотом, послышался шорох, приглушённый барабанящим дождём. Он был тих и мимолётен; парень встал как вкопанный, приготовившись убегать. Вдруг какой маньяк или насильник будет поджидать его за каким-нибудь мусорным баком? Холодный пот стёк по холодному лицу, вперемешку с холодными остатками дождя и холодными ключами, зажатыми в кулаке на случай самообороны. Шорох повторился, и Вару пристально всматривался в подворотню.              Послышался тихий кашель, очень хриплый, а затем и тяжёлое дыхание.              — «Может нужна моя помощь?» — внезапно подумалось ему вместо того, чтобы планировать побег. Ноги сами понесли его вперёд, и даже не оглянувшись, не подумавши о страшном, он с трепетом в груди спросил: — Есть тут кто-нибудь?              В ответ снова кашель, и тихое: «Помогите…»              Вару вмиг помчался туда, чтобы помочь. Голос был слишком ему знаком, чтобы не узнать. И вот, перед глазами он.              Весь чумазый и в синяках, он глядел на парня усталыми смыкающимися янтарными глазами. В них читалась боль и непонимание одновременно — веки медленно смыкались и также медленно размыкались, вгоняя в неясность. Лицо, руки и ноги были покрыты чёткими жуткими синяками, а на щеках застыли слёзы. Нос, по всей видимости ранее кровоточащий, был бледен и слегка опух, будто бы сломан. Фиолетовые волосы спутались в гнездо, некогда красивые и нежные. Судьба как будто плюнула и окунула бедного парня в бездну неизведанности и страданий; на глазах навернулись слёзы.              — Привет… — сумасшедше улыбнувшись, пробормотал Пик, чуть усмехнувшись. — Мой любимый Вару…              Казалось, он был чуть не в себе, ведь начал смеяться так, будто бы с концами сошёл с ума. Плач и смех — это было пугающе и странно, но не отталкивало. Вару рванул в объятия, не веря всему, и расплакался только сильнее.              — Придурок. Ты придурок! — воскликнул он, поглаживая голову, побитую, но им сильно любимую. — Ты где был? Где?! Знаешь, как я волновался?!              Смех быстро стих, и Пик заглянул в заплаканный взгляд. В нём не было тех искр и детской наивности, что преследовали его всегда. Там было пусто. Пусто, непроглядно, но чертовски волнительно.              Пик аккуратно приподнялся, а после и сел. Рассудок тихо и неспешно приходил к нему, постепенно давая ясность и озарение тому, что сейчас происходит. Барабанящий дождь, рваная одежда и Вару. Любимый Вару. Вару, которого он ждал, перед которым хотел бесконечно извиняться, который его обнимал. Обнимал и рыдал, словно потерял и вновь обрёл нечто совершенно важное.              — Варь… — прошептал он. — Вару…              Слова вертелись на языке, но не хотели вырываться с уст, словно это было под строгим запретом. Пересилить себя не получалось, и слёзы, лившиеся рекой у младшего, заставляли приходить в себя и обнимать, успокаивать и шептать:              — Всё хорошо… Я рядом.              Кудрявому долго не хватало этих слов. Ни от матери, ни от кого другого он их не слышал, не хотел слышать. Все они не понимали его проблем, его чувств и эмоций, но он… Лишь он, лишь он мог утешить и помочь. Только он мог осчастливить и понять!              — Обещай мне, — всхлипнул Вару. — Клянись, что больше не уйдёшь! — Обеими руками обхватив холодные щёки, он их гладил, ощущая рядом самое родное.              — Клянусь. Клянусь, больше тебя не брошу. Никогда…              Они сидели недолго, хотя и казалось, что целую вечность. Холод дождя окутывал их, леденя конечности, но тепло между ними, заразительное и мягкое, медленно кружило около. Оба наслаждались, пока могли, едва осознавая реальность. Та была твёрдой и непреклонной, что наконец надавила на разумы обоих. Очнулись они только тогда, когда вновь завибрировал телефон.       — Погоди секунду… — сказал Вару, отвечая на звонок. — Ало?       — Вару! Господи! — слышался голос матери. — Ливень ужасный! Иди домой, быстро! Тебя не дождаться!       — Хорошо, — ответил он так, что слышалось счастье в голосе, — хорошо, мам! Скоро придём!       — Придёте? — Но тот уже сбросил вызов.       — Пик, — проведя в который раз рукой по волосам, обратился младший. — Ты как себя чувствуешь? Идти сможешь?       — Смогу.       Явно радостные, но тщательно скрывающие это, они зашагали в сторону дома. Прежнего дома Пика. Нынешнего дома Вару. Но сейчас этот дом объединял обоих тёплыми воспоминаниями, когда всё было лучше, чем сейчас. «Всё было, есть и будет хорошо», — повторял себе мысленно младший. — «Он поклялся что не оставит меня!»       Наполненный прежними искрами взгляд снова вцепился в гештальт любимого. Он всё так же был красив и смирен, однако чересчур сильно дрожал. А ведь Вару толком-то и не знал, что приключилось с его парнем: откуда все эти дикие увечья, рваная одежда, потерянность и страх — но сейчас этим чужую голову забивать не нужно; слишком многого, наверное, он натерпелся, и теперь особенно боязливо озирается по сторонам. Олимпийка, отогретая кудрявым, легко упала на плечи, скованные плечи. Пика было будто бы не узнать — но помогать до жути приятно.       — Спасибо, — тихо сказал он, улыбнувшись. — Не знаю, что бы я делал, не окажись ты рядом.       — Не беспокойся об этом, ладно? — парень попутно доставал ключи, чтобы открыть подъездную дверь. — Тебе нужно вымыться и отдохнуть, а потом уже вспоминать о случившемся.       — Ты правда так думаешь? — Старший посильнее к себе прижимал ворот олимпийки, стараясь закрыться от холодных капель. Благо, они уже заходили под козырёк, где было тепло и не так сыро.       Вару ничего не ответил, а лишь сильнее потащил парня за собой. Но поднимаясь по лестнице, Пик чуть не свалился — видимо, ещё не до конца придя в себя. Совсем скоро они оказались и в лифте, что как раз остался на первом этаже. Долго ждать не пришлось.       — Знаешь, а я ведь так скучал. — Младший внезапно впился в объятия к старшему, который по приходу в помещение смог хоть немного расслабиться. Руки, за недолгое время исхудавшие, были всё так же любимы и красивы, а глаза, янтарные и спокойные, были нежны и легки.       Лифт поднялся на нужный этаж, и они вышли, не отпуская друг друга. Вару потянулся к звонку на двери, но внезапно остановился.       — Что случилось? — спросил тот, вместе с тем возвращая кофту. — Думаешь, мама меня не впустит?       — Впустит, — тихо ответил кудрявый. — Я просто волнуюсь.       Нажав на звонок, оба принялись ждать. Конечно, дверь открыть было можно и ключами, звенящими в кармане, но что-то внутри так и твердило, что мама должна сразу всё узнать. Должна. И если вдруг она и не впустит «бывшего сына», в чём Вару не был уверен точно, то он успеет убежать вместе с ним, и никто их не остановит. Такой вариант казался легче, лучше и надёжнее. Кончики пальцев заметно дрожали.       Удивительно, однако дверь распахнулась быстро. Обеспокоенная мать, вылетев в лестничный пролёт, поглядела на них.       — Боже, — говорила она. — Дети! — И подхватила ладони обоих в свои.       — Здравствуйте… — как-то отстранённо сказал Пик, отводя взгляд.       — Господи! — всё не унималась она. — Проходите скорее!       Она потащила их в квартиру, не переставая бормотать нечто себе под нос. Парни были мокры, и оба дрожали — это настораживало сильнее обычного, и, спохватившись, женщина спеша ушла, сказав: «Полотенца! Сейчас дам полотенца!» И парни остались наедине, опять. Вару спешно усадил старшего на рядом стоящую банкетку, не боясь её испачкать, мимолётно обнял его и ошарашено уставился на ноги. Они были босыми.       — Ты всё это время шёл так, и не сказал мне? — то ли напугано, то ли удивлённо спросил он, не спеша разуваться.       — А что бы это изменило? — как-то неуютно отрезал Пик, обхватив себя руками и смотря только в пол. Глаза блеснули тихими слезами.       — Чего ты… — Младший опустился на колени, обхватив его внизу. Вдруг почувствовал, как на щеку упала тёплая капля, а затем ещё одна. Затем ещё.       Он никогда не видел, чтобы старший плакал.       — Господи, дети мои! — Женщина забежала, держа в руках два полотенца и спешно раскрывая одно из них. — Пик… Божечки, давай накрою хоть, дрожишь весь. Принести водички? Хочешь пить?       Он лишь тихо кивнул, прикрывая лицо руками. Второе полотенце почти сразу упало на Вару, и тот, присев на банкетку рядом, положил голову парня на своё плечо. Он редко всхлипывал, и тело его пробивало мелкой дрожью. И младший, к сожалению своему, искренне осознавал, что не стоит пытаться его успокоить. Ему нужно выплакаться. Хоть когда-то.       — Вот, Пик, я принесла. — Мама пригнулась, зажимая ладони старшего на стакане. — Попей немного, а потом идите в душ, оба. А то заболеете ещё, пропустите ведь школу.       — Хорошо, мам, — ответил за них обоих младший, после чего сняв с себя мокрое полотенце и повесив его на предплечье. — Пойдём, Пик.       И они отправились в душ. По началу хотели мыться по очереди, но потом, так и не решив, кто пойдёт первым, (оба были уступчивы слишком друг перед другом, что не хотели идти греться первыми, пока не отогреется второй). Были бы они постарше и в другом положении, менее стеснительном, может, и была бы между ними интрижка, однако не сейчас. Не время. Оба были напряжены, рады и напуганы одновременно, и нисколько спокойствия у них не было. Кудрявый лишь помог своему парню распутать колтуны и помыть голову, и прочих касаний, кроме объятий и лёгкого поцелуя, в котором Вару без ведомой на то причины поклялся помочь, у них не было. Вскоре, (к тому времени, когда слёзы перестали течь из глаз) они вышли. А с кухни доносился приятный аромат чего-то мягкого.       Чуть позже младший заметил, насколько сильно выражены синяки на теле Пика. Это пугало сильно, настораживало, но только и притягивало помочь.

***

      Оба лежали на разложенном диване, перенимая тепло друг друга. Как оказалось, у обоих всё же поднялась температура, и теперь они останутся лечиться дома, не задумываясь о школе. Вару аккуратно прижимал к спине своего парня полотенце, в котором лежали замороженные ягоды. Некоторые синяки были совсем свежими и, как говорил тот, полученные во время его побега от дружков отца. А тот был, оказывается, той ещё тёмной лошадкой: быстро спился, и ради получения лёгких денег отдал сына на потеху своим знакомым. Явно было слышно, как Пик умалчивает о некоторых деталях, но давить на него не стали. Мама ясно понимала, как тяжело вспоминать что-то подобное, потому просто обняла и пообещала, что немедленно разберётся со всем этим. А Вару, когда они отправились болеть с температурой на диван, впервые решился на поцелуй в губы, единственный и неумелый. Стеснение брало вверх, и оба остались лежать в обнимку.       — Я тебя люблю… Клянусь любить. — прошептал кудрявый.       — И я… Клянусь больше не оставлять.