Руки

- А паспорт-то есть у тебя, браток? – Водитель усмехнулся, глядя на него через зеркало заднего вида. - Есть, - Олег сунул ладонь во внутренний карман и не спеша вынул пистолет, качнул в руке, - Устроит? Водитель добродушно хохотнул, посмотрел на оружие и на мрачного Волкова, снова отвернулся к дороге. - С Сирии? – Он подождал пока Олег ответит, но тот молчал, - Мне попадаются такие как ты пару раз в месяц. Но кто-то довольный рассказывает про свои геройства. А некоторые вот так, как рыбы заморские и с железками. Зовут тебя как? Куда едешь? Воды хочешь? Олег молча смотрел, как дорога скрывается за краем капота, наползает снова, так, что становятся различимы отдельные камешки, и снова скрывается. Солнце жирным лучом ложилось на колени и, не смотря на приоткрытое окно, было жарко. От вонючки, беспорядочно прыгающей на зеркале, болели виски и начинало подташнивать. Он думал, что водила похож на Дон Кихота, тыкающего мечом в льва, потому что Олег может очень легко застрелить его, выбросить тело вместе с оружием в бесконечном капустном поле, мимо которого тянется их тошнотворная дорога, сесть за руль и спокойно гнать машину почти до самого Питера. Луч сместился и стал греть металл пистолета. Рука вспотела, тошнило сильнее, вонючка не просто болталась, а атаковала волнами сладкого ванильного запаха. Олег закрыл глаза, вздохнул: все-таки придется заговорить. - Давай воду. Окно открыть можно? - Неа, сломано, - водитель остановился и всем своим похожим на рыбу телом полез назад, в глубину машины. Замутило еще, на голову мягко навалилась тяжесть, приглушающая звуки, будто бы он сам попал в бутылку с водой, во рту стало горько. Олег щелкнул ручкой двери, высунулся, прислонился виском к раме. В голове шелестел белый шум, не мешающий думать, но давящий на все тело и не позволяющий двигаться. Сквозь его толстый непробиваемый слой Олег услышал копошение сзади. Шум переполз на глаза, и картинка по краям стала черной. - Чего, плохо? – Звуки хорошо различимые, но далекие. Олег почувствовал, как попутчик кладет руку ему на затылок и сжимает волосы. От этого картинка перестала шататься, ощущение вакуума ослабло. Рука исчезла. Везде послышалось копошение и шоркание, потом неровно темнеющую картинку заслонила ладонь, Олег почувствовал мокрое прикосновение к лицу, пробубнил: «Да все нормально», потом снова мокрость, потом его за руку стянули с сидения, и усадили на землю, полили водой голову. Затылок прислонился к железному вонючему краю кузова, и головокружение уменьшилось. Он почувствовал воду на волосах, теплыми струйками поползшую по лицу. Чернота перед глазами исчезла, остался фоновый вакуум, совсем не мешающий, только неприятный. Водитель сидел перед ним на корточках и из-за этой сплющенной позы казался еще тучнее. Смотрел в лицо, без тревоги, но с участием. С загорелых рук в пыль капало. - Лучше? – Он потрогал Олега за щеку двумя пальцами, убрал руку, протянул оставшиеся полбутылки воды. Олег хотел кивнуть, но побоялся, потому что в глубине затылка еще качались куски мира. Вода казалась сладковатой и вкусной. - Угу, - Олег вытер рукавом рот и, правда, почувствовал себя лучше. Даже говорить стало чуть менее неприятно. - Чего раньше не сказал, я б остановился, героический герой. - Вонючку можешь снять? - Ну если тебе станет лучше настолько, что ты перестанешь молчать, то охотно, - Он усмехнулся и сел на дорогу. Падала тень машины, и без гадкого луча, нагревающего одежду было вполне приятно. - Ты когда последний раз ел, а? – Водитель прищурился - Не знаю. Вчера. - На ходу есть сможешь? Олег поморщился. - Блевать буду. - Не будешь. Наоборот. Если нормально себя чувствуешь, залезай. Водитель ушел, а Олег закрыл глаза. Сидеть так было хорошо. Пахло грязью, бензином, листьями, нагретой тканью и резиной. Он будто попал в пространство между мирами: одна жизнь с друзьями, кострами, тесными домиками стоянок, грубым сирийским языком, жидкой кашей, натертыми берцами ногами кончилась, а другая, непонятно и уныло болтающаяся впереди еще не началась. Он не знал, что делать, о чем беспокоиться, что планировать, поэтому мог просто ехать и думать. Первым делом найти Сережу, разнести контору, где его держат, расстрелять каждого, кто подтвердил этот глупый ложный диагноз. А потом что-то. Хлопнула водительская дверь, Олег медленно встал и полез на сиденье. Ванилью пахло слабее, к ней примешивался запах пыли и еды. Водитель разложил под лобовым стеклом картошку на прямоугольном кусочке фольги, три нечищеных яйца, буттерброды, нарезанный огурец в контейнере, открутил крышку большого термоса. - Еда на ходу отменяется, я тоже буду. Не закрывай дверь, пусть проветрится. Я, кстати, Миша. Он протянул Олегу руку, снова с участливой улыбкой. Водитель выглядел старше Волкова, наверное, лет на тридцать. У него было толстое лицо, седина на висках, глубокие морщины и футболка с динозавром. - Олег, - Олег пожал руку и попробовал добродушно улыбнуться. Но, наверное, выглядел слишко замученным. Миша налил в крышку кофе, протянул Олегу. Взял яйцо и стал чистить на землю. - Так куда едешь, Олег? - В Питер. – Он отхлебнул из крышки. Кофе был горячим и горьким. Последний раз Олег пил такой, кажется, дома. Потом варили в очень закопченном кофейнике всякую бурду и пили из стопок, потому что готовить в несколько подходов было лень, а одной порции на всех, конечно, не хватало. А тут целая чашка. Горького и вкусного. - Аааа, хорош. Без документов и бабх, во вторую столицу. - У меня дело там. – Олег хлебал кофе, и почему-то начинал чувствовать себя все в большей безопасности. Тошнота и правда быстро отступала, оказалось, хочется есть. И говорить. И почти хочется жить, если жизнь будет состоять из попутчиков и полей. - Достанешь пистолет, если полезу расспрашивать? – Миша скрестил по-турецки ноги и развернулся на сидении к Олегу. - Друг. – Он взял картошку. Начал медленно жевать. Вот картошки в жизни было много. В Сирии она растет хуже, но они все равно жарили на углях мелкие червивые шарики, а потом ели, не чистя, прямо с черной и горькой коркой. - Ну тогда другое дело. Если есть к кому, можно хоть на край света. - Он в психушке, - Промямлил Олег, активно жуя. - Ух ты, - Попутчик свистнул, - хорошенькие товарищи получаются. А где, знаешь? Волков покачал головой. - Я в новостях видел. Там показывали с дрона, на острове что-то. В лесу. Потом уже из больницы кадры. Где, не сказали. - На острове… стой… - Миша вдруг расширил глаза настолько, что они стали пропорциональны остальному лицу, - ты меня извини пожалуйста, но я надеюсь, это не этот… террорист, ну. - Он, - Олег запихнул в рот остаток картошки, чтоб из попутчика не посыпались вопросы. Но Миша взял себя в руки быстро, сузил глаза, снова блеснул участием. - А как ты собираешься объясняться с ними? - Стрелять. Миша покачал головой и отвернулся. Чтоб налить кофе. Олег, нахмурившись, уставился в окно. На капоте прилипла расплющенная муха, и теперь ее жгло солнце. - Честно говоря, я не знаю, что тебе сказать. У меня брат знакомого работал в полиции, он погиб при взрыве. – Миша говорил медленно, и Олег сильнее сосредоточился на мухе. – Я честно говоря, не представлял, что в чумном докторе может быть что-то человечное, в том числе способность дружить. Олег не стал отвечать. Он тоже не верил, что в чумном докторе есть что-то человечное. В том чумном докторе, который дрался с полицией, смеялся, запрокинув голову, резко и отрывисто говорил для следствия о плане всеспасения. Олег не мог склеить этого персонажа с Сережей, который пугался проявлений злости; всех защищал словами, но говорил тихо и медленно; расстраивался, когда Олег лез драться, но ходил с ним на стрелки, чтоб потом увести домой; осуждал войну, но с предпоследних денег раздобыл Олегу бронежилет, который, надо сказать, спас его от осколочного в грудь и пулевого в живот. Волков почувствовал, что Миша смотрит, нахмурившись, повернулся. Попутчик усмехнулся, глаза улыбались хитро. Олег подумал, что рожа у него, наверное, особо похоронная и нахмурился сильнее. - У меня есть друг, он играет на трубе в оркестре. Отец его психиатр. Иногда мы шарахаем втроем по бутылочке, он рассказывает немного о практике. Так вот, единственная психушка на острове под Питером – говниловка на острове Мюкериккю, - Миша выговаривал название очень старательно, вытягивая губы. - Это как тюрьма: больница, причальчик, три елки и холодное Ладожское.  Туда складывают особо тяжких, лечат не знаю хорошо ли, иногда возят на службы на Валаам, там монахи проводят отчитки типа бесов изгоняют. Кофе хочешь? Олег взял чашку. Он представил чумного доктора, закинутого за решетку больницы и подумал, что это правильно. Пусть сидит за людей: жрет больничную кашу, ходит в смирительной рубашке по камням вокруг больницы, мерзнет под вечным ветром Ладоги. Нельзя, потому что, просто так из прихоти убить кучу народу. Он отхлебнул кофе и закрыл глаза. Сережа поднимает голову, а руки в смирительной рубашке: «Ну зачем ты опять дрался, Олег? Больно? Можно же просто поговорить, оно не стоит того». - Если ты правда решил стрелять, то идея плохая. На берегу полицейский участок якобы на район какой-то там, но на самом деле приглядывать как там у психов. Знаешь, такие места притягивают всякие события, и как ни странно полиция на краю мира нужна довольно часто. Поэтому знаешь что… - Он помолчал немного, с выражением задумчивости рассматривая Олега. – Лучше так: пойди в полицию, отчитайся, что ты такой-то, документы потерял, очень хотел бы увидеть Яна Казлякина (запомни имя, там правда есть такой), тебя переправят. А потом врачу говори максимально честно, что ты да из Сирии, это единственный человек здесь, не видел его сколько-то лет. Очень хочешь увидеть. Ни в коем случае не угрожай, вообще веди себя беззлобно. У тебя лицо умное, думаю, получится. "Больше никого нет". Только Сережа, смотрящий на него под большим глазом врача. "Руками не трогать, кусается". Олег почувствовал, как во рту появляется вкус крови. Раскусал губу. Или еще хуже – чумной доктор с сережеными глазами. Миша свернул пустые пласты фольги, усмехнулся и завел машину. Грузовик затарахтел и, кашляя, покатился дальше. Снова чувство пограничности миров. Бесконечности дороги. Потом будет что-то очень плохое. А сейчас хорошо… - Спи, - Миша включил радио, - если ты согласен на такую сделку, ты рулишь ночью хотя бы часа четыре, а я отдохну. Олег решил, что надо не спать и быть настороже. В Сирии он научился не доверять даже если человек рассыпается в любезностях, как хрустальная люстра. Он положил голову на слекло. Мимо мелькала упругая капуста, из динамика плевался Высоцкий, и это было удивительно: радио и по-русски. Миша вел плавно, и Олегу начало казаться, что они сидят на огромном корабле, который скользит по гладкому морю и везет волшебный груз куда-то, обязательно в Россий, домой, к Сереже, который сидит в смирительной рубашке и улыбается огромной своей улыбкой, тычется головой в плечо, плечо болит, это из-за автоматной отдачи, корабль, наверное, везет мелки. Через два дня в Туле Миша остановил грузовик на огромной, очень грязной площади, где толпились фуры, курили, играли в шахматы и на гитарах водилы, на столах из покрышек и дощечек стояли железные стопки и зеленые бутылки, бродили цветные коты и щелкала дверь будки туалета. - Ну все, тут жду разгрузки и три дня выходных, а потом рейс домой, в Ростов. – Сказал он, - так что придется простится. Он достал свой огромный термос, налил кофе и протянул кружку Олегу. - Ты стал больше улыбаться, - он усмехнулся как всегда, Олег нахмурился. Солнце коптило все дни, прогревая кабину, как пыточную камеру, и Олег дважды просил внеплановую остановку, на последней чинил окно под ворчание Миши о том, что они теряют время и до пункта никогда не доберутся, если Волков разберет всю машину. Но окно начало открываться и ехать стало гораздо легче. За два дня олег пытался узнать, как дела в городе, но оказалось, Миша последний раз был там зимой, лежал с температурой и ничего не знает. Зато о себе попутчик рассказал много, а потом вытягивал из Олега веселые военные случаи, но тот мрачнел и замыкался, рассказал, как на его глазах сгорел ребенок, и тему закрыли. - Смотри. Тут идешь пешком до вокзала Тула-1, оттуда ходят электрички в Москву, едешь. Потом Ленинградский, оттуда электрички в сторону Питера, выйдешь на конечной, поспрашиваешь автобусы до Малой Вишеры. Там до Питера, оттуда с Финляндского вокзала до Питяярви. Это несколько дней займет, но в поезде спрашивают паспорт, опасно ехать. – Миша рисовал руками в воздухе, потом сунул Олегу денег и на протест ответил, что это часть премии, которую дадут за то, что машину пригнали почти вдвое быстрее срока. А спустя час Волков шагал по Туле мимо шелестящих мокрыми листьями берез, цветного забора, крашеных пятиэтажек, ларьков с пирожками, парковок и людей на велосипедах. А позади все еще лежала сирийская пустыня, похожая на красное полотно. Коротко трещали автоматы, оставляли следы черные сапоги, бил по лицу горячий ветер, выносили раненных и слушали радио на непонятном языке. Электричка захлопнула двери и унесла свое красное тело вперед по натертым до тусклого блеска рельсам. А Олег пошел. Берцы натерли – все-тики не все сирийское осталось в Сирии. Он три дня спал головой на стенах электричек или на сиденьях вокзала, теперь сны про поля южной России, бессмысленно болтающегося в мозгу Сережу, Мишу, лагерь, стучат в безмысленной пустоте. В конце платформы сидел очень худой человек в кепке и пил пиво. Больше никого не было – станция лесная и какая-то бесполезная. Олег слушал, как под сапогами хрустит битое стекло, ровным слоем покрывающее бетон. - Не подскажете, который час, - Олег возвысился над человеком черной злой статуей, тот беспомощно и очень удивленно вытаращился. - Без семнадцати три. - Как пройти в полицейский участок на берегу Ладожского озера? Человек утратил способность говорить, молча, как рыба, распахнул глаза сильнее, начал мелко-мелко дрожать. Олег вздохнул и полез рукой за пазуху. Пистолета не было. Забыл в машине Миши. Он чертыхнулся и собрался уже накостылять алкашу для развязывания языка, но тут пальцы нащупали купюры, оставшиеся от мишиной подачки. - Хорошо, я тебе двести рублей, а ты меня доводишь до участка, - он попытался приветливо улыбнуться, но, наверное, потерпел провал и выглядел как террорист. Через сколько-то времени молчаливой прогулки спутник ткнул в низкое кирпичное здание, около которого уныло болталась бело-синяя машина. Алкаш получил обещаные двести рублей и, не переставая мелко трястись, пошел обратно, зацепился штаниной за кусты, побежал. Олег сел. Прошло сколько-то времени с момента выезда из Сирии. Сначала они считали дни, но иногда частые бои вешали над лагерем дымовую завесу и превращали жизнь в ожидание выстрелов. Как только стычка прекращалась, солдаты садились чистить оружие при свете жирных окопных свечей, жрать картошку, бинтовать полураненных и помогать вывести раненных, обсуждать план. А потом щелчок, падает дозорный, все вскакивают и автоматная отдача в плечо, пот, заливающий глаза, все сосредоточенны на бое, перерыв, опять картошка, раненные, убитые, перепалка, «Слышите? Идет кто-то, кажись?» и опять стрельба, рукопашный, разбиты обе губы, на него падают двое, душат, что-тоцветное мелькает в глазах, возня. И так, может, много часов, много дней, один миг, бесконечно отраженный пространствами-зеркалами. В дороге не было однообразия, но в усталом сознании она слиплась в бесконечную тягостную лепешку, и мысль о том, что придется выбираться, прятаться от властей, думать, на что жить, знать, что Сережа - это чумной доктор отдавала тянущей болью в шее. Когда он уходил в Сирию, думал, что вернется с деньгами, неплохим пониманием жизни, энергией на создание мира вокруг себя, а главное, вернется, будет Сережа и дом. Потому что не может же Сережа жить нигде, значит, хотя бы на пару месяцев будет приют. - Здравствуйте, - Олег стоял в маленьком помещении с белыми шторами, на него очень удивленно смотрел толстый неприветливый мужчина в форме, еще двое пили чай на стульях для посетителей. – Я Игнат Михайлович Бедь, хотел бы увидеть Яна Казлякина. Мне сказали, что иногда к нему можно попасть. Понимаете, я из Ростова и очень давно его не видел, такая трагедия для меня, что он попал в данное заведение. Он чувствовал, как все лицо превращается в складку, он уменьшается и действительно становится маленький ростовским козопасом. Достать из внутреннего кармана оружие, заорать: "все на пол", взять сережины документы, угнать катер. Полицейцский щедро плюнул на пальцы, быстро заворошил бумаги. От границы до Ростова Олег доехал на автобусе, который нудно волочился много часов, но в котором никто не спросил у него билет: видимо человек в грязной военной форме не выглядел сговорчивым. В городе Волков решил голосовать, а для этого надо выглядеть безопасно. Русских денег у него не сохранилось, но он обменял несколько сирийских монет, часы, найденные в захваченном доме, серебряную ложку и арабскую книгу с картинками на джинсы, синюю футболку и куртку-штормовку. Он бы с удовольствием сохранил форму на память, но тащить ее не хотелось, поэтому он с не меньшим удовольствием выкинул ее в урну на рынке. - Послезавтра день приема. – Довольный полицейский повернул к Олегу с трудом найденную бумажку. - Но я же из Ростова, у меня дома нет тут, где ж мне эти дни ночевать? - Он сморщился еще сильнее, путупил глаза, чтоб не было замытно, как поднимается злое отвращение. Голыми руками вынести окно, осколком по шее, отступать тихо, он умеет. Он надеялся попасть к Сереже-Яну Казлякину раньше, но вместо этого ему за тысячу рублей дали ключи от избушки в деревне, рассыпавшейся в километре от полицейского участка. Олег почти не сопротивлялся – слишком хотелось отмыть от себя ощущение жары, грязи и многоднейвной дороги, выспаться и посидеть на чем-то не везущем тебя в новое странное ненужное место назначения. Олег медленно шел по длинному причалу, упирающемуся в железные ворота. Ветер дул со всех сторон: сверху, снизу, в лицо, в спину. Темная вода озера всхлипывала, будто прося войти в низкое плоское здание. Олег сильнее натянул кепку, но от ветра все равно болели уши и горло, после горячих южных ураганов и выжигающего желтые проплешины в листве солнца погода родного города переносится плохо: хотелось спать и пить что-то горячее. Но он болтался, как флюгер, у ворот с мелкими буквами "Психиатрическая больница номер много" и ждал, пока звук звонка дойдет до плоского здания, там закопошатся, завозмущаются, но откроют. Ощущение дороги притупилось двухдневной жизнью в кособоком полузаброшенном домике. Он проспал почти сутки, потом во дворе обнаружился вечер, а на кухне мертвый таракан и немного посуды. Говорить снова не хотелось, поэтому просить крупу и соль у соседей он не стал – погрел кипятка, оставил включенным синий огонь на плите, сел на стул у окна. Напротив сидел Сережа. Смотрел. Волосы собраны второпях, поэтому у ушей свисают длинными, как усы сома, прядями (Иногда Олег говорил: «Прическа еврей с пейсами», а Сережа отвечал: «Ты дурак»), глаза темные в синих сумерках (Но Олег помнит, что на самом деле голубые), руки в длинных тонких царапинах (они тащили домой колючую проволоку и оба поранились), плечи острые, птичьи (Сережа отжимается один раз, а больше не умеет). «Ты чего несчастный такой?» - Он улыбнулся своей большой, тоже птичьей улыбкой, а Олег в ответ сильнее нахмурился, - «Волк терроризирующий улицы города Питера, ответьте мне, почему вы такой грустный». Смеется. «Дурак» - ответил Олег, открыл глаза и с прищуром посмотрел на горящую конфорку. Вода начала остывать и появился неприятный привкус чайника. Олег поморщился и нехотя потащился подлить горячей. Сердце билось редко и с болью, отдающей в левую часть шеи и ноющее плечо. Наверное, от погоды. Медленно отъехала железная створка ворот и небольшой плотный человек в куртке, из-под которой торчал синий край халата выглянул в свистящий от ветра мир. - Вы Бедь? – Спросил он, бойко вытерев нос рукавом. - Я. - Идемте. И створка с усталым стоном поползла обратно. Врач в шлепанцах повел Олега по больничному двору. Здесь тоже крутился ветер, но неприветливая усталость острова скрылась под слоем мелкой каменной крошки, топорщились невысокие сосны, в углу лежали окурки и метался поллиэтиленовый пакет. - Вы лечащий врач? - Нет, я этот… лаборант. – Человек в халате снова вытер нос рукавом. - Я смогу увидеть лечащего врача? - Вам придется его увидеть, - хихикнул лаборант, - он это… со всеми беседует. Чтоб не было как их… бунтов. - Я надеюсь, вы осознаете, что поступаете не совсем честно? Олег кивнул – ну не честно и не честно. - Противозаконно? Олег снова кивнул – представление полиции не своим именем он не стал бы называть ужасным преступлением. - И друг ваш, к которому вы пытаетесь прорваться тоже поступил противозаконно. Он преступник. Он убил людей, у которых были семьи, друзья, мечты. Вот представьте, там, в отделении полиции сидел сотрудник, ну звали его как-нибудь. Вот он думал, я сейчас закончу работу, куплю продуктов и поеду навещу мою старую бабушку, потому что у бабушки больше нет радостей, кроме внука, которого она вырастила порядочным человеком. Но тут является чумной доктор и одной своей прихотью решает, что этому человеку жить больше не нужно. Вы не сопоставляете. Десятки людей мертвые, лежат в земле, не по вине абстрактного злого героя, а руками друга вашего милого. - Я не понимаю, к чему это просвещение. Олег старался выглядеть спокойным, потому что ясно – это какая-то психиатрическая игра, в которую надо выиграть. Лечащий врач, единственный на всю больницу среди группы медбратов, младших и старших помощников, улыбнулся и с очень довольным видом оттряхнул халат. Олег понял, что психиатрическая игра проиграна, Вениамин Самуилович нащупал край большой дыры в олеговой личности, сейчас просунет туда руку и будет шевелить пальцами. Врач был неприятным - щурился через очки, будто стараясь рассмотреть что-то мелкое на Олеге, давил по-психиатрически, заставляя чувствовать странное беспокойство, будто его натуру, свернувшеюся калачиком, ковыряют палочкой, а она вот-вот поддастся и раскроется. - Что вы планируете делать после того, как выйдите из больницы? - Ждать лодку. - А если я вас сдам как преступника? - За ложное-то имя? – Олег усмехнулся. - Нет. Есть еще что-то. Хотите, узнаем, что же это? - Пожалуйста, закончите этот допрос. Почему вы не можете просто меня пустить или выгнать отсюда? – Спокойный тон стал почти умоляющим, врач улыбнулся. Больше всего Олег жалел о забытом пистолете. Кинуться, правую руку заломить за спину (Рядом с ней, вероятно, кнопка вызова полиции, потому что Вениамин Самуилович не двигает ей), повалить на пол, зажать рот и в упор, в затылок. Можно и без оружия. Захват под подбородок и голову резко направо. Олег убивал так, когда при разведке в засыпанной обломками полурухнувшей лачуге на него навалились трое. Скрутили руки, перерезали пояс с кобурой, ножнами и рацией, бросили платок на лицо, потащили. Олег забарахтался, вывернулся до щелчка в плече, одному по колену сапогом, второму рукой в живот, ногами по лицу, третий прыгнул сзади. Повис. Олег дернулся, взял на удушающий, встряхнул. Человек вздрогнул, забился беспорядочно и почти сразу обмяк. Затошнило. Олег задрал голову, сопротивляясь рвотным спазмам, наощупь нашел ремень и, не добивая оставшихся двоих вышел. - Потому что вы что-то замышляете. Вы идете к самому опасному человеку из находящихся здесь и говорите «друг». Что за детские глупости. Что вы несете? Оружие? Вы думали можно приехать в учреждение строгого режима, забрать нужного человека и спокойно уехать? Олег почувствовал, как пальцы доктора шевелятся в дыре. Камень. Ножницы. Его трясло. Мысли хаотично поползли к прорехе на теле личности, стали атаковать беспорядочно. «Сеть «Вместе» заражена вирусом Чумного доктора, полиция не может это остановить». «Смотри, Олег, это расчеты для курсовой, ты не мог бы перепроверить. Давай посидим вместе полчасика, мне очень важно, чтоб ее приняли с первого раза». «Ну, Волков, че раскис? Погибать так вместе, я с тобой пойду». «Вместе весело шагать по просторам, по просторам. И конечно подпевать лучше хором. Лучше хором». Олег застонал, руками крест-на-крест закрыл грудь – дыра там где-то, чуть выше сердца, затряс головой, отзывая нападающие мысли. - Я его последний раз видел до чумного доктора. Я не знал даже. Нет у меня оружия, можете обыскивать. Пустите, он правда друг. Внутри существовал правильный и спокойный текст, но слова получались куцими, с беспорядочными интонациями мольбы. Пальцы внутри шевелились и шевелились. Бумага. Больно. Ночь, горячий колючий дождь, душно, тяжело дышать. Он выходит в разведку вместе с Платоновым. Кольцо, окружение. Платонов хороший человек, у него железный крестик на груди. Когда Олег свалился с жаром, Платонов прикладывал к его лбу свою нательную рубашку, смоченную водой, а крестик качался перед лицом. Туда-сюда-туда-сюда, через остатки сознания пролезало «Господи». У Платонова в нагрудном фотография дочки, которая смеется, а передних зубов нет. «Вместе и умирать весело» - крякает он, хлопая Олега по руке. Чумной доктор. Бросается на них из-за кучи бетонных плит. Стреляет отрывисто. Бах-бах-бах. «Не страшно, нас крест чудотворный защитит» - смеется Платонов, лукаво глядя на маску с клювом. И падает. Олег чувствует, что сейчас тоже упадет. Непонятно, в какой он плоскости. Голова кружится. Туда-сюда-туда-сюда. Щелчок. Олег медленно моргнул. Выключилось очень громкое тиканье, которого он не замечал до этого. Рука из груди исчезла, но ужасно болело над сердцем, острыми импульсами отдавая в лопатку. Он осторожно повел пальцами,ощутилось присутствие тела. Лицо мокрое. Голова кружится. Он почувствовал, как его хлопают по плечу. Вениамин Самойлович. Олег поднял лицо, посмотрел зло и устало. - Вот так, очень хорошо, - доктор улыбался сочувственно и уже без неприятной подозрительности, - Сейчас вам принесут чаю и станет легче. Простите, что пришлось пойти на такие методы, но сами понимаете, мне нужно было удостовериться, что вы не причините врел для государству, больнице и Сергею. Это так, хоть в остальном я б не назвал вас безопасным. Когда вернетесь, устройте несколько дней отдыха, переключитесь, посмотрите комедии. Все закончилось, все хорошо, вы свое отвоевали, надо отпустить. Лаборант, недавно встретивший его во дворе заглянул с бумажным стаканом. Чай был сладкий, стало правда лучше, но сердце билось тяжело. Разрешат увидеть Сережу. Вениамин Самуилович не спеша рассказывал о том, как выглядит заболевание, как Сережа начинает видеть где-то птицу, что надо силой впихнуть в него таблетку и это, возможно придется сделать Олегу, что разговор будет записываться и, скорее всего прослушиваться для лучшего понимания пациента. Потом они очень долго шли по светлому коридору с телевизором и фикусом в углу, лаборант несколько лет ковырял ключом железную дверь с надписью «Приемный покой». В «покое» было даже уютно. Стояли два кресла друг напротив друга, кулер, маленький деревянный столик, длинный книжный шкаф. Грустно глазело окно, за которым билась Ладога. Сидел Сережа. Волосы беспорядочно собраны, голова опущена – старательно не смотрит, белая сорочка с широким воротом, руки темные, будто в кровоподтеках, дрожат. Болью отдалась дыра в которой ковырял пальцами доктор. - Вон красное табло. У вас есть двадцать минут. В первый раз больше нельзя. Пошел отсчет. Разговор записывается, против вас использован не будет, разглашен не будет, исключительно в медицинских целях. Если что-то не так, вам дали пульт от двери и для вызова врача. – Лаборант вытер нос и ушел. Дверь медленно закрылась доводчиками. Было тихо. Ветер дрожал стеклами и билась вода. И сердце билось. Олег сел в кресло напротив, наклонился, пытаясь заглянуть Сереже в лицо, но тот опустил голову ниже. - У меня видок не очень, ты не пугайся, - он нервно хихикнул, вздохнул, как грустная собака, поднял голову. И правда не очень. Лицо сильно похудевшее и отекшее, синяки под глазами, взгляд замученный, на шее кровоподтеки, как на руках. Смотрел он с больным вниманием, так матери давно не видевшие сыновей разглядывают их: пристально, будто вазу, которая ехала в грузовике и могла повредиться. И Олег смотрел, наверное, также. Тихо билась вода за окном и было тяжело. - Все нормально? – Сережа перестал метаться глазами по всему Олегу, которому казалось, что он стал полупрозрачным, улыбнулся, но от этого показался еще замученнее. Олег поднял глаза к красному табло. Четырнадцать минут. - Что они делают тут с тобой? - Они? – Сережа нахмурился, - Теперь ничего страшного. Это я сам, ты не думай на них. Таблетки нашли. Хорошие. Он снова странно заметался взглядом, будто пытался проверить не привидение ли Олег: то на стену. То на него, то на стену, то на него. Нервно облизал губы, заерзал. - Олег, а можно тебя попросить? Ты можешь… дать руку. Не бойся, это не заразно, - он скосился на свои покрасневшие пальцы, с силой провел по ним, будто пытался стереть, - просто ранки, не какая-то болезнь. Мне… нужно. Олег улыбнулся. Сережа нервничал, но оцепенение спало, и угадывались его интонации. При волнении он сильно ударял «Олег» и слово выделялось из остальной речи. Он протянул руки, Сережа касался аккуратно и внимательно, стараясь трогать рукава куртки, а не кожу. Олег дернулся и поймал пальцы, улыбнулся. - Все хорошо, говорю же. Ты в порядке? Сережа сжимал его ладони холодными пальцами, и казался более настоящим. Сережей, который также держал его руки, бинтовал костяшки, а Олег ойкал, потому что на самом деле ощущается больнее, кажется, кость сломалась. Олег улыбался – стоило. Ехать, обманывать полицию, пить кипяток, беседовать с доктором. Медленно затягивалась дыра в личности, и в голове крутилось: «Как хорошо, что ты живой». Сережа поднял глаза по лицу скользнул кусочек его настоящей широкой улыбки. Двенадцать минут. - Как ты узнал, где я лежу? - Я случайно поймал машину, а там водитель всем кум-брат и сват и все про всех знает. Он подсказал. - Хороший человек? – Сережа нахмурился. Снова зазвучали его интонации. Иногда Олег рассказывал, как кто-то что-то делал, а он спрашивал: «хороший?», будто это было невероятно важно для истории. Вроде: «Да сегодня встретил однокурсника, у него уже сын… да, неплохой человек, да». Потом Олег стал передразнивать и тоже в середине рассказа спрашивал: «Хороший?» А Сережа расплывался в своей бесконечной улыбке и отвечал: «Да, он чудесный, он знаешь, что, например…» и был длинный пример, а Сережа смеялся, потому что если пример еще и веселый, то вдвойне хорошо. - Да, очень хороший. Знаешь, он и довез меня, и рассказал где ты, и как ехать, и дал немного денег, потому что я только вернулся и вообще ничего не понимаю, гол как сокол. - Я вижу. У тебя глаза странные. Смотришь: «Как же я сюда попал, спасите помогите, сейчас буду всех убивать», - Он запнулся на «убивать», быстро глянул на Олега, засмеялся. - Дурак. Хорошая, немножко смущенная, но радостная улыбка запрыгала по комнате, Олег засмеялся тоже. «Как хорошо, что ты живой. Я скучал». Рук было мало, хотелось перехватить выше, провести по плечам, потянуть к себе, обнять. «Ты пришел» «Да, честно пришел» «Мне это было очень нужно» «Мне тоже» «Приходила похоронка» «Все хорошо, теперь все хорошо». Десять минут. - Вообще-то ты тоже не самый первый в России жених. Сидишь несчастный-несчастный, обнять и плакать. - Ну и заплачь, - Сережа фыркнул и сдул волосы с лица, - тут между прочем не курорт, имею право. Вдруг. По комнате снова промелькнула тревога. Он посмотрел сквозь Олега, на книжный шкаф. Зажал рот рукой. Беспомощно на Олега, снова на шкаф. - Ты чего? Доктора звать? – хороший навык с войны - отсутствие паники. Готовность атаковать, действовать быстро и холодно. Поэтому в две секунды, которые прошли между вопросом и ответом, Олег следил за Сережей, часами, оглянулся на шкаф, выхватил пульт, нашел пальцами кнопку, глазами таблетки, о которых ему говорили. - Она тут. Смотрела за нами. За шкафом. Не надо, Олег, отойди, сейчас она нападет и я буду... Я не хочу. Пожалуйста, оставьте меня в покое. Он закрылся руками, сжался. До точки. Взгляд на часы. Врач придет через пару минут. Сережа посмотрел в пространство из-под рук, затрясся. - Не надо, не надо, не надо. - Тихо. Никого нет, все хорошо. – Олег шагнул к нему, выплеснул скользкие таблетки из коробочки, одной рукой сжал челюсть, второй пропихнул через сжатые зубы, зажал ладонью рот, надавил под подбородком, заставляя запрокинуть голову. Ощущение горячей кожи обожгло руки. - Тихо, тихо, теперь все нормально будет. Сережа закашлялся, схватился чужой рукав. Олег отпустил подбородок. - Ты как? Сережа угукнул, продолжая держать руки. Взгляд перестал быть беспомощным, остался только усталым. Так ближе. Олег осторожно провел по щеке костяшками. Лучше. Сережа удивленно распахнул глаза, поймал руку, прижал к лицу, улыбнулся как хитрая лиса. - Я не понял, душил ты меня или держал, но спасибо, а главное спасибо, что отпустил. И теперь ноты были совсем Сережины. Немного насмешливые, но под этой насмешливостью ласковые. «Я думал, ты чумной доктор» «Это он, за шкафом чумной доктор» «А ты?» «Я не знал» «Я скучал» «Я скучал». - Прости. - Вы, Олег Волков, красивый как черт подери, - та же ласковая насмешка. - Дурак. Сова запрыгала улыбка. Олег убрал руки, скомкался обратно кресло. Четыре минуты. - Куда ты теперь? – У Сережи в глазах снова мелькнула тревога. - Не знаю. Что-то придумаю, - Олег и правда совсем-совсем не знал. В груди стучала сережина улыбка и лукавая насмешка. - Придешь еще? - Как только разрешат. - Хорошо. Я теперь знаю, как выздороветь, я придумал. Ты только приходи. И все сразу улучшится до полного излечения, не обманываю. И привези, пожалуйста чего-нибудь. Бананов. Две минуты. Слышно, как цокают чьи-то ботинки по плитке коридора. - Обязательно. Тоже не обманываю.