Я к тебе опять вернусь.

Проснуться.

Спустя некоторое время воодушевлённый наездник обратил своё внимание на меня. Я скромно стоял у заборчика и любовался столь грациозными и гармоничными движениями Сергея. Его грудь часто поднималась, жадно глотая воздух, как будто ещё секунда, и его не останется совсем. Глаза его удивлённо распахнулись, как только он увидел меня стоящим по другую сторону загона. Я был уверен, что именно в этот момент у него перехватило дыхание, так как он, кажется, перестал дышать и замер. Всё это удивление длилось, как показалось, целую вечность, но нет, на самом деле не прошло и пяти минут, как он подал сигнал лошади, и та с лёгкостью и несмиримой яростью перепрыгнула небольшой забор и оказалась около меня. Я видел, как ноздри животного уменьшались и увеличивались, грудь размеренно вздымалась, а она, как я узнал позже, была молодой кобылой, с интересом смотрела на меня, оценивая и даже немного презирая. Ведь такого величественного создания, как эта лошадь, передо мной ещё никогда не стояло. Я  неуверенно сделал шаг назад, чтобы видеть Сергея. Да, я был совершенно прав. Серёжа находился в своей стихии, наедине с животным. Он управлял ею, она была покорна и даже не собиралась оказывать сопротивления. Он приглядывался ко мне, не зная, что сказать и как реагировать на моё внезапное появление, но, кажется, прерывать неловкое молчание не собирался. — Привет, Серёжа, — уверенно пробормотал я, уже смотря в глаза наезднику, а не животному под ним. Он не без удовольствия вскинул брови и ухмыльнулся. — Кирилл, Кирилл Шмид? — скептически оглянул меня и, кажется, фамилию мою саркастично исковеркал. — Угадал. Кирилл, Шмидт, — ответил я ему, поправляя его ошибку. — А  ты, Сергей, Калмыков? — я неверно поставил ударение в его фамилии, тем самым показывая, что готов дать отпор его безграничной иронии. - А ты вырос, стал выше и одеваешься как европеец. Со вкусом, кажется. - Он довольно ухмыльнулся, оглядывая меня с ног до головы. Но взгляд его все так же был... являлся  взглядом свысока. - А еще, глаза твои стали серьезнее, интересно, что тебя так потрепало, друг? - Слово "друг" он выделил особенно ядовито, как будто я был виноват в том, что наша дружба уже не была такой, как раньше. - Сереж, давай начистоту. Ты хотя бы рад меня видеть? - Я с надеждой в голосе взглянул на него снизу. Лошадь нетерпеливо била копытом о землю, пытаясь показать свою скуку. Сергей молчал, но спустя время одернул руки от седла и спрыгнул с кобылы. Подошел вплотную и обнял меня по-дружески, вымещая всю свою скорбь по прошлому, отчаяние своей души. Он действительно был выше меня, как и в юности. Возмужал и выглядел гораздо старше, чем я. Руки его были покрыты незначительными шрамами, ладони были в мозолях от тяжелой работы. Он был весьма специфичным молодым мужчиной, но, как я успел заметить, его любили дети, особенно мальчишки. Их просто не могло не удивлять, как талантливо он управлял лошадьми, вызывая в детских мозгах лишь восторг и любовь к животным. Как только Сергей подошел ко мне, дети разбежались, так как интерес их резко угас. Стояли мы одни, не считая лошади, стоявшей и недовольно фыркающей, и кошки, сидящей на заборе. Сережа был обижен: на меня, на судьбу, на прошлое, на потерянное время. Взгляд его был совершенно погасшим, а я не чувствовал ничего, кроме опустошения в груди. — Я скучал по тебе, — прошептал я ему где-то чуть выше уха, но на самом деле сам себя одёрнул. Скучал я не по нему, а по воспоминаниям юности, в которых был Серёжа, не более. В ответ он лишь хмыкнул. Спустя время мы вместе завели лошадь на ее законное место в ангаре. Он заботливо покормил ее яблоком и погладил по морде. У этой дамы был характер необузданный, но она то ли боялась, то ли уважала дух Сергея, так как с ним вела себя ласково и послушно. — Как ее зовут? — с интересом спросил я у него. — Линда, — прошептал он. — Красавица-девочка, — уже громче проговорил Сережа. Линда действительно была красавицей: эта девочка была совершенно белой, с блондинистого цвета гривой, с коротким, но безумно подчеркивающим ее шикарный вид хвостом. Голубоглазая, в общем, типичная блондинка среди людей, но далеко не глупая! Она явно была любимицей конезавода или как минимум за нее отвалили немало денег. В породах я не разбирался, но в будущем планировал узнать, кем же была эта Линда по родословной. Эта своенравная дама была еще совсем молодой, что играло ей на руку..копыто. - Я планирую выкупить ее у завода, перевезти к себе на участок, познакомить с Кирой. - Воодушевленно проговорил он. - Кто такая Кира? - Удивленно спросил я. - Кобыла, которую я взял еще совсем жеребенком со скотобойни. Малышка должна была вырасти и пойти на мясо. Бесценок цена, но для меня она до сих пор, самое дорогое приобретение. - С ноткой грусти в голосе проговорил Сергей, но тут же улыбнулся и хлопнул меня по плечу. - Ты надолго тут? Я могу познакомить тебя с ней. - Он явно ждал, что я соглашусь. В его глазах блеснул огонек надежды, но тут же погас, теряясь среди беспросветной тьмы. - Я... не  планировал оставаться здесь, - Сережа готов был уже отмахнуться и разочарованно отойти, как вдруг я проговорил: - Но...ради Киры останусь. У тебя можно будет переночевать? - спросил я. Серёжа радостно хлопнул в ладоши и одобрительно кивнул головой. — Я чрезвычайно рад! — И он не лгал, так как, казалось, светился в данный момент всеми фибрами своей души. Нам с Серёжей действительно было что обсудить, вспомнить прошлое, покопаться в настоящем и наконец-то понять значение друг друга в жизни каждого из нас. В детстве были драки, осуждение и непонимание, но так же была безграничная забота и поддержка, которую никогда не оказывал кто-то другой. Я считал, что Сергей был моим братом, пусть у нас были разные родители, разное воспитание, но мы были очень похожи душевно. Я ощущал, когда ему было плохо, а он в ответ помогал мне, не требуя ничего взамен. За годы нашего общения между нами образовалась крепкая связь, красная нить, которая была завязана на моём запястье. Как бы далеко мы ни находились друг от друга, стоило только дёрнуть её, и я знал, что он нуждается во мне. Но общаться перестали мы весьма глупо, просто разошлись в разные стороны. Он внезапно перестал понимать меня, а я его. В начале пытались переписываться по почте, отправляли друг другу письма: я спрашивал о погоде, он спрашивал о работе. Вскоре я перестал отвечать на его сообщения из-за занятости своей личной жизнью и проблем с работой, и он перестал писать. Так и закончилась наша дружба, а жизнь будто и не заметила пропажи, шла дальше, размеренно и спокойно. Как оказалось, он жил совсем недалеко от ипподрома. Мы шли от силы минут пятнадцать-двадцать, к сожалению, я не засекал. Вокруг была лесистая местность, деревья — очень высокие, дышалось легко, и ощущение было такое…успокаивающее и нагнетающее одновременно. Серёжа шёл довольно быстро, я даже иногда не поспевал за его шустрым шагом, но он с пониманием относился к этому и притормаживал. Разговор был обо всём сразу: слишком много вещей, о которых хотелось бы расспросить, узнать, прочувствовать, как жилось каждому из нас всё это время, что изменилось, а что наоборот, осталось по-прежнему. Рядом с ним, плечом к плечу, я вдруг почувствовал резкий прилив сил, уверенности…будто вернул ту частицу себя, которая была потеряна слишком давно.  Наконец, мы остановились напротив невысокого металлического забора зелёного цвета. Из-за него выглядывал небольшой, но весьма ухоженный дом с большой, как оказалось позже, территорией. Проходя внутрь, я обращал внимание на каждую мелкую деталь, фотографировал глазами, обдумывал, как же сейчас живёт Калмыков, а жил он довольно хорошо. Он сразу же повел меня за дом, там оказался небольшой ангар, в котором жила Кира. Кира оказалась вороной кобылой, высокой, статной молодой барышней. Отличалась от Линды буквально всем: например, Кира была спокойна и обдумывала каждый свой шаг, дружелюбна и любила сахар. Линда была ее полной противоположностью, так как любила дерзить чужим и была жесткой ко всем, кроме Сергея, и, на удивление, просто ненавидела сахар! Просила давать ей яблоки. Мне вдруг стало до ужаса интересно лично запечатлеть их знакомство. — Интересно даже, как они уживутся вместе. — Улыбнулся  я, поглаживая Киру по мордочке. — Да как, сначала раздельно поживут, потом привыкнут. Девчонки все покорные, надо лишь немного поуговаривать. — Он явно намекал на реальных женщин. Эти слова почему-то показались мне грубыми, ведь каждая девушка, девочка, женщина, да в принципе не важно, заслуживает уважения к себе, независимо от того, кем она является. Но я постарался заглушить вопль негодования внутри, дабы не разводить ссоры, ведь мы только начали привыкать друг к другу вновь. Сейчас я смотрел на состоявшегося мужчину, казалось, у него нет изъянов. Приятная внешность — высокий рост, практически идеальное телосложение и, конечно же, глубокие глаза, в которых таилась вся скорбь его юности и испорченного детства. Сережа, как казалось на первый взгляд, — непробиваемый танк. Тяжелый на подъем, таящий в глубине своей души все самое сокровенное и страшное. У него действительно были тайны. Тайны, связанные с его семьёй в первую очередь, ведь кто, как ни наши родители, делают из нас личность, вкладывая частицу себя. Они лепят нас из себя, отрывая куски тела, души и вставляют всё это в нас. Делая из меня, тебя, да кого угодно — маленькую, совсем не выделяющуюся, но копию. И Сережа, к сожалению, принял на себя весь удар жестокости своего отца и равнодушие  матери. Учиться он старался не для себя, а для того, чтобы не опозорить свою семью. Дома с ним никто не общался как с человеком, лишь иногда просили приносить дневник, дабы проверить, не скрывает ли сын плохих оценок. Да даже если бы он их получал и скрывал — вероятнее всего,  попал бы под страшный выговор, а иногда и жуткое избиение, после которого Сережа долго отходил. Переносил он все это молча, но я знал и видел, как гаснут его глаза, как он медленно, но верно трещит по швам, разбивается, как самая дорогая и хрупкая стеклянная ваза, рушится, как самые крепкие в мире стены. Все это с грохотом падало на пол, оставляя после себя лишь обиду и ненависть, которую он пронес внутри себя и во взрослую жизнь. Серега старательно все это скрывал, пытался по крайней мере, но я раскусил его сразу же, как только взглянул в его уставшие глаза. Оценить его состояние, я думаю, никто бы не смог. Этот удивительный, как мне тогда казалось, человек совмещал в себе всё и сразу и к чужим относился с презрением. Он ненавидел себя, но все окружающие считали его самовлюбленным. Он боялся людей, боялся осуждения, боялся нервных вздохов в его сторону и вообще был пуглив и заносчив. Любил он только лошадей, в них он души не чаял. Терялся, когда находился с ними наедине, время для него в эти моменты уединения пролетало незаметно,  часы становились минутами, дни — часами. Да, даже работал он с лошадьми, жил с лошадьми, и жизнь его крутилась только вокруг лошадей и детей. Детей он, к слову, не очень любил: они были жестоки, все дети жестоки, пока не начинают нести ответственность за свои поступки. Всех их нужно научить, ткнуть носом и отшлепать, если потребуется. У Серёжи сложилось мнение, что все окружающие люди смеются над ним из-за всего и сразу. Он считал себя каким-то неполноценным, в первую очередь из-за своего отношения к дамам. Он не умел разговаривать с женщинами, не знал, чем их заинтересовать, куда сводить, что показать. Зачастую он просто отмалчивался, а по возможности и вовсе избегал общения с ними. Как бы девушки ни старались обратить его внимание на себя, даже закрывали глаза на его молчаливость, отнекиваясь, мол, главное, что работу любит и не пьёт — остальное  поправимо, он не реагировал. Некоторые даже шептались, что он какой-то не такой, то ли нетрадиционной ориентации, то ли не совсем нормальный. Это его ничуть не задевало, он лишь глубоко ухмылялся, продолжая работать. С родителями общался, но редко. Все из его семьи были против выбора сына, растили-то они, явно не конюха, а выдающегося человека! А тут на тебе, по рукам да ещё и тем же ремнём. Пытались они закрыть глаза на свою ошибку, под именем Серёжа. Ведь была у Серёжи сестра, вот она-то точно станет для семьи Калмыковых глотком свежего воздуха, выходом из ямы, в которую их загнал неудачник сын. Но ведь они даже не пытались подумать о том, что Серёжа просто хотел жить так, как он хочет, из дома сбежал, дабы наконец-то избавиться от избиения и упрёков, да даже скорее не упрёков, а молчаливой ненависти, которая так и читалась в каждом жесте его так называемой семьи. Да, может, он и не был идеальным сыном, не был поводом для гордости своим родителям, но его уважали. Никто бы даже не посмел упрекнуть его в работе, ведь работал он просто идеально, а это было главным качеством для каждого в стране. Его могли лишь ставить в пример как уважаемого работника завода, лучшего из лучших. Да, сейчас передо мной стоял Калмыков, но не тот, которого я знал в детстве, а тщательно скрытый за тысячей масок мужчина, который, как казалось, в данный момент не смог бы открыться даже мне. И это, конечно же, меня расстраивало: доверия не было совсем, а я даже не пытался его выстроить. Я был слаб для этого, меня и так достаточно потрепало за всё это время. Мне было жаль Серёжу, было жаль, что всё так сложилось, но я не Господь Бог, чтобы по щелчку пальцев всё изменить, починить и заклеить. Я такой же человек, я так же боялся осуждения, боялся быть униженным или сделать неверный шаг. В моих руках находились порядок, покой, послушание и закон, и я вершил правосудие, но не исправлял судьбы, я мог лишь испортить и доломать, но не исправить. И это не было моей виной, я не был виновен в убийствах, не был виновен ни в воровстве, ни в обмане, но глубоко в душе винил себя за всё, чего не смог предотвратить. И сейчас, в моей голове рушились стены, границы и мораль. Я видел перед собой сломленного и униженного, и мне было больно, так же больно, как и ему было  когда-то. Что я мог сделать, чтобы ему стало легче? Да в общем-то совсем ничего, я был слабым, ничтожным,  был пешкой в руках правительства, такой же пешкой, как и все живущие со мной на одной планете, и что же мы могли сделать друг для друга? Что бы стало хотя бы немного лучше? Как минимум, перестать грабить, убивать, насиловать — Господи, просто перестать ненавидеть друг друга. Ведь есть так много способов, как помочь друг другу, но мы всё портим, ломаем и продолжаем ненавидеть всё вокруг, издеваясь не только над собой, но и над окружающими. Люди по своей природе эгоистичны, каждый ищет свою выгоду, и я не вправе их осуждать, а лишь подтолкнуть и намекнуть, что они неправы, в глубине души ой как неправы. И они поймут, поймут, когда будет слишком поздно, но это их путь — они  должны пройти его без подсказок. — Чего-то ты резко замолчал. Помрачнел даже, задумался, что ли? — с  интересом спросил Серёжа, любопытно разглядывая меня. — Да...задумался, извини. — Я нелепо улыбнулся, ведь только сейчас понял, что всё это время смотрел на него с нескрываемой досадой и жалостью, но, возможно, он этого не заметил, на что я очень надеялся. Он понимающе кивнул, как-то слишком нежно осмотрел меня с нескрываемым спокойствием и пошёл в сторону входа в дом. Я сперва немного опешил, но рванул за ним, дабы не потерять его из виду. Как будто мне это всё снится, будто он в любой момент может испариться, исчезнуть, и я его больше никогда не увижу, не смогу дотронуться, как будто он останется лишь в моих воспоминаниях, и никто никогда не будет о нём знать или помнить. Заходя в дом, я подметил, что он носил большие ботинки, около 45 или 47 точно. Шил их на заказ, так как вся обувь была сделана из натуральной кожи и явно стоила недешево. Интересные факты о его жизни будоражили меня, было интересно узнавать что-то новое о старом друге, в первую очередь — о  том, как может поменяться человек со временем. К слову, в доме было достаточно уютно — не сказать, что идеальный порядок, но всё стояло на своих местах и совсем не бросалось в глаза. Чувствовалась гармония во всём. А я, как человек, который любит замечать мелкие детали, даже не нашёл, к чему бы мог придраться. Я повесил куртку на крючок, Серёга скрылся где-то на втором этаже и чем-то там упорно гремел. Я же пытался бесшумно рассмотреть как можно больше деталей, тут же обдумывая, откуда он мог заработать деньги на такой шикарный по тем меркам дом? Но это я планировал спросить у него лично, как только он спустится. Вид из окна на кухне открывал прекрасный живописный пейзаж: зелёные хвойные деревья раскачивались на ветру, я был готов поклясться, что слышу их тихий и жалобный скрип. Чуть дальше расположена лесополоса, а там уже и до Москвы рукой подать. Я услышал, как Серёжа спустился и уже стоял позади меня, но не мог оторваться от красоты природы, пока он не окликнул меня. — Кхм...красиво, да? — неуверенно спросил он. Когда я обернулся, Калмыков стоял, опершись плечом на дверной косяк, сложив руки на груди, и задумчиво меня разглядывал. — Откуда такой дом, с такой впечатляющей территорией? Неужели выслуга лет? — с сарказмом спросил я, но интерес сжирал меня изнутри. Я даже немного завидовал и подумывал, когда же в своей жизни свернул не туда. Он улыбнулся. Улыбнулся настолько искренне, насколько только мог. И подошел ближе, выдвигая стул из под стола, поспешно садясь на него. — Я знал, что ты спросишь. Вы, милиционеры, все думаете, что обычные работяги по любому воруют у государства! — Он не осуждал, а шутил, дабы не обидеть меня. — Но нет, я открою тебе тайну. — Он сощурился. — Этот дом достался мне от моего деда. Как же мать бесилась, что этот уважаемый человек написал завещание не на Олю (мою сестру), а на меня, того, кто недостоин так жить. — Он развел руки в разные стороны и рассмеялся. — А как видишь, дед посчитал, что я достоин! — Дальше Серёжа говорил уже более расстроено. — Ты бы видел лицо матери, как же она орала... Окна, кажется, потрескались. — Добавил он и окончательно погрустнел. Я удивлённо стоял напротив него, наклоняясь на столешницу. — Да, удивительная женщина твоя мать. Сколько в ней желчи, она так и плюётся ею, годы ничего не исправили. — С  отчаянием в голосе проговорил я, но, видя, как мрачнеет Серёжа, сменил тему. — Дом  и вправду шикарный, но неужели тебе не скучно жить тут совсем одному? — С  интересом спросил я. — Одному? Да тут целый зоопарк. — И будто в подтверждение его слов, в комнату вбежала кошка, красивая, пушистая и сильно линяющая. Как только она потёрлась об ногу хозяина, на ней сразу же остались клочки шерсти. Я усмехнулся. Он был неисправим, животных и вправду любил больше, чем людей. Но это не было минусом, главное, что он им не вредил,  а это самое важное, что может быть в жизни. Почему я был так в этом уверен? Да потому, что я знал его с детства! Это аргумент. Да, он поменялся, вырос, все мы поменялись и выросли. Но я по-прежнему видел в нём забитого подростка, который когда-то впервые подрался со мной, которому я когда-то разбил нос, да настолько сильно, что он ещё долго не мог остановить кровь. И это не было плохим воспоминанием в данный момент, это было контролем. Я знал, что могу им управлять, знал, на что давить и что сказать, чтобы увидеть на его лице ту или иную реакцию, ведь передо мной сидел всё тот же самый мальчик, который когда-то был настолько мне близок. Время близилось к ночи. Время за разговорами о прошлом пролетело незаметно, мои веки стали тяжелеть, а кофе, выпитый несколько минут назад, совсем не исправлял ситуацию. Всё-таки режим, который формировался годами, дал о себе знать в самый неподходящий момент. — Кажется, ты совсем устал. — Он заботливо забрал кружки со стола и поставил их в раковину. — Я тебя измотал, извини. — С досадой проговорил он. — Спать будешь на втором этаже, там комната свободная, я по соседству в другой, не потеряешься, думаю. — Он повернулся ко мне и ухмыльнулся. — Ванна, туалет на первом, ну ты уже знаешь. Иди ложись, там всё есть. — Как только я начал вставать, он положил мне руку на плечо, будто что-то для себя подмечая. — Спокойной ночи. — Сказал он, отпуская меня на покой. Я прошёл в комнату, которую мне выделили. Сил рассматривать помещение уже не осталось, и я оставил эту затею на следующий день. Я снял кофту и лёг на мягкую кровать, сразу же провалился в глубокий и крепкий сон.