двойной слепой метод

— Это просто удивительно, — Рубинштейн чопорно сидит за столом из красного дерева, время от времени он поправляет свои «чеховские» очки-пенсне, копошится в многочисленных бумагах и вскидывает брови, отчего на лбу проступают характерные морщинки. — понимаете, Разумовский — уникальный случай. За все мои немалые годы практики это первый пациент, на которого не подействовал гипноз. Гром сидит напротив. С равнодушным сонным прищуром и скрещенными на груди руками. Он давно уже пробежался по медкарте Разумовского и ничему не удивился. Разве что смена цвета радужки навеяла неподдельной жути. — Ну, даже если и так, от меня вы чего хотите? — Вениамин на это приподнимает уголки рта, посмеивается с прикрытыми глазами. — Не-ет, Игорь, вы дослушайте. Самое интересное — он ничего не хочет говорить. Наотрез отказывается. Категорически. Его может трясти, он может биться в припадках, орать — а ничего не скажет. Требует только одного. — Чего же? — Игорь недоумевающе хмурится. — «Приведите Грома» — говорит. «Только ему скажу» — и все тут. — Вы хотите, чтобы я с ним… — Да! — звонко перебивает врач. — Чтобы вы с ним поговорили. Это просто необходимо. Мы теряем время и кучу ценной информации. Можете просить что угодно. Игорь потупляется и с полминуты молчит. Потирает подбородок, в какой-то момент цокает. Остроумно, сука. Для него это предложение чересчур спонтанно, серьезно и непривлекательно. Меньше всего сейчас он хочет видеть Разумовского, но выбирать ему особо-то и не приходится. Его в любом случае, блять, заставят. — Ладно, есть какие-то конкретные вопросы, которые я ему должен задавать? — от косвенного неохотного согласия на лице Рубинштейна вновь проскальзывает подобие усмешки. — Нет, просто ведите себя максимально естественно. Когда Игорь идет по коридору, в нем все кипит. Совершенно не ожидал он встречи с Разумовским, тем более в такой сомнительной обстановке. Для него это коктейль чувств — что-то вроде трепетности при назревающей встрече бывших одноклассников и характерной ненависти, из-за которой все эмоции будут фальшивы. Впрочем, ему не привыкать. Голова забита мыслями из разряда «и чего ему надо», «почему я-то» и «насколько он вообще изменился». Бред. До этого момента Грома вообще не интересовала судьба Разумовского, наплевать как-то было. Но ключевое слово(сочетание), пожалуй, — до этого момента. ….Железная, порабощенная ржавчиной решетка со скрипом отодвигается двумя медбратьями. Потом отворяется дверь. Первым входит Вениамин. Оглядывается по сторонам (будто есть на что), потом заостряет внимание на рисунках и клочках бумаги на полу. Свет приглушен, в «каморке» даже как-то промозгло, чрезмерно тесно. Разумовский сидит скрючившись в углу, лицом к стене. Его периодически подергивает. — Сергей, как вы? — в голосе психиатра чувствуется любезность, какая-то нарочная снисходительность. Пациент оборачивается. — Н-нормально. — К вам пришел гость. Игорь Гром. Вам же говорит о чем-то это имя? — Сережа начинает дергано кивать. — Отлично. — Только…руки развяжите…пожалуйста. — Разумовский разворачивается, умоляюще сводит брови, пытается заглянуть за спину Рубинштейна в надежде увидеть у входа того, кого так долго ждал. Гром тут же подходит, переглядывается с врачом. — Развяжите. — убеждает уже Игорь, успевший услышать просьбу. — Он в любом случае не сбежит, я быстро скручу, если надумает. Рубинштейн майору доверяет — поэтому развязывает. Но с резонным опасением, нерешительно, ведь, «так-то, не положено». — Ладно, я вас оставлю наедине. Сергей, надеюсь, с ним — на последнем местоимении Вениамин делает излишний акцент. — вам говорить будет комфортней. Стоит только двери закрыться, как Разумовский буквально припадает с какой-то одержимостью к ногам Игоря. Он хватает за штанины, утыкается лицом в колени Грома, да так, что сам Гром вздрагивает от страха и неожиданности. Сережа всхлипывает, не отпускает, кажется, он сейчас начнет расцеловывать ноги как какой-нибудь гиматий святому. Жутко. — Сережа, все нормально?…— шокированный «гость» проводит рукой по рыжей кудлатой макушке, старается отстраниться. — Я так рад, что ты….— он не договаривает. Он мнется, опять похлипывает, в горле отвратительный мокротный ком. — И тебе привет. Выглядишь хреново. — Игорь присаживается рядом, долго всматривается в стеклянные воспаленные глаза, которые полны потерянности и неосознанности. — Так…почему ты хотел меня видеть? — Гром переводит взгляд на кисти Разумовского, на искусанную нещадно кутикулу с мелкими красными вкраплениями и заусенцами. — Игорь! — Сережа хватает его за серую футболку, остервенело тянет к себе. — Я так не могу больше…— шепчет он, а после поджимает бескровные губы. Нижняя часть его лица нервозно трясется, уголки иссушенных губ сводит едва заметной судорогой. Он вот-вот ударится в слезы. Мелькает даже какое-то обреченное бешенство в его чертах. — Игорь, пожалуйста…сделай что-нибудь… — Да что?! — срывается Гром и тут же начинает чувствовать вину за это. Разумовский опешивши убирает руки, молча отползает и поджимает к себе ноги. — Прости. Не хотел. Но ты же понимаешь, что я ничего сделать не могу? — выдавливает Игорь. «Не могу» — это еще мягко сказано. Да и с какой стати он вообще как-то помогать должен? Проблем ему явно не нужно, Разумовский — сволочь последняя. Помогать? Не в этой жизни уж точно. — Так, ладно…ты же хотел мне что-то сказать, верно? — Гром пытается перевести тему, отвлечь, но Сережа лишь мотает головой на это. — Я не буду говорить. Нет. — В смысле? Ты шутишь так? Я зря сюда пришел? — Разумовский продолжает мотать. — Я ничего не скажу, Игорь. Я думал, ты последний, кому можно доверять. Но я ошибался. У Грома уже где-то на подкорке сознания вертится мысль просто придушить Разумовского. Он умеет выводить из себя, умеет давить на чувство вины и, черт побери, это пиздец как херово, раз это работает даже с очерствевшим в край Игорем. Удар приходится в мягкую стену. Чуть-чуть выше и левее уха Сережи, который начинает заливаться маниакальным смехом. — Ты придурка из меня делаешь или что?! — Или что. — Отшучиваешься ты, конечно, пиздец гениально. — Мне помощь нужна, Игорь. Просто вытащи меня отсюда. Или они сделают из меня окончательного овоща. Вытащишь — все расскажу. Клянусь! — Знаешь…а я вытащу тебя. Да, точно вытащу… — Правда? — с улыбкой до ушей спрашивает как-то по-детски наивно Сережа. — Ну конечно, Сереженька! — елейная ухмылка Игоря тут же пропадает. — Ты серьезно? Условия он еще мне будет ставить, а не пойти ли тебе к черту, умник? Нахер. Я ухожу. — Нет, Игорь, нет! — уже вопит Разумовский, падая на живот и затем приподнимаясь. — Не бросай меня! Пожалуйста, Игорь! Только не бросай одного! — Да заткнись ты уже. — Гром несколько раз стучит с силой в дверь, после чего выходит с каким-то нескрываемым хладнокровием, даже не оглянувшись напоследок на ревущего раскрасневшегося Разумовского. — И руки ему не забудьте снова завязать! — звучит приглушено за дверью побудительный голос Игоря.