двойной слепой метод

6 октября. — И…я даже не думал, что образ четырехдневного Лазаря перенесен на Раскольникова! — с блеском в глазенках признается Сережа, следя за проносящимися новостройками Приморского района. — А я говорил — читай Достоевского. Знал же, что тебя затянет. — Разумовский на это ухмыляется. — Слушай, а как тебе идея…подняться на смотровую площадку в Лахта-центре? После того, как погуляем, скажем… — Чего? Она же еще закрыта, никого не пускают, ты о чем? — А у меня свои связи имеются. — Игорь с кокетством подмигивает. — Ты в своем уме?! — чересчур импульсивно и эмоционально произносит радостный Сережа. — Шутишь?! — Гром отрицательно мотает головой. — Пиздануться…конечно! Конечно, давай! Я так давно хотел увидеть город оттуда! — Я и не сомневался. А, и я очень рад, что тебе уже лучше. — Сам рад, что, вроде, отхожу после вчерашнего. — бормочет в каком-то смятении Разумовский. — Кстати, надо будет заехать и купить новое зеркало. Можешь в машине подождать, если вдруг боишься или переживаешь. — Посмотрим. Сережа, безусловно, видел из своего офиса не менее впечатляющий вид на город, но Лахта-центр точно был для него чем-то новым. А новость о том, что он и Игорь будут там совершенно одни так вообще вызвала самый настоящий восторг. Разумовский и сам не знал, откуда в нем это, но он до чертиков любил, когда что-то делали исключительно для него и в честь него. А еще против правил. Они заезжают в Леруа Мерлен рядом с «Сити Моллом». Благо сейчас не час пик, и Пионерская не так уж и сильно кишит народом. Сережа остается ждать в машине — не слишком уж хочется вновь увидеть птицу, а уж тем более маячить среди людей. …авто едет по Богатырскому проспекту, потом уходит влево. Небоскреб все ближе и ближе. На фоне играет что-то вроде «Take A Look Around» Limp Bizkit. А, это и есть «Take A Look Around». — Это типо «Миссия невыполнима»? — в штуку интересуется Разумовский. — Ага, только заместо Тома Круза — я. — в такой же шутливой форме отвечает Гром. — А что, сойдешь. На улице градусов 15°-16° (хоть и ощущается как примерно 11°). Пасмурно. Прохладно. Настолько прохладно, что Сереже пришлось надеть под футболку какой-то теплый бадлон Игоря, а уже сверху кофту на молнии. И это еще теплый октябрь. Игорь же утеплился еще одной футболкой — он вообще к холоду безразличен (чаще всего). В этот вечер пятницы в парке трехсотлетия загруженность средняя. С первыми холодами число желающих погулять у Финского залива резко сокращается, что весьма логично. А ведь осень в парке в самом разгаре. Фонтан еще работает, но отключить его должны будут уже совсем скоро. Игорь и Сережа идут по прямой, к берегу, изредка оглядываясь. На Разумовском медицинская маска — как тот и обещал. …кеды ворошат мокрый скомканный золотистый песок побережья. Захотелось быть рядом с водой, поэтому сели как можно ближе. На старый пододеяльник, который взяли с собой. Сережа снимает маску, начинает диалог первым. — Дышится по-другому, ощущаешь? — с какой-то ребяческой пытливостью спрашивает он. — Это точно. Воздух ледяной, и йод как-будто чувствуется. — А мне кажется — резедой пахнет. — Резедой? Не знаю, не нюхал ее никогда… — Это поправимо. — хмыкает он. — Тут чертовски красиво…Игорь, спасибо, что согласился… — Да мне будто сложно. Скажешь тоже. Я же не в плену тебя держу. — Ну да, наверное. — с робостью и стесненностью подтверждает Сережа. В этот момент оба как-то неестественно смущаются. Сережа оттого, что для него это действительно мало походит на какой-то намеренный страшный плен, а Игорь оттого, что это и есть намеренный, сука, страшный плен по факту, просто он старается этого не выдавать, скрывать максимально и не палить контору. Следуют конфузливые переглядывания. Исковерканные улыбки. Потом Сережа ложится и кладет руки под голову. Он видит назойливо парящих чаек, что специфически между собой переговариваются. За свинцовыми облаками мутно источает свет солнце, как диод ручного дешевого фонаря в клубящемся плотном тумане или как круглая металлическая пластина серебристого цвета. — Знаешь, а когда я сбегал из детдома, частенько прибегал к заливу. Это слишком много значило для меня. — Сережа с легким оттенком ностальгии решает исповедаться. — Правда? Кстати о детдоме, хотел спросить, а ты вообще помнишь хоть как-то своих родителей? — физиономия Разумовского утрачивает прежнюю необремененность и жизнерадостность. Он супится. — Меня отдали в детдом, когда мне было семь. А вернее, забрали органы опеки. — Хочешь поговорить об этом? — Игорь ложится рядом. Вытягивает ноги. — Почему нет? Моя мама последняя алкоголичка. Честно, чувствую себя преданным. Так обидно становится, когда думаю о ней. Я до сих пор помню ее внешность. Помню волнистые каштановые волосы, такой же нос с горбинкой, усеянный веснушками. И пигментными пятнами какими-то. Но она была такая худая, знаешь, как скелет. Такие тонкие и длинные руки. Меня это пугало…А еще меня постоянно пугал запах перегара. Как не зайду на кухню — им все пропитано будто. — Это…реально страшно… — Но что еще хуже…в детском доме каждый второй тыкал в меня пальцем и говорил что-то наподобие «твоя мамаша — алкоголичка конченая». Хотя у самих судьбы были не лучше. Одна фраза врезалась мне в память как сталь. — Какая? — «Твоя мама такая плохая, что ты — ее сын». — после сказанного парень вновь принимает сидячее положение. — Боже, это же надо было придумать… — Да…об этом всем знал только Олег. Теперь еще ты. Я никому не доверяю свое прошлое. Получается, за исключением вас двоих. — Сережа устало приподнимает уголки губ. — Ха, почту за честь. А Олег, он… — Он защищал меня. Так и познакомились. Олег видел, насколько мне плохо, насколько я по-прежнему старался любить мать, и он не хотел с этим мириться. А я верил, что она придет за мной….так верил. Три Новых года подряд я загадывал в письме только одно желание — чтобы мама забрала меня. Пусть и пьяная, пусть ей было на меня все равно, но ведь главное для меня тогда было — чтобы она оказалась со мной. Я хотел зарабатывать большие деньги не только для пожертвований и блага людей…но и чтобы мать меня увидела, заметила, что ли, чтобы за сына стала считать. Сердце Игоря от этих слов точно сжимается до размеров маленькой отсырелой спичечной головки. Он осознает, что перед ним сидит сейчас человек с покалеченной убитой психикой и детством, с кучей комплексов и отнюдь не проработанными травмами. И сменить разговор на более легкий лад уже не вариант. — А получилось-то в итоге? Мама оценила? — с непритворной надеждой стремится разузнать Гром. — Она умерла два года назад. Так и не позвонила, не написала. Ничего. Да и сомневаюсь, что она была бы в восторге от такой сволочи, как я. От моих недавних поступков…Я ужасный сын, с этим глупо спорить. В этот момент внутри Игоря что-то словно падает в бездну. Его будто бросают со всей силы грудью на асфальт. Ему жаль? Он жалеет…Разумовского? Да, жалеет. Дает ли это повод оправдывать его убийства? Определенно нет. Но все мы люди, и все мы нуждаемся в укромном постоянном месте, где нас любят и ждут. У Сережи это был Олег, которого…тоже не стало. — Нет! Это она — ужасная мать. Не смей себя винить. А знаешь, Серег. — Игорь вскакивает. — Ведь что Мармеладов говорил? Самое ужасное же, когда человеку пойти некуда, верно? Ведь нужно, чтобы всякому было куда пойти. — Типо того… — Так вот. С этого момента тебе всегда есть, куда пойти. Всегда, понял? Ты не думай, что тебе мои двери будут закрыты, нет. Я вижу в тебе больше, чем убийцу. Я со всех сторон пытаюсь на тебя смотреть, и поверь, в тебе есть хорошее. Много-много хорошего. — Разумовский нащупывает мелкий камень и швыряет с особой силой вдаль. — Ты…правда так считаешь…? — расспрашивает для пущего убеждения он, как бы не веря. — Да. Считаю. — Сережа расплывается в «предслезной» усмешке, с неожиданностью кидается на шею Игорю и крепко обвивает ее. Он дышит громко и сбивчиво, то ли от готовности истерически захохотать, то ли от готовности адски разреветься. Но что-то его точно сдерживает. — Игорь, для меня правда важно, что ты стараешься видеть во мне человека... — Просто мир сложнее, чем черное и белое. Для Грома в этот миг замирает все, все лишается существования. Прибой перестает шуметь, ветер перестает обдувать, люди прекращают смеяться. Существует только Сережа и его мягкие волосы цвета бронзы, что приятно задевают кожу. Бред. Но Игорь действительно чувствует себя по-другому, совершенно. Что-то ликует в глубине его души, заставляет умиляться. Нигилист влюбляется? Как-то громко звучит. Звучит как очень плохая и дурацкая шутка на первое апреля. Что-то из разряда «колобок повесился». Сережа же впервые за долгое время чувствует рядом с собой что-то слишком родное. Неописуемо близкое. Неспроста ведь он решил Игорю раскрыться. Такое испытывал он до этого только рядом с Олегом… Они заходят в Лахта-центр через черный вход. Им открывает молодой охранник, которого Игорь знает. Он знаком и с генеральным директором охранного предприятия, которое «сторожит» этот объект, поэтому особых проблем не возникает. С Разумовским тоже, потому что его не выдает маска и отросшее каре. — Слушай, а ведь реально же «Миссия невыполнима». — шепотом подмечает Сережа. — Да молчи уже, а. — «а» с особо сильным возмущением произносится. Все белое, в завитках и стекле, точно это — небоскреб далекого будущего. Даже перила и большая часть стен из стекла. В центре первого этажа стоит изящное, полыхающее багром дерево. А люди по сравнению с помещением кажутся жалкими мелкими муравьями. На всем хочется заострить внимание, все хочется запомнить, сфотографировать, чтобы было всегда рядом и не забывалось. Лифт настолько скоростной, что в какой-то момент Сереже даже становится плохо от резкого перепада давления, и его начинает шатать. Но это быстро проходит. — Прошу. — Гром любезничает. Кое-как выходят они из лифта. И тут же Сережа подбегает к огромному окну — каждый шаг дублируется громким раскидистым эхом. Да и каждая фраза тоже отскакивает звонко от стекол и стен. — Игорь, это…. — Ну-у? — самодовольно и горделиво протягивает он. — Хоть что-то то подберешь? Или на ум ничего не приходит? На ум и правда ничего не приходит. Вот прям совсем. Ни одно прилагательное никакого языка не смогло бы описать то, что видит и испытывает сейчас Сережа. — Игорь, Земля круглая….— он говорит это не от глупости, а от очевидного неподдельного изумления. — Нет, блин, квадратная. — Да я только с самолета такое видел, Игорь! Неужели тебя не впечатляет? — Впечатляет. Просто я впечатляюсь по-своему. — Гром скрещивает руки. — Ты так говоришь, как будто на Бурдж-Халифа был и Лахта-центр для тебя хрень полная. Вот никогда тебя в этом не понимал. — Уймись и любуйся. Гром тоже впечатлен, честно! Но не видом…Он впечатлен тем, что исполнил для Сережи крохотную давнюю мечту, осчастливив его хоть как-то. Игорь и сам от этого стал счастливее. И никакой вид с 86-го этажа не заменит ему этой приятной теплоты, что разливается вместе с кровью по всем его сосудам, напоминая крепкий алкоголь. Да, виднеется бесконечный лазурный залив в играющих бликах, да, все как на ладони, да, хрущевки смешались с новыми постройками, да, заметны переплетения мостов и хочется оторвать кусочек облака, подобного сахарной вате, но…но вид светящегося от радости Сережи намного интересней и…красивей. «Красивей» признается Игорем как-то совсем нехотя, через отрицание, но признается… Он решает подойти поближе к Разумовскому. Так, чтобы быть с ним практически плечом к плечу. Сережа это замечает, его щеки наливаются пунцовым. Он глядит на ладонь, небыстро преодолевает нерешительность, однако касается-таки подушечек пальцев Грома. Сережа предчувствует, что тот, скорее всего, вот-вот отдернет руку (как от какого-нибудь кипятка). Но пальцы, на удивление, сплетаются только сильнее. Игорь на этот жест отвечает взаимностью, более того — он вновь расплывается в исковерканной заразительной улыбке.