Киноварь

      Признаться честно, если бы не безобразная усмешка Лазурного фонаря, Хуа Чэн, скрепя сердцем, назвал бы его очаровательным. Красивым, он бы даже сказал. Все-таки, трудно называть раздражающего всех и вся Ци Жуна уродливым и мерзким, когда в нем течет какая-то часть крови его дорогого Лянь-гэ. С другой стороны… Ци Жун полностью оправдывал уродливость своей душой. Испорченная, грязная и растоптанная в хлам, она жаждала получить внимание от других. Жаждала, чтобы ее принимали, восхваляли и видели в ней… может, её саму?       Ци Жун был похож на любимого Лянь-гэ: мягким изгибом губ, прямым носом, едва виднеющимися скулами, аккуратным подбородком.       Но только не этими глазами.       Более узкие, со взбешенным и взбаламошенным взглядом, с черными длинными ресницами, опущенными, как у коровы, вниз.       Раздражающее, мелкое, ничтожное бедствие. Во всех смыслах.       — Мерзкий, блудливый пес! — громко выпалил Ци Жун, впиваясь тонкими пальцами в железные прутья темницы. — Да я тебе, сука, последний глаз выколю, блядь злоебучая! Выпусти меня отсюда немедленно!       Сначала он планировал просто убить его, чтобы не мешался под ногами своими по-детски глупыми играми. Но что-то в князе щелкнуло. Темное, опасливое и желающее мстить.       Хуа Чэн тяжело вздохнул, сдерживая собственное бешенство. А после сделал шаг.       Его поступь слышалась тихим стуком подошвы о мелкий щебень, отражающимся от холодных, мертвых стен подземелий. Крики, нескончаемый поток мата и просто ругань не переставали литься ни на секунду. Наверное, только звук собственной поступи оттягивал его от неминуемого. Он слушал только себя. Себя, собственные мысли и успокаивающее пение Лянь-гэ из воспоминаний. Этот недостойный не должен был думать о гэгэ в такой волнительный, отвратительный момент. Но этот недостойный все равно продолжал.       Лянь-гэ накажет его позже. В другой обстановке, с другими намерениями. С другим контекстом. Там не придется думать о раздражающем, незатыкающимся «свирепом».       — Хули ты, блять, вылупился?! Открывай клетку, мразь! Ты мне еще, блядина, в ноги должен был кланяться, паскуда треклятая. Как ты вообще смеешь так обращаться со мной?       Лянь-гэ терпеливый. Хуа Чэн тоже терпеливый; он не стал бы разочаровывать его Высочество из-за какого-то жалкого ублюдка, внешне чересчур удачливо похожим на любимого гэ.       Хуа Чэн мысленно отсчитывал каждый свой шаг.       Пять.       — Что с ебалом, придурок? — оскалился до безумного тошно Ци Жун, оттягивая веко и вытягивая язык, словно ребенок.       Четыре.       — Язык проглотил? Ну так давай мы его тебе достанем! Через разрезанную глотку. Как тебе такая идея, а? — Ци Жун уже сбился на жужжание. Противное, как у москита возле уха. Напуганное, как у мухи в паутине.       Три.       — Что, все-таки решил облагоразумиться и выпустить меня отсюда?! Я было подумал, что ты совсем остался без мозгов, — глумился чересчур искусственно Ци Жун, но князь видел страх. Он чуял его нутром.       Два.       — Гуй тебя через колено! Да скажи же ты хоть что-нибудь, тупорылая ты шлю-...       Один.       Крепко сжавшаяся вокруг хрупкой шеи крупная ладонь перекрыла весь доступ к связкам. Тюремная камера с тихим скрежетом отворила свои двери и впустила монстра. Великое бедствие раскинуло свои тени, а после — вспыхнуло. Токсичной киноварью, заполняющей каждый угол парами ртути. Потуги маленького безобразного бедствия заставили тонко улыбнуться. Но улыбка несла лишь холод.       А Ци Жун правда боялся. Он извивался, честно пытался сбросить или хотя бы покусать руку князя, но добивался лишь одного.       Собственного скулежа.       Выходящий воздух превращался не в цельные звуки и слова, а в собачий скулеж.       — Для начала займемся твоим воспитанием, отродье, — почти ласково протянул князь, пока он с удобством перекладывал Ци Жуна к ледяной, сырой стене камеры. Ступня угрожающе опустилась рядом с пахом. Хуа Чэн мог поклясться, что слышал это позорное сглатывание, что так надеялось быть неуслышанным. Он уступит. На сей раз. — Давно надо было отрезать к чертям твой язык.       Острые когти впились в бледные щеки Лазурного фонаря. Сколько сил стоило ему сдержать трусливый порыв рухнуть на колени? Сколько вообще сил он вкладывает в свою ругань и оскорбления, чтобы вместо них глупо не разрыдаться от страха? Маленькое, глупое бедствие совсем не знало, что следовало бы делать. Хуа Чэн зато знал. Князь покажет, где находится место тупой, нерадивой шавки.       В рот толкнулись пальцы. Ци Жун пытался материться, громко орать и блажить бесконечным дерьмом, но цепкие пальцы настойчиво и крепко удерживали склизкий, раздвоенный язык. В изумрудных глазах мелькнул страх лишь на долю секунды. После послышался только короткий свист и плоть с глухим стуком рухнула на беспощадно грязный пол.       Ци Жун взвыл. И он правда хотел задушить этого тупорылого собирателя, но пока душат здесь только его.       — Я отрежу тебе руки и ноги, если посмеешь дернуться.       Ци Жун внял — пробрало знатно, но не плюнуть ему в ебало кровью он просто не мог. Хуа Чэн тоже не мог не врезать ему в брюхо после такой вопиющей наглости. Лазурный фонарь сопел, захлебывался собственной кровью и уповал на скорейшую регенерацию тела. Князь же нетерпеливо, рвано и быстро сдергивал с него куски испорченного, потемневшего от пыли и грязи ханьфу. И сравнивал.       Лянь-гэ был непревзойденным, идеальным в каждом изгибе своего тела и прекрасного лица.       Ци Жун умер нескладным, угловатым подростком, а его тело навеки осталось таким же. Непривлекательным, худым и слабым.       Был бы у Хуа Чэна шанс все исправить, Ци Жун сдох бы еще в младенчестве.       А пока князь вынужден наслаждаться тем, что было. Издевательством, унижением и долгой-долгой пыткой над несчастным, эгоистичным ублюдком. Он скользил ладонями по едва очерченной талии, по этим худым плечам и узким бедрам. По-мертвецки белой коже. Оценивал, делал честные выводы. Лазурный фонарь был по-своему красив. Но и эту красоту он задушит. Растопчет, как хрупкий цветок.       Когти впивались глубже, всковыривали плоть, толкаясь под нее глубже и глубже. Длинные борозды влеклись по всей спине и бледных бедрах. И только ягодицы оставались нетронуты. До поры, до времени, конечно.       Кто Хуа Чэн такой, чтобы не исполнять собственные желания?       Князь приспустил лишь только брюки.       Нет-нет, дорогой Лянь-гэ. Он никогда не раскрыл бы свое тело перед столь жалким бесом. Ни перед кем бы не раскрыл, лишь только перед своим Высочеством.       Мужчина вжался головкой в сжатое кольцо мышц. Ци Жун орал все громче, и Хуа Чэн подумал, что следовало оторвать ему голову. "Действительно, стоило бы" — едва-едва промелькнуло в мыслях, когда князь толкнулся сквозь преграду. И самому ему больно, но стоило немножко потерпеть. Каждый рваный толчок отдавался болью. Ци Жун срывал голос от разрывающей боли в заднице, а Хуа Чэн чертыхался и надеялся, что его собственная плоть останется в порядке. Кровь была ужасной смазкой. Но видеть, как метался под ним ослабленный, ненавистный Лазурный фонарь, было выше его сил. Член твердел, а обезображенное в ненависти, боли и унижении лицо под ним только подогревало его сильнее.       Из губ бедствия не вырывалось больше ни звука. Хуа Чэн толкался чаще, грубее и глубже, выбивая остатки воздуха из лёгких Ци Жуна. И только в конце остановился.       Вжался. Глубоко. До боли.       Так, что даже яйца начали неметь.       Он излился через силу, будто что-то для себя решив.       Поднявшись с тела изнеможенного бедствия, Хуа Чэн натянул брюки, поправил завязки и опустил руку. Не за тем, чтобы мягко потрепать глупого беса. За тем, чтобы грубо дернуть спутанные и испачканные в пыли волосы. Едва державшийся в сознании Ци Жун боялся поднять взгляд. Такой разбитый, не верящий в случившееся и по-детски обиженный.       Где-то в закромах души князь даже посмеялся. Немного, чтобы потешить самого себя.       — Стоило бы тебя прокатить в мешке по моему городу, но эта идея мне понравилась больше. Я подумаю, что мне с тобой делать, мелкое бедствие, а пока... наслаждайся одиночеством.       И он ушел. Ци Жун лишь подумал, как отвратительна киноварь его глаз. Такая же едкая и смертельная.