двойной слепой метод

— Я все понимаю, но это уже слишком! — Игорь маячит по кабинету, размашисто жестикулирует и с неприкрытым гневом посматривает порой на Рубинштейна. — Это единственный способ, критикуете — предлагайте. — Да не выдержу я целого месяца с ним! Вы нормальный? В своем уме? Почему я вообще обязан в этом участвовать!? — Игорь, успокойтесь, прошу. Если вы согласитесь — ваши действия будут расценены как помощь делу. Это важно. Вы получите большие деньги, вы это осознаете? — За кого вы меня принимаете… — За единственного человека, который, способен расположить к себе Разумовского, полагаю. — врач хихикает. Маятник часов адски бьет по мозгам. Щелкает, как метроном, раздражает, как капающий неисправный кран. Все тут создано для того, чтобы из равновесия выводить, сто процентов. Оригинальная пытка, что еще сказать. Это становится последней каплей, и черт явно дергает за язык Игоря. — Хорошо! — Гром ударяет ладонью по столу и выдыхает. — Хорошо. Я согласен. Но не более, чем на месяц я беру его к себе. — А на больше и не надо. — Рубинштейн щелкает ручкой. — Сделаем все под видом похищения. — Что? — Вы похищаете Разумовского, — мужчина намеренно берет слово «похищаете» в кавычки. — он ведь ничего не знает, подумает, что вы делаете это по собственному желанию. Начнет вам доверять. Будет благодарить, со временем к вам привыкнет и все расскажет. А потом вы вернете его нам. Схема до чертиков банальна. — Да, банальна… — как завороженный повторяет Гром. — А работа? — Организуем вам отпуск, не проблема, я поговорю. Или скажем, что ваша помощь необходима здесь на определенное время. Крайний случай — больничный. Запросто оформим документы на какую-нибудь ложную операцию. Долго думать не приходится. И дело тут даже не в круглой сумме, не в возможности получить отпуск, а в чем-то явно другом. И Гром не понимает. Что-то совершенно иное сейчас встрепенулось в нем, дало о себе знать каменной тяжестью в области сердца, ноющей жалостью к Сереже в душе. Всеми фибрами сейчас хочется ему сожмуриться, отвернуться и сказать скупое «нет», но это пробудившееся в нем «что-то» оказывается гораздо сильней, стоит только вообразить перед собой измученного Разумовского, в котором уже просто нет жизни. — Договорились. — следует подобие кивка. Игорь поправляет кепку-копполу, и соучастники пожимают друг другу руки.

***

Два дня спустя. Сережа приходит в себя от тупой пульсирующей боли в затылке. Морщится, чувствует кожей лица порывистый промозглый ветер. Он открывает глаза не сразу. Только тогда, когда осознает, что что-то точно не так. Только тогда, когда слышит журчание и плески воды. Перед ним движется небо — темно-синее, отдающее серостью и пурпуром из-за густых сплошных туч. Он вскакивает. — Проснулся наконец. — Игорь сидит напротив, гребет веслами. Он изучающе осматривает шокированного Разумовского, потом переводит взгляд. — Где мы? — Сережа произносит это как-то бегло, рассеянно, с испугом. Он накидывает на плечи плед, больше напоминающий полотенце, которым он был укрыт, пока спал. — Беру свои слова назад…Про то, что не вытащу тебя. Радуйся. Перекантуешься у меня первое время. Сережа с непониманием принимается массировать веки, пытается окончательно проснуться и избавиться от остаточного сна. Он вдыхает жадно мерзлый йодистый воздух, старается вглядеться в чернь Финского залива, в темные бескрайние воды, но видит лишь блики. А впереди только редкие мерцающие огни на берегу. Переносицу противно пощипывает, и парень в какой-то момент звучно хмыкает. Ежится и еще сильнее укутывается. — Замерз? — звучит от Игоря как сомнительная попытка продолжить диалог. Конечно он, сука, замерз. — Есть такое. — Прости, глупо вышло. Но ничего, ты потерпи немного, скоро будем дома. Они молчат. И тишина обоим точно сдавливает черепа тисками. Неприятно. Натянуто. Неловко. Разговор не идет, и выглядит это все как-то до смешного банально. — Игорь… — Чего? — на автомате спрашивает он не отвлекаясь. — Только не возвращай меня обратно, если вдруг передумаешь или посчитаешь, что так лучше. Просто пообещай, что ты не допустишь, чтобы я вернулся туда, хорошо? Гром держит недолгую напряженную паузу. Такую, какую держат обычно, когда задумываются. Он вымучивает из себя ложь, неохотно бросает слово, стыдливо сплевывает его, не смотря в чужие глаза. — Обещаю. Лодка причаливает. Сереже вылезти трудно — Гром помогает. Первые шаги самые тяжелые, и Игорь без единого слова просто фактически подпирает собой грузное обмякшее тело Разумовского. Дальше Сережа вроде привыкает, но слабость в мышцах все еще дает о себе знать частыми спотыканиями и легкими пошатываниями. Благо, он не босой. Чувствовать твердую почву под ногами необычно. Но еще необычнее видеть жилые дома совсем рядом, касаться стволов деревьев и…идти с Игорем. Да, это, пожалуй, самое необычное из всего, что может вообще быть. — А как мы доберемся? У тебя где-то недалеко машина? Или мы пешком? — Сережа как маленький навязчивый ребенок с неуемным огромным любопытством. — Машина, да. — А откуда… — Ты можешь просто молча идти? — Игорь не выдерживает, прерывает. Штампует каждое слово на повышенном тоне; он чертовски раздражен. — Служебная. Взял ненадолго. Все, я ответил на твой вопрос? — Разумовский холодно мычит, как бы выказывая свое разочарованное «да». Небольшой бело-синий форд мчит по автотрассе, рассекая слабый туман. Асфальт мокрый, на улице стоит мерзкая изморось, и в крупных лужах ярко отражается вырвиглазно-желтый свет «мандельштамовских» фонарей. По чуть запотевшим ледяным стеклам стекают мелкими зигзагами капли: устремляются вниз, соединяются, потом снова устремляются вниз. Все какое-то слишком болезненное и хандрящее. Из радио доносится голос диктора. — На этом все! Не пропускайте наше утреннее шоу «Чак и Шуманский» и слушайте радио «Максимум»! Далее в программе Led Zeppelin, Rammstein, Linkin Park, AC/DC и многие другие! Не переключайтесь, с вами был Костя Михайлов, всем спокойной ночи! Звучит знакомый до боли мотив — «Whole Lotta Love» Led Zeppelin, и Игорь начинает отбивать пальцами ритм по рулю. Он беззвучно пропевает каждое слово, наслаждается, при этом не отрывается от дороги. — Любишь Led Zeppelin? — с волнением решает разузнать Разумовский. — Обожаю. Я рос на них. А что? — Да так, просто тебе шансон больше подходит. Ну, знаешь, Круг и все такое. — Сережа уже не в силах сдерживать смех. — Щас вмажу. Да если бы ты знал, сколько у меня было дисков Zeppelin! Все они сейчас должны быть у Прокопенко, наверное. А еще Сантана… — Сантана? Ничего себе. Но погоди, а при чем тут Прокопенко? — черты лица Игоря становятся какими-то чересчур суровыми и угрюмыми. — Я не хочу об этом говорить. Кажется, вся непринужденность разговора стерлась одним только жалким вопросом. Просто исчезла, испарилась, будто и не было ее вовсе, и возникла прежняя неестественность, скованность. Сережа, очевидно, задел что-то очень важное, что-то, что задевать явно запрещено. Он зацепил только что донельзя хлипкую и расстроенную струну, и он это осознает, поэтому ему и становится как-то не по себе. — Прости. — Забей, все нормально. Скоро приедем. Уже из Кронштадта выехали. — действительно, ведь Сережа даже не заметил, как они проехали дамбы. Разумовский расслабляется, зевает. Глядит в окно, подпирает рукой подбородок и вслушивается в мелодию, которую настойчиво перебивает барабанящий по крыше дождь. Игорь прибавляет громкость.