двойной слепой метод

6-7 октября. Когда они приезжают домой, начинается адский ливень с грозами и ураганным ветром. Карнизы шатает, по ним громко и глухо отбивают крупные капли. Иногда небо пронзают разряды молний. — И зачем только мы купили новое зеркало…— с наклоненной набок головой возмущается Сережа, пока Игорь вешает покупку. — Ну, во-первых, не мы, а я, а во-вторых, никто тебя не заставляет в него смотреться. Да и отсутствие зеркала не гарантировало бы твоей безопасности. Сам же сказал, что он тогда просто перед тобой появился. — Да, и то верно… — Так, ладно, давай по бутерброду и на боковую. Дико устал. — Согласен, это все парк! — примечает с наигранной детской важностью зевающий Разумовский. …Чай какой-то приторный. А еще колбаса нарезана уж очень толстыми кусками. Но Сережа не спешит предъявлять, ибо не хочет злить Грома. — Игорь, а у тебя завтра есть дела? — невзначай вбрасывает он. — Есть. И я теперь даже понятия не имею, что мне с тобой делать. Надо будет отойти на несколько часов. — Я справлюсь. — Что? — Я справлюсь, обещаю. — Игорь на это «твердое» обещание сводит брови, недоверчиво буравит Сережу взглядом, недоумевает. — И с чего это вдруг? — Просто. Справлюсь. Справлюсь и все. Ты мне не веришь? — с каким-то удрученным и виноватым видом молвит он. — С каких пор я тебе верить должен? Ты себя совсем не контролируешь. А если ты мне на этот раз окно пробьешь к херам и сиганешь туда? Кто тебя знает? — Хорошо, ты что предлагаешь? — К дивану тебя ремнями привязать и снотворное вколоть. — Не смешно. — Ладно, просто привязать. — Ты, блин, серьезно? — Разумовский негодует, нескрываемо обижается. — Ну не няньку же мне нанимать. — Если ты меня привяжешь — будет еще хуже. Я окажусь абсолютно беззащитным перед ним, и он сможет выносить мне мозги столько, сколько ему будет угодно. И как ему будет угодно. — А, ну че, тогда крутые у тебя способы защиты — зеркала вдребезги разбивать и в обмороки падать. Ничего не скажешь. Спорить с Игорем это как торговаться со смертью — тупо и бесполезно. И Сережа уже готов оставить эту идею, но настойчивость хочется проявить в последний раз. — Ну а чем тогда психушка будет отличаться от моего нынешнего места пребывания? Гром от этого на мгновенье выпадает. — Рот свой поганый сейчас же захлопнул. Не наглей, а. Я не могу в этот раз взять тебя с собой. Все. Тема закрыта, разговор окончен. — Игорь берет две пустые тарелки с крошками и кладет в раковину. — Спать иди, ничего не желаю слышать. — на какой-то грубой и апатичной ноте заканчивает он. Грома действительно задевает эта фраза, даже очень. Наверное потому что он вон из шкуры лезет, чтобы Сережа хотя бы на время забыл о страданиях и едком запахе медикаментов, а в ответ получает хамство и претензии, чуть что не так. Прежняя неприязнь, кажется, возвращается. Хотя….хотя Гром и сам поступает довольно-таки хреново — привязать к себе человека, а в будущем забрать у него «землю из-под ног» нужно еще уметь… У обоих после этой незначительной ссоры остается чертовски неприятный осадок, однако никто из них просить прощения не спешит. Каждый считает, что прав, и эта упертость все портит. Даже «спокойной ночи» звучит так, будто они делают друг другу одолжение.

***

Часы показывают без пятнадцати четыре утра. Стрелки громко и гнетуще тикают. Слышно, как мерно и назойливо капает из крана. Игорь по поверхности стола настукивает какую-то мелодию. Хрипло напевает. Мычит, точно пытается что-то старательно вспомнить….какой-то перебор… Бессонница частенько была для него пыткой — в мозгах всегда творился кавардак, хаос, и ничто не могло его остановить. Сон пропадал совершенно, оставалось лишь желание следить за беглыми полосками света, источником которых была улица. Они бегали по потолку и стенам, и уж это было гораздо занимательнее сна. Ну, как думалось Игорю. Страшно хочется курить. Несмотря на то, что Гром бросил полгода назад, кое-что осталось. Красный классический «винстон» сейчас лежит прямо перед ним. Вот-вот сорвется, ну точно возьмет и закурит, чтобы «успокоиться». …он не курит с кнопками. Терпеть не может тонкие. Никогда не любил, потому что табака в них меньше, а платишь столько же, если не больше. Но он злится, когда быстро выкуривает толстые. Иронично. — Игорь?… — проносится неожиданно чуть дрожащий голос в темноте. Гром устремляет взор на Сережу, который удивленно помаргивает и наблюдает, лежа на животе. — Разбудил? Не хотел, извини. — Да нет, сам проснулся. Кошмары…А ты чего не спишь? — Разумовский встает, набрасывает тонкое одеяло и подходит, присаживается напротив. — Бессонница, наверное. — без какого-то энтузиазма признается Игорь. — Понятно. — Что за кошмары-то? — как бы «невзначай» любопытствует он. — Неважно. — тарантиновский диалог. Самый настоящий. С нотками безразличия и гребаной вины. — Олег…он снился. Был очень зол на меня. Чувствую себя теперь ничтожно. Короче, забей. — парень отмахивается, параллельно морщась. Потом замечает пачку. — Куришь? — Сережа прямолинеен, он без спроса начинает раскручивать упаковку, будто он — ее обладатель. Так простодушно и нагловато… — Не трогай. Да, бывают моменты. Я бросал не раз, но… — Но? — Срываюсь, блин. Что поделать. — Понимаю. Тоже раньше часто курил. Потом бросил. Но хочется, зараза. — Игорь хмылится. — Ладно, Серег, тогда пойдем, покурим? — собеседник лишь кивает. Он не может не согласиться, это что-то из разряда «да или да?», выбирать не приходится, поэтому он просто идет надевать что-нибудь потеплее. …Сережа в пижамных шортах и толстовке. Игорь выглядит не лучше. Смешно, особенно когда лишь одна еле живая лампочка освещает примитивную лестничную клетку и все поблизости. Игорь достает губами сразу две сигареты из пачки — талант, можно сказать. Сережа так точно не умеет. Да у него и руками сейчас плохо бы получилось — дрожат, сука. От холода, от недавнего сна, от волнения. Он зубами берет протянутый фильтр. Нерешительно совсем. Укус противно отдается в резцы и воспаленные десны с жевалками слегка сводит спазмом. Скверно.       Гром наклоняется, пока Разумовский поднимает немного подбородок, чтобы оказаться сигарета к сигарете. Близко. Игорь видит свое отражение в глазах Сережи, и руки почему-то начинают дрожать сильнее. Чиркает кремень зажигалки. У него всего мгновение, чтобы рассмотреть практически родное лицо. Крохотное пламя подсвечивает белую бумагу. На немного вспотевшей коже желтоватые отблески огня выглядят по-своему уютно. Маленькая тень от сигареты закрывает слегка верхнюю губу и ямку над ней. От зажигалки исходит тепло, но под футболку Игорю задувает обжигающе холодный гуляющий ночной сквозняк. Телу морозно, а внутри пожар. Сережа вовсе замирает, забыв вовремя вдохнуть, и, опомнившись, закашливается. Стенки горла точно кошки скребут. Чертов Гром. — Я слишком херово себя повел. Сильно тебя задел? — заявляет он потупившись. — Молодец, Коломбо. Догадливый ты. — язвительно поддразнивает Игорь, стряхивая пепел и выпуская густое облако дыма. И улыбается после этого он так желчно, задумал явно что-то. Он и бровью не поведет, нет, — каждая его мышца и жилка на лице в изобилии содержат чрезвычайно фальшивое, даже пугающее спокойствие. Он будто нарочито пытается вызвать в Сереже безысходную виноватость: так зачастую делает мать с непослушным егозливым ребенком, когда тот не понимает, что натворил. Оппонент не выдерживает. — Ну прости! Правда, прости! Я не думал, что говорю. Сам понимаю, что чушь спизданул. — Разумовский значительно грустнеет. — Да нормально все, ты чего. Я не злюсь на тебя, расслабься. На самом деле Игорь ждал этих слов больше, чем второго пришествия Христа. Он не хотел портить отношения, но при этом очень хотел, чтобы Сережа признал свою вину первым. И он добился своего. — Я рад, правда... Разумовскому же становится значительно легче от того, что его простили. Поэтому он смеется как-то тихо и сдавленно. Прожигает глазами цвета стекломоя или какой-нибудь незамерзайки. Потом замолкает, тушуется, бросает на бетон тлеющую сигарету неожиданно, придавливает кедом с развязанным шнурком. Под ребрами иррационально колет. Это происходит спонтанно. Ни одно землетрясение или цунами так не начинается. В потемках Игорь успевает заметить лишь сменившуюся радужку — она приобретает оттенок какого-то жженного на ложке сахара. Сережа ростом ниже — встает на цыпочки. Теплыми ладонями с присогнутыми худощавыми пальцами он сжимает Грому с силой скулы и порывисто — быстро-быстро — приникает чуть горчащими влажными губами к чужим. Жмурится. На рецепторах — табак, никотиновая вязкость и терпкость, на уме — запах между средним и указательным, желание стать единым целым. Игоря отшатывает слегка назад, он не осознает даже, поэтому сначала «поддается». Внутри себя он ощущает сотни тысяч мелких, кристально-ледяных иголочек, что пронзают со скоростью света каждую его венку, артерию, капилляр насквозь. Так можно и от внутреннего кровоизлияния сдохнуть на месте. Это как геморрагическая лихорадка при эболе — страшно и мерзко, валяешься в луже собственной крови, что течет из ушей, глаз, рта, носа... внутри себя он ощущает тошнотную тянущую боль, гадкий спазматический узел, чрезмерно быстрый, сука, пульс. Губы Сережи тоже горчат. А еще Игорь царапает своей жесткой щетиной ему кожу. Это длится секунд десять, если не пятнадцать, просто Гром в ступоре, честно-честно, но он в итоге отталкивает от себя Разумовского. Даже как-то разгневанно. Сережа сгибается, хватается за лоб, будто только что испытал сильнейшую мигрень. Он постепенно приходит в себя. — Ты адекватный?! — Гром вытирает кулаком область рта. — Я не хотел…— Серый на испуганную лань похож. Загнанную охотником, обреченную на смерть. Норовит убежать, но Игорь хватает за запястье вовремя. — Только вот драму передо мной не разыгрывай. Пошли, дитя кукурузы. Сережа плетется. Ему совестно. Зазорно перед обладателем самых суровых, самых зеленых и непробиваемых…самых любимых… У Олега тоже зеленые. Были. Как норвежский лес или что-то чисто природно-скандинавское, что-то, что не оставляло шанса выжить. У Игоря точно такие же. И вот он ими сейчас смотрит непонимающе, потрошит рентгеновски — он точно в замешательстве. Для Сережи же все — сплошной туман. Сильно и пискляво гудит. Он не воспринимает информацию после своего поступка, не слушает, все смазано как-то. Последнее, что он слышит — «утро вечера мудренее» или что-то такое — короче, бред, слепая надежда, что завтра можно будет все взвешенно и спокойно обсудить. Еще и Игорь обнимает, точно на нервы действует. Успокоить пытается. Гром не осуждает на самом деле — потому что не тупой, потому что знает, чьи это проделки. Но ему все равно пиздецки паскудно от той пидорской подоплеки, которая начинает вырисовываться. …Сережа уже спит, а Игорь никак не угомонится. Следит буквально. Наблюдает. Все кажется ему неправильным. Волосы эти рыжие…взъерошенные…неправильные такие. Их хочется касаться постоянно, трогать, наматывать и зарываться в них пальцами. Хочется их за ухо ему заправлять. И веснушки эти тоже неправильные! Так разбросаны хаотично, а летом их еще больше бывает, ну сто процентов! И они выцветают небось. И плечо это угловатое, которым Сережа немного ведет во сне…тоже неправильное… Да он весь неправильный. Недопустимый. И это чертовски привлекает, это делает его особенным… Злость давно отступила, но от подсознательной борьбы с самим собой почти физически больно. До предательских слез больно. Не должно быть так ведь! Разумовский мерзнет — с отоплением хреново. И Игорь мечется. Хватает с дивана одеяло и кладет обратно, поднимает подушку, мнет в ладонях и кидает на место — глупо пялится на нее. Все не то. Ум за разум заходит…