цветы

      Порой люди не могут понять, что даже тысячелетний дракон в один прекрасный день только проклюнулся через толстую шершавую скорлупу высиженного матерью яйца и впервые открыл глаза, чтобы узреть то самое небо, под которым он будет летать ещё несколько эльфийских поколений, что когда-то двухсотлетние вампиры были обыкновенными людьми без четырёх точек-шрамов на теле, гуляли под солнцем, обожали — как думается Эндрю — чесночный хлеб, сидели под осинами и читали книги, пели песни, говорили о Боге и о том, как прекрасен мир, и что даже русалки были добрыми и прекрасными девами в лучшую пору своей юности.       Эндрю всего пятнадцать. Так много для ребёнка, так мало для существа, судьба которого может исчисляться несколькими сотнями и тысячами лет. Маме его — не больше семидесяти, летом она собирает в полях ирисы, каждое утро ставит на стол фиолетовый букет и помогает заплести тонкую косу из его непослушных и почти что белых волос. Они множеством семей живут среди людей, лишь иногда приезжая в родные края, где селятся исключительно эльфы, чтобы в дни солнцестояния почтить память предков и предаться воспоминаниям о былой жизни, гуляют в лесах, чтобы вернуть себе чувство единения с природой и раз за разом приковывают к себе чрезмерное внимание людей.       Эндрю — целых пятнадцать! Мама обучает его по эльфийским книгам, а английский приходится с детства зубрить сначала через детские сказки, потом — через речь горожан.       Эндрю пятнадцать. Однажды, помогая разносить целебные травы, в дверях дома немолодого мужчины он слышит скрипку. И влюбляется в человека с таким же, как его мелодии, именем.       Антонио.

***

      Антонио забирает длинные смоляные волосы в низкий хвост, чтобы при игре они не мешали. У него красивый, словно орлиный нос, и он не стесняется задирать его вверх, когда берёт в руки скрипку. У Антонио строгий учитель, который напрочь запрещает Эндрю хотя бы поговорить со своим учеником, и именно поэтому Энди начинает с того, что просто подкладывает ирисы на подоконник распахнутого окна. Знает: Антонио точно увидит.       Игра на чутком одиноком инструменте под стать одинокому музыканту. Он выступает в местных концертных залах, дерзко отказывает встречным девушкам, с долей высокомерия общается со своими собратьями по смычку и носит в качестве бутоньерки миниатюрные фиолетовые цветы. Цветы почти ничем не пахнут, но в моменты, когда их бутоны утыкаются в нос, на лице невольно расцветает скупая улыбка.       Антонио не играет складно. Конский волос в его руках, превращённый в смычок, снуёт из стороны в сторону в легких движениях рук, музыка рывками бросается к вопрошающему, с любого направления ударом под дых и сбиванием с ног, музыка пленит, манит к себе, как неведомая магическая сила, а каждая ошибка ощущается лëгким изъяном безупречности, который только придаёт лëгкое дыхание жизни от творца к творению. Но в готовности посвятить себя музыке на необозримую вечность Антонио сталкивается с проблемой собственной человечности.       Недолговечности.       Антонио семнадцать. И когда он впервые видит под окном молодого — да разве бывают старые? — эльфа с букетом цветов в руках, то даже опускает вниз музыкальный инструмент и надламывает в изумлении брови.       — Ты… эльф? — шёпотом вырывается из его груди восхищение, никому и никогда не подаренное до этого самого момента.       — Я Эндрю, — неловко бросает тогда новоиспечëнный знакомый, передаëт из руки в руку ирисы и зарывается пальцами в заплетённые вперемешку с золотыми нитями волосы.       — Сколько тебе лет?       Эндрю недовольно мотает головой.       — Пятнадцать.       Антонио спустя время тянет:       — Я думал, не существует эльфов моложе ста лет.

***

      Влюбился не в музыку, в которую влюблялись все. Он влюбился в самодовольный образ будущей звезды королевского дома. Матушка сетовала: много времени не с ней, много времени не дома, много времени где-то ещё. Эндрю нервно перебирал полы собственной рубашки, когда поджидал у входа Антонио, распустившего волосы, спрятавшего в карман пиджака одинокий ирис и с восторгом в глазах впитывающего каждый образ нечеловеческого создания.       — Эндрю, завтра у меня выступление. Ты придёшь?       — Приду, — мягкая улыбка блестит на чужом лице на несколько мгновений. — Если получится, позову с собой матушку.       Антонио радостно хватает Энди за руку и ведёт его вглубь городка. Среди всех людей не нашлось никого, кто мог бы расположить к себе так, как это сделал эльф.       Знала бы судьба о собственной неизменчивости. То, что обречено на поражение, рано или поздно потерпит его.

***

      — Я могу дотронуться до неё? — Антонио приседает перед высокой пятнистой оленихой, тычущей мокрым носом в эльфийскую ладонь, и смотрит в её потерянные неразумные глаза.       — Она может не позволить. Животные любят нас за связь с лесом, но люди... — Эндрю собственную дрожь в руках списывает на волнение перед видом свободного животного духа, а незаконченный ответ так и повисает в воздухе.       Рыжеватая морда неловко уворачивается от протянутой руки, Антонио разочарованно морщит нос и всë свое внимание уделяет созданию совсем рядом — под боком — и стоит ему только дотянуться, чтобы нелепо поправить прядь белёсых волос, как там же румянец на точёном лице пятнами захватывает даже кончики острых ушей.       Если бы могла одинокая скрипка петь о любви, Антонио пел бы с ней об Эндрю.       Лес таит в себе сокровенное. Лес таит в себе старый, восьмидесятилетний дуб, в летнем цвету поражающий зеленью и пышностью кроны, в июльской жаре холодом скрывающий игру на контрастах. Антонио — чёрный, как смоль, владеющий оружием-музой, проницательными острыми глазами и носом — птичьим клювом, Эндрю — как на ветру колышущийся лист, полный решимости и погрязший в смятении, с ромашковым букетом в руках, поджавший без того тонкие губы и часто, мелко, сбивчиво бормочущий под нос слова благодарности.       У Эндрю по венам течëт не кровь, а мудрость тысячи тысяч предков, погребённых в святых водах. У Эндрю на спине не шрамы, а узоры корней и ветвей божественного дерева. У Эндрю в глазах отражается лунный свет, озерная гладь и маленький, совсем крошечный секретик. Эндрю влюблëн в человека со смычком из конского волоса в руках. Антонио — это сотни тысяч лиц, похожие на одно, едкая треснувшая кромка февральского льда, выжженное гневом пепелище, участок суши, на котором никогда не бывает спокойствия и который навсегда захвачен надменным огнём. Антонио — противовес божественной эльфийской сущности, скиталец, поражённый, как болезнью, музыкой, и творец, далеко в будущем страждущий искупления и избавления.       Лес сохранит в себе воспоминания.

***

      Эндрю далеко за сто. Дамы на балах просят его поведать истории собственной молодости, и он без утайки расскажет им обо всём, что не коснëтся музыки, скрипки, фиолетовых ирисов и теперь уже двухсотлетнего дуба, где впервые за тогда ещё короткую жизнь его охватило чувство обречённой на скорую смерть человечности. Где Антонио неумело прижимал свои губы к чужим резким движением рук, где окрылённая первая влюблённость перерастала в любовь, где вместе им было суждено провести не один десяток лет. И даже не два.