Киноварь

      Князь любит своего прекрасного принца. Любит его шелковые волосы; любит его медовые, нежные глаза; любит чудесный изгиб его манящих губ; любит его всего до щемящего в грудине чувства. Лянь-гэ любит рисовать и каллиграфию, но должен любить и его.       Любит ли он его так, как любит его князь?       — Ты для него не больше, чем псинка на привязи, — хохотал Ци Жун с цепью на шее, умудрившись восстановить отрезанный язык. Хуа Чэн знал, что Ци Жун не умел учиться на своих ошибках. Но почему-то искренне хотелось верить в обратное. Слепить из него послушного беса, очередного слугу, оказалось непосильной задачей. Ци Жун был упрям, как его бяогэ. От его очередного убийства князя останавливала только жажда помучить Лазурного фонаря. — В прошлый раз так хотел своего любимого принца, что не выдержал и отыгрался на мне? Я знаю, как я прекрасен. И знаю, что царственный брат никогда тебе не д-...       Послышался громкий вскрик.       Собиратель цветов под кровавым дождем презренно отряхнул руку от парочки капель крови. Младшее бедствие с воем схватился за разбитый нос и запричитал матом с удвоенной силой. Не то, что бы он и до этого был приличным и молчаливым, но сейчас уши сворачивались в трубочку. Хуа Чэн поморщился.       — Заткнись, — лаконично протянул князь, расплываясь в собственном троне. Градоначальник был сегодня не в настроении, об этом шептались даже прислужницы, тайком поглядывающие на происходящий бедлам. — Пока я не вырвал тебе язык во второй раз.       — Мудоеб! — выл Ци Жун, чуть ли не катаясь по полу в приступах боли. Хуа Чэн решил, что тот прибедняется. Хуа Чэн понимал, что он просто разводит хаос в его владениях. Маленький, несносный бес, так жаждущий чужого внимания. Даже от того, кто его воистину сильно ненавидит.       Насколько же Лазурный фонарь был отчаявшимся?       Князь склонился к лежавшему перед ним отродью, схватил его за щеки и приподнял вверх, к себе ближе. Единственный глаз, сверкающий холодом и раздражением, прожигал чужие, изумрудные, в глубине где-то дрожащие от искреннего страха. Он боялся, но хотел внимания. Он ругался, но молчал в закромах души от распирающего ужаса. Жалкое зрелище для одного из великих бедствий.       Но почему-то от одного взгляда на Ци Жуна, он переносился мыслями к совершенно другому человеку. Князь видел в нем Се Ляня. Или, быть может, просто мечтал увидеть вот так, на коленях и с цепью на шее, своего любимого принца? Нет. Конечно, нет. Он не мог быть таким жестоким к своей любви.       — Ты меня бесишь.       Настолько, что князь снова хочет его трахнуть. Маленькая, плешивая шавка.       Наверное, только по этой причине Лазурный фонарь все еще жив и даже при своем языке. Было какое-то... особенное наслаждение от его грязных ругательств и этого ненастоящего разъяренного взгляда.       Хуа Чэн лениво провел кончиком языка по костяшкам. Не до конца стершаяся с кожи кровь демона опалила язык железом и, кажется, горечью. Отвратительная гадость. Но стоит отдать должное — напрягшиеся плечи и застывшая нервная усмешка напротив него позабавили собственное эго. В паху заныло.       Пускай боится. Ци Жун интуитивно уже знал, что следует за этим. А Хуа Чэн и не отрицал.