Beyond the Virtuality: Project Δ.

***

«Ч ᴛ ᴏ      б ы      ʙ ы      н и      д ᴇ ᴧ ᴀ ᴧ и      ᴄ ᴇ й ч ᴀ ᴄ,      ᴏ ᴄ ᴛ ᴀ н ᴏ ʙ и ᴛ ᴇ ᴄ ь .

Е ᴄ ᴧ и      ʙ ы      ᴄ ᴧ ы ɯ и ᴛ ᴇ      и ᴧ и      ʙ и д и ᴛ ᴇ      ϶ ᴛ ᴏ      —      у      ʙ ᴀ ᴄ      ᴇ щ ё      ᴇ ᴄ ᴛ ь      ʙ ы б ᴏ ᴩ.      И      я      ᴨ ᴩ ᴏ ɯ у,      ч ᴛ ᴏ      б ы      ʙ ы      н и      д ᴇ ᴧ ᴀ ᴧ и,

н ᴇ      ʙ х ᴏ д и ᴛ ᴇ      ʙ      и ᴦ ᴩ у . Н ᴇ      д ᴏ ʙ ᴇ ᴩ я й ᴛ ᴇ      ᴇ й.      О н ᴏ      у ж ᴇ      ᴄ ᴧ ы ɯ и ᴛ.      В ы      д у ʍ ᴀ ᴇ ᴛ ᴇ,      ч ᴛ ᴏ      ᴄ ʍ ᴏ ж ᴇ ᴛ ᴇ      ᴇ ᴦ ᴏ      ᴏ б ʍ ᴀ н у ᴛ ь,      н ᴏ      н ᴇ ᴛ,      н ᴇ      ᴄ ʍ ᴏ ж ᴇ ᴛ ᴇ,      ᴏ н ᴏ      ж д ё ᴛ,      ᴏ н ᴏ      ʙ ᴄ ᴇ ᴦ д ᴀ      ᴛ ᴏ ᴧ ь ᴋ ᴏ      ϶ ᴛ ᴏ ᴦ ᴏ      и      ж д ё ᴛ!

Н ᴇ      ʙ ᴇ д и ᴛ ᴇ ᴄ ь.      Е ᴄ ᴧ и      ᴄ ᴋ ʙ ᴏ ɜ ь      б ᴇ ᴧ ы й      ɯ у ʍ      ʙ ы      у ᴄ ᴧ ы ɯ и ᴛ ᴇ      ч ᴇ й — ᴛ ᴏ      ᴦ ᴏ ᴧ ᴏ ᴄ      —      н ᴇ      ᴏ ᴛ ʙ ᴇ ч ᴀ й ᴛ ᴇ.      Э ᴛ ᴏ      ᴧ ᴏ ж ь.

Ч ᴛ ᴏ      б ы      ʙ ы      н и      д ᴇ ᴧ ᴀ ᴧ и,      н ᴇ      ʙ х ᴏ д и ᴛ ᴇ      ʙ      и ᴦ ᴩ у. Ч ᴛ ᴏ      б ы      ʙ ы      н и      д ᴇ ᴧ ᴀ ᴧ и,      н ᴇ      ʙ х ᴏ д и ᴛ ᴇ      ʙ      и ᴦ ᴩ у. Н ᴇ      ʙ х ᴏ д и ᴛ ᴇ      ʙ      и ᴦ ᴩ у. Н Е      В Х О Д И Т Е»

***

      На улице стоял прохладный вечер. На тонких ветках деревьев спокойно покачивалась листва. Она словно подпевала под мелодию природы, тихо шурша, будто шепча ветру о том, как же красив и уютен родной дом. Яркое солнце заходило за горизонт, цепляясь теплыми лучами за окна, стараясь наполнить каждый уголок своим светом и теплом. Оно будто желало остаться на небосводе чуть подольше, неохотно катясь за горы. На огненно-красном холсте можно заметить мелкие холодные звёзды. Фонарные столбы включились, рассеивая полумрак с переулков города. На проводах сидели птицы, что в последний раз за день общались друг с другом. Машины двигались по проезжей части, сворачивая в разные стороны, будто каждый убегал от другого, стараясь поскорее вернуться в холодные, на первый взгляд мирные и такие родные стены, что называют домом. Было ощущение, будто каждый знал, что среди высоких многоэтажек он нашёл свой смысл жизни, хотя скорее всего это было совсем не так. Жизнь может быть на столько обманчива и жестока, что на первый взгляд и не скажешь, что давно сгнило под навесом времени, а что еще свежо. Люди сами размыли тонкую, но важную линию между добром и злом — границу. Теперь никто понятия не имеет, за что стоит судить, а что оправдать. Если бы не опрометчивость и глупость, в нашем мире никто бы не знал о таких вещах как насилие, убийство, социальный буллинг и кражи. Люди настолько разошлись во мнении, что одни видят лишь одну сторону монеты, а другие — слушают глупые стереотипы. «Бьёт — значит, любит», «мужчина всегда выше и всегда прав» — всё это знакомая нам ложь, что вливается в уши от общества, что кишит кошмарными паразитами. Оно привыкло судить однотипных злодеев, совсем забывая, что есть и другие — те, что живут среди них самих. Тех, кто прячется за маской героя. Никто не идеален. Впрочем, эту суть никто и никогда не поймёт, верно? Кто бы ни скрывался в темных переулках, будь то маньяк или вор, каждый выбрал то дело, чем он занимается, а дальше — судьба решит, в какую корзину забросить его душу.       Хорошо быть ребёнком, верно? Тебя совершенно не волнует, кто перед тобой, будь тот будущим менеджером крупной компании или обычным бандитом — ты просто хочешь провести с ним время за игрой. Ты не ищешь в других то, чего тебе не хватает от близких. Твой язык понятен только самым верным товарищам, с которыми ты прошёлся по огненному полу и холодному льду самого глубокого, темного озера, чьи воды так и манят тайной.       Лучший друг — понятие субъективное. Для кого-то это соперник, с которым вы на «ты» вне публики, для кого-то это второе крыло, что помогает летать, а для кого-то это его противоположность. Вариаций бывает бесконечное множество, и их сложно сравнить друг с другом. Впрочем, это не так важно. Дима никогда не задумывался, кем именно для него является Саша. Они знакомы совсем недавно, буквально без пяти минут месяц с момента встречи в саду тёти Светы. Оба были заинтересованы лишь двумя целями — в яблоках и плавной, незаметной краже столь желанных фруктов. Буквально один момент — и вжух! Дима смог найти общий язык с Новиковым, казалось бы, таким же упрямым и на первый взгляд несговорчивым мальчишкой.       Сам приятель ничем не отличался от других ребят: голубые глаза, светло-русые волосы, мелкий нос, тоже шестилетка, только на два месяца помладше… На удивление Димы, руки Сашки всегда были горячими. Сколько бы раз мальчик не прикасался к ним, они всегда были будто из печи. Мальчишки часто шутили над этим. Сам же юный Теряев всегда носил чёрную футболку, шорты и кеды. Его зоркие, почти что чёрные глаза и русые волосы ничего не говорили, а вот характер мальчика… Он был бойким и всегда готов драться, защищать свои границы, в отличие от того же Александра, ищущего другие, более мягкие пути в решении конфликтов. Дипломат, блин… Галстука и пиджака только не хватает! Мальчишки помнили об их первой встрече, будто это было вчера. Где-то у старого, дряхлого забора в некрупном дворике стояла большая будка, в которой мирно спала собака тёти Светы по кличке Бублик. Бублик (которого ребята постарше частенько дразнили Уебубликом, чего Димка не понимал) был очень злой. То и дело слышалось его гавканье на очередного проходящего мимо, что эхом разносилось на всю улицу. И несмотря на столь большую опасность в лице кусачей бестии на коротких ножках, Сашка всё равно решился сунуться в сад, желая достать пару яблок с деревьев. Увы, удача планировала отыграться на нём немного по-другому. Именно тогда Новиков впервые встретил Диму. Такого же оборванца и ходячего для всех воспитателей и учителей кошмара. В тишине, нарушаемой шуршаньем листвы, мальчики пересеклись взглядами. Всего лишь пара метров разделяла их. А с ними и будка злосчастного Бублика… — Хей! Проваливай отсюда! — Шикнул на Диму Саня. — Это мои яблоки! — Ещё чё! Нигде не подписано, что они твои, гений! — В ответ бросил мальчишка, несколько раз осмотревшись по сторонам. Он не хотел быть пойманным, потому стоило быть максимально осторожным… И только мальчишка продолжил собирать яблоки, как в его затылок прилетел как раз тот самый фрукт, который он искал. Эй. Он что, серьёзно? Кидаться яблоками?! Сморщившись от боли, мальчик не стал ждать: он тоже бросил в ответ яблоко, что успешно приземлилось в спину Александра. Не прошло и пары минут, как мальчишки во всю уворачивались от снарядов, попутно прогоняя друг друга.       Долго это побоище не могло длиться: со стороны забора, где располагалась будка Бублика, послышалось рычание и громкое гавканье. Мальчишки тут же бросили игру в войну, побросали яблоки и благодаря друг другу смогли убежать из сада. Пришлось залезть на дерево, а потом спрыгнуть с него за забор, чего бы явно не смог сделать Саня со своим ростом. Новиков явно не ожидал, что кто-то поможет ему улизнуть от агрессивной собаки. Голубоглазый был благодарен Димке за спасение, а после, по пути на площадку, он сумел разговорить бестию в черной футболке. Спустя какое-то время мальчики уже охотно строили планы, как будут дальше обходить агрессивного питомца тёти Светы, дабы снова украсть несколько яблок из её сада. Они обсуждали, как пойдут на речку и построят плот, как устроят поход в лес, да на такой долгий срок, что даже отец Димы забеспокоится.       У маленьких приятелей были одинаковые мысли и желания — оба понимали друг друга с полуслова, но работали мальчишки по-разному. Дима любил действовать, а Сашка наоборот был верен своему холодному разуму. Он не был стратегом, но обычно строил мелкий, чёткий план на пару пунктов в своей голове. Иногда осторожность голубоглазого могла сильно завести Теряева. Он был готов снова и снова исполнять задумки друга, даже несмотря на то, что действия могут повлечь за собой необратимые последствия. Вот и сейчас двоица сидела на чердаке, прикрыв старую деревянную дверь, дабы никто не подслушивал их разговоры. В воздухе летали частички пыли, что снова и снова оседали на предметах, хранившихся здесь. Саня любил приглашать лучшего друга к себе домой, тихо прокрадываясь наверх. Чердак был для них некой базой, домиком на дереве, где можно отвлечься от реального мира, погрузившись в игру. Сейчас же Сашка с хмурым лицом пытался заклеить все глубокие царапины и ссадины на руках Димы, пока тот морщился от неприятного покалывания и жаловался на жизнь. Ещё днём Теряев заметил, как несколько детей из другого района тоже стали рыться по местным свалкам в поисках досок, верёвок и других интересных вещей. Может, они строили свой домик на дереве, а может, пытались укрепить уже готовую базу. Но чёрт с этим, это даже не часть беды… Димка никогда не был против идеи делиться ресурсами с ребятами с других дворов. Доски, гвозди, всякий блестючий и бесполезный, но красивый хлам… В конце концов, создавать что-то своё всегда интересно! Но вот обижать других… Давайте сойдёмся на том, что никто не любит распускающих кулаки малолеток точно так, как и вставать в субботу на работу. Дима своими глазами видел, как чужеземцы (так он привык называть ребят с других дворов) нагло отбирали игрушки у других, маленьких детей, что обычно играли в песочнице. Было неприятно видеть, как у малышей забирают их сокровища, что они ценили больше всего. По выдуманному, но одобренному единогласным мнением кодексу, прямо совсем детей трогать строго-настрого запрещалось. В конце концов, они и ответить честно не могут, да и проблем из-за чужого побитого чада только в четыре раза больше, особенно если родители попадаются озабоченные. Кому это надо? Правильно, никому! Кроме этой шайки балбесов, видимо. Картинка всеобщего хаоса снова и снова появлялась в голове, заставляя задуматься и начать действовать. Конечно, долго терпеть Дима не хотел. Буквально на следующий день он встретил ту шайку негодяев вновь. Очередная потасовка забавляла разум кареглазого, заставляя ненароком улыбнуться. Нет, конечно, Дима не дрался со всем сборищем, только с одним. Противник был на вид очень худым и не таким крепким, как сам Теряев. Рыжие волосы, нос картошкой и веснушки делали паренька ярким на фоне других детей. Карие глаза отражали некий страх и испуг, а тремор рук говорил сам за себя. Скорее всего, беднягу заставили участвовать в небольшой драке. Эх, бедолага… Уговор был таков: выиграет Димон — шайка больше не появится во дворе. Победит кареглазый — они продолжат делать всё, что захотят. Драка была не такой долгой, но народа собралось много. Смотрели все, кому не лень: мелкие детишки, ровесники, остальные члены той компашки… Среди толпы Дима даже успел заметить знакомые голубые глаза. Верно, Саня тоже не обошёл стороной, и какого же было его удивление, когда среди толпы он смог увидеть своего друга. Как и упоминалось раньше, долго драка не шла. Хватило пары минут, чтобы рыжий паренёк выдохся, распластавшись на грязной земле. Покрытый грязью и пылью Дима победно смотрел вслед убегающим ребятам. Он всё провожал взором того самого рыжика, что виновато понурив голову, молча плёлся за друзьями. В какой-то степени Теряев даже сочувствовал бедолаге, но догнать его и хотя бы похлопать по плечу он не успел. За исцарапанную руку уже кто-то вцепился, уволакивая за собой. Кто же это мог быть? Мама? Отец? Супермен? Нет, конечно же это пунктуальный Саня! — Да ла-адно тебе, Сань, это лишь мелочи! Подумаешь, в грязи повалялись чутка… — Дима опустил взгляд в пол, рассматривая содранную с локтей кожу и щиплющие, продолговатые царапины. Было неприятно. — Это не мелочи. — Слегка нахмурив брови, буркнул друг. — Зато, мы больше не увидим их в нашем дворе! — Напарник победно улыбнулся, за что после получил несильный удар по голове и айкнул. — Ничего не хочу слушать! — Голубые глаза недовольно сощурились, встретившись со взглядом друга. — Это уже не смешно, Димон. Ты сам поранился и круто потрепал того беднягу. Я же предупреждал тебя, что не стоит сразу лезть в огонь, такими темпами я не смогу тебя каждый вечер выручать. У меня нет столько пластырей! А что скажут твои родители? Они вообще в курсе о твоём существовании?! — Глаза друга блеснули в полумраке. — Я делаю всё, чтобы никто другой не пострадал. Чем меньше будет таких дурачков, тем больше у нас с тобой будет материала и тем тише будет во дворе. Не забывай о том, что если бы я не ввязался, то половина мелких детей пришли бы домой с очередными синяками и слезами. — Приятель будто пропустил последний вопрос мимо ушей. — Этим должна заниматься полиция и взрослые, а не ты! — Возразил друг, в очередной раз открывая новую упаковку пластырей. — Эх, Саня-Саня, когда же ты поймёшь… Они тут бесполезны. Пусть хоть им сто раз родители будут звонить, они ничего не сделают! Будут лишь бездействовать, пока кто-нибудь не сляжет в реанимацию, как было с Коляном. До сих пор, блин, с костылями гуляет… — Дим, это не так! У нас прекрасный город, который также прекрасно функционирует и живёт! — Хотел начать Сашка, но его прервал друг. — Да?! Сань, разуй глаза! Мой отец пьёт каждый день, каждую ночь, каждый месяц, ПОСТОЯННО! Он никуда не ходит, наша квартира постепенно разваливается с момента ухода матери! — В каком… Смысле?.. — В прямом, дубина! Нет у меня больше мамы! — Пропустив сквозь зубы воздух, Дима продолжил с не уменьшающимся пылом. — Он не остановится, пока не упадёт в обморок или пока я не помру с ним на пару! Только тогда полиция обратит внимание на нас, слышишь?! В ином случае меня бы давным-давно услышал ХОТЬ КТО-ТО! Карие глаза блеснули в полумраке, с гневом и негодованием смотря в лицо другу, а ресницы сморгнули влагу. Дима не любил своего отца. Были времена, когда мама прикрывала собой сына, беря на себя весь гнев пьяного супруга, что каждый раз приходил домой с очередных вечеринок в компании друзей. Он опускался до того, что не раз бил собственную жену. Дима хотел бы что-то сделать, но он слишком мал, чтобы навалять ему как рыжику. Увы, полиция раз за разом не приезжала, а если и появлялась, то отец всегда подкупал милиционеров небольшой, но достойной суммой денег. И так всегда. Это как цикл, который невозможно прервать, и Дмитрий здесь является лишь заложником проблемы. Когда-то мальчишка думал, что внутри него скопилось столько злости, что можно закрыть глаза и уничтожить весь мир. Весь алкоголь. Пьяного отца. Этот несчастный дом. И ту ванну. А с ней воспоминание. Воспоминание о… А сейчас… Сейчас всё ещё хуже. Теперь некому защищать Диму. Теперь уже он на мушке и под прицелом. Да и причина пьянок тоже изменилась.       Последовало долгое, гнетущее молчание. Мальчики продолжали сверлить друг друга взглядами, пока Дима не решился разрушить тишину, тяжело вздохнув: — Ладно, ладно… Прости, я сказал лишнего… — Погоди. — Прервал его Саня. — Ты… Ты мне не рассказывал об этом! — Прости. Мама учила не выносить сор из избы, но сейчас… Сорвалось с языка. — Смиренно опустил голову Теряев, отведя взгляд. — Ты… Ты тоже меня прости, ладно? Я… Я не знал! — Давай просто забудем, хорошо? Только без вмешательства твоих родителей. Они мне не помогут. Просто… Оставим это, как нашу военную тайну. — Дима убрал с лица чёлку, что так и лезла в глаза. — Хорошо. Обращайся ко мне, если… Если будет беда, ладно? Я постараюсь помочь всем, чем смогу, честно-честно! — Как скажешь… И… Спасибо. — Закатил глаза напарник, улыбнувшись другу. — Не за что. Давай мы тебя уже подлатаем до конца, а потом продолжим игру. Идёт? — Подбадривающий голос Сани не мог не заставить усмехнуться. — Идёт. — Кивнул товарищ, позволяя другу приняться за другую руку, где ссадины всё ещё неприятно кололи. — Хм… Кстати, что думаешь, если я предложу тебе сходить на улицу? — Смотря куда ты хочешь сходить. Опять до той легендарной «Пятёрочки» я больше не пойду. День потом ноги болели после таких-то путешествий на тот конец света… — Почему бы не пойти подальше от центра города и найти поляну с цветами? — Голубые глаза сверкнули в полумраке, с энтузиазмом глядя на друга. — Зачем тебе поляна с цветами? — Опешил Дима, а после с ехидной улыбкой продолжил. — Бро… Неужели нашёл себе девчонку? — Фу! Нет конечно! — Мальчик отвернул голову в сторону, высунув язык. Саня терпеть не мог разговоры про девочек. Его мозг был забит совсем другими мыслями и место для мечтаний о хорошей спутнице были в самом дальнем углу подсознания. Дима рассмеялся, глядя на реакцию друга. Он любил подшучивать над ним. Ему нравилось видеть прищуренные от злости голубые глаза и руки, сжавшиеся в кулаки. Такой вид делал Новикова забавным. — Ну, всё, всё, хорош ржать! Ещё раз ты пошутишь на эту тему — и я за себя не ручаюсь! — Закатил глаза Новиков, прилепляя на последнюю ссадину пластырь. — Пошли уже, мученик, пока я тебя сам не поколотил. — Сам такой. — Продолжал ухмыляться приятель. Он встал и, отряхнувшись от пыли, открыл дверь, а затем зашагал по лестнице вниз, к прихожей. — Эй, меня подожди! — Крикнул ему вдогонку Саня. Мальчик ринулся за другом, чуть не налетев на него. Друзья вышли из дома и уже бежали по тротуару, перепрыгивая через небольшие камни, что занесло с проезжей части. Они продолжали общаться друг с другом, громко хохоча.

***

— Слушай, сова же может крутить головой на все сто восемьдесят градусов, так? — Начал Дима, идя по бордюру и балансируя руками. — Ну, да. — Призадумался приятель, а затем кивнул. Он шёл рядом со старшим, изредка кидая взгляд на проезжую часть. Если вдруг машина появится на дороге, то лучше этого балбеса-акробата заставить спрыгнуть с бордюра. Безопасность превыше всего. — Тогда… Если ей повесить на голову фонарик, то можно считать сову диско-шаром? Или маяком?.. — Вслух подумал парнишка, а затем кинул беглый взгляд на Саню. Мальчишки остановились, и на несколько секунд их взоры встретились. Следом на всю улицу был слышен громкий хохот. — Ты серьёзно? Диско-шар?! Маяк?! — Но согласись, шутка-то хорошая! — Ха-ха-ха! У тебя очень странные шутки! — Но тебе с них смешно, коли-ись! — Это да, не спорю. — Прикрыл глаза младший, стараясь не отставать от друга. — Кстати, как долго мы будем идти? Ты вообще знаешь, где может быть эта поляна, что тебе так нужна? — Задал несколько вопросов за раз Дима, спрыгнув с бордюра. Ему наскучила игра с держанием равновесия. — Конечно, ещё бы не знал! Короче, слушай…       По проезжей части быстро пролетали машины, громко шумя моторами. В высоких зданиях большинство окон загорелось, от чего казалось, что самые далёкие этажи блестят ярким пламенем. Солнце продолжало уходить за горизонт, рисуя своей кистью разные узоры на небе, как на листе бумаги. Где-то ворковали голуби, на проводах сидели большие вороны. Они как смерть, смотрели за всем происходящим, ожидая момента, как бы отобрать лишний кусок хлеба. Люди не спеша прогуливались по тротуарам. Кто-то разговаривал по телефону, кто-то выгуливал свою любимую собаку, а кто-то просто гулял в одиночку, засунув в уши наушники. Казалось, что в таком оживленном районе не может быть скучно, но это не так. Жизнь кипела, и никто не обращал внимание на двоих странников, пересекающих уже пятнадцатый район. Зато вот другие ребята с соседних районов приветливо кричали и махали руками в знак приветствия.       Дети — маленькие фантазёры, которые могут вообразить всё, что взбредёт им в голову. Антарктида? Пожалуйста, держи палку и представь, что это кирка. Полиция? Не вопрос, готовься бежать со всех ног! В этом Богом забытом городе дети будто проваливаются на другой уровень мира. Туда, где суета взрослых не видна, есть лишь бесконечные игры и хитрые затеи, что воплощаются в реальность буквально сразу же. Взрослые так часто забываются в работе, что и не замечают, как их ребёнок сам отходит всё дальше и дальше от них, рассказывая всё меньше, реже входя в комнату папы с просьбой поиграть. Такие дети находят свою вторую семью среди таких же беспризорников. Там они ощущают себя нужными и такими же важными в этой команде. Можно играть на улице сколько влезет, а потом быстро есть за семейным столом, стараясь поскорее вернуться к друзьям. Увы, родители сами не замечают, как дети отдаляются от них, а после винят в этом гаджеты, сверстников, у которых «ты набрал букет привычек». Дима с Сашей тоже входили в эти ряды. Вот только голубоглазый поддерживал связь со старшими родственниками, иногда рассказывая о своих приключениях. Бабушка с дедушкой слушали внука внимательно, а после начинали рассказывать в ответ свои истории из далекого прошлого, когда по земле ещё ходили динозавры, а мороженое стоило пару копеек. Родители редко когда интересовались своим сыном. Да, они старались часто разговаривать с Санькой, но, как он однажды сказал, работа заставляла приносить жертвы. Благо для сына — выше всего. Тепло, еда, одежда — всё для него. Другого выхода родители голубоглазого не видели, и мальчик это прекрасно понимал. Дима же… Он лишь пытался не выходить из своей комнаты лишний раз, дабы не увидеть снова незнакомое лицо очередной взвинченной женщины и не услышать голос пьяного отца, что уже снится мальчику в кошмарах. Его пугала его семья, голос в голове шептал: «Молча беги! Беги, что есть силы и не оборачивайся! Не верь им! Они причинят зло!». Он действительно боялся даже рассказать, с кем гулял сегодня. Его товарищем в доме был только голос своего сердца. Дима не любил быть один. Время для него было настоящей пыткой, что медленно протекала и только удлинялась. Одиночество молча наблюдало из дальнего угла комнаты, наслаждаясь спутанными мыслями и несбывшимися желаниями. Как же много Дима хотел рассказать своей семье, но он считал, что это опасно. А сейчас даже рассказать это некому. — «Лучше не влезать… Страшно…» — Проносились мысли в голове, когда мальчик снова подходил к родительской двери, желая войти. И он уходил. Страх крепко держал его за плечи, отводя подальше от опасности. Свобода для Димы дороже всего в доме. Если его и закрывали в комнате на пару часов, то он всегда находил выход, как открыть дверь. Он не желал вдыхать воздух, пропитанный агонией и страхом. Быть вечно загнанным в угол надоедает, а рано или поздно не останется сил даже на вечную боязнь. — А сейчас нам надо будет завернуть налево, после перебежать через пешеход… — Болтал о чём-то Саня. Мальчик перевёл взгляд на притихшего Диму, вопросительно выгнув бровь. Друг же явно витал в облаках, уткнув взгляд в землю и смотря куда-то сквозь тротуар. — Дим. Дима. Димо-о-он, алё-ё! Ты меня вообще слушаешь? — Стукнул по плечу друга Новиков. — А? — Не понял вопроса мальчишка, вынырнув из размышлений. — Э… Нет, прости, задумался немного. — Он виновато улыбнулся другу, почесав затылок. — Ну-ну, а ещё мне предъявляет, что это я с девчонками вожусь… — Прищурился Новиков. — Ч-чего?! — Давай, не отключайся. Мы почти пришли! Мальчики продолжили идти по дороге, весело общаясь друг с другом. Очень скоро по краям тротуарных дорожек появились клумбы цветов. Высокие дома постепенно уходили, уступая более низким домишкам всего в девять этажей. — Вот, смотри! Я вижу выход к тому холму с кучей цветов! — Крикнул Санёк и, взяв Диму за руку, потянул его на другую сторону дороги. Мальчишки быстро перебежали проезжую часть и уже неслись по мягкой траве, громко смеясь. Они остановились буквально на вершине маленького холма, на который двоица только что забралась. Переведя дыхание, Дима оглянулся назад. С горки открывался вид на высокие здания и деревья, что изредка доставали до черепичных крыш старых домов. Теряев сел на траву по-турецки, а после жестом пригласил Санька сесть рядом. Долго ждать его не пришлось. Димка улыбнулся, а после перевёл взгляд с товарища на цветы. Ветер чуть-чуть покачивал ромашки, играясь с ними. Теряев, недолго думая, стал срывать по одной, а после переплетать между собой. Он захотел сделать венок для друга. Саня же продолжал вглядываться в горизонт, даже не замечая, что делает приятель. Он всё болтал и болтал о чём-то, но друг его совсем не слушал. Но в этот раз ему простительно. — Эй, Сань. — Чего? — Мальчик повернул глаза к собеседнику. Теряев не стал церемониться и опустил на голову приятеля своё творение. Сашка зажмурился, а после, когда Дима убрал руки, тронул ладонью одну из ромашек. — Воу… Не знал, что ты умеешь плести венки. — Мальчик благодарно улыбнулся. — Никто не знал. А теперь, ты знаешь. — Паренёк слегка наклонил голову, глядя в лицо к другу. — Это твоя корона. Ты же у нас принц без короны и сын маминой подруги, так почему бы это не исправить? — Пф-ф, перестань, никакой я не сын маминой подруги! И корона эта наша… Общая. — Закатил глаза Саня, ещё шире улыбнувшись. — О, придумал! Корона дружбы! — Ха! Корона дружбы? — Угу. Я считаю тебя своим лучшим другом! Уверен, мы будем общаться о-о-очень долго! — Ты… Правда так думаешь? — Ну конечно! Куда я без тебя, горе ты луковое. — Собеседник потрепал волосы Димона, от чего тот чуть ли не клюнул в землю. Мальчики посмеялись и продолжили наблюдать за городом издалека, пока солнце светило им в спины, будто показывая представление.

***

      Этот вечер ребята провели с забавой. Дима думал, что ничто не сможет испортить этот день, но удача от него давно отвернулась. Что ж, ожидаемо, особенно после всего того, что случилось… Удивительно, как ещё отец не полез в петлю или не решил съехать из Зеленоградска. Подальше от всего старого, подальше от города, подальше от… Мамы. Подальше от всего, что тяготило душу. Как только мальчик вернулся домой, попутно проводив Саню до детской площадки, то сразу же проснулся внутренний голос. Тот самый голос, который оберегал и будто предсказывал, что будет беда. Только Дима переступил порог квартиры, как неприятный запах алкоголя тут же ударил в нос. Тем не менее мальчик уже привык. После того вечера отец пьёт без остановки уже вторую неделю подряд. Скр-рип. Скр-рип. Скр-рип. Над головой мигнула нерабочая лампочка и потухла с концами. На удивление, в квартире было тихо. Слышалось лишь тяжёлое сопение и бормотание телевизора. Мальчишка быстро снял свои кеды, а после прошмыгнул мимо гостиной, попутно кинув взор на диван. На нём, распластавшись, лежал отец. На полу рядом с ним стояло несколько банок от алкоголя, а чуть поодаль парочка стеклянных бутылок. — «Может, он вообще никуда не ходил?..» — Промелькнула мысль в голове. Мальчик решил не останавливаться и быстро забежал в свою комнату, тихонько прикрыв хлипкую дверь. Голос сердца всё усиливался. Он будто тянул Диму за собой, хотел вывести из квартиры. Даже в своём доме, среди своих родных, мальчик не чувствовал себя в безопасности. Вечные завывания не давали ему спать по ночам. Те крики… Та ванна… Та вода… Нет-нет, хватит. Хватит об этом. Нельзя вечно думать о плохом. Нельзя вечно думать о тех, кого нет. Те минуты, Дима. Дима пытался отвлечься от этого кошмара, рисуя, читая, мастеря из всего, что попадалось под руку какие-то дурацкие игрушки и едва не разваливающиеся постройки. Он делал что угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой и тем, что поселилось в его голове с того вечера! Но что ты тогда сделал?

Что ты сделал?

Мальчик всегда был на чеку, потому быстро уставал. Напряжение всегда отбирало слишком много сил, от чего русоволосый старался выходить на улицу как можно чаще. Там можно не оборачиваться. Именно на свободе мальчишка ощущал себя своим. Своим среди таких же беспризорников, которым некуда идти. Верно… НИЧЕГО. Мысли крутились в голове, будто их поставили на повтор. Отгоняя и затыкая их, Дима решился немного порисовать, пока тётя Лена, вроде бы новая женщина в этой квартире, кто-то в духе уборщицы, нанятой отцом, не вернётся домой. Чистый лист и цветные карандаши в руках — единственные проводники, которые могли вынести фантазии мальчишки в реальный мир и освободить и без того тяжёлую голову от груза. Слегка трясущиеся пальцы постепенно вырисовывали знакомые горки, песочницу и дома. Мальчик решил запечатлеть свой двор, в котором пролетает его детство. Когда с окружением было покончено, Димка стал постепенно добавлять маленьких человечков — детей, что он видит почти каждый день. Друзья, приятели, товарищи и просто знакомые. Паренёк усердно вырисовывал мордашки, вспоминая, как же выглядит каждый житель этого и соседних дворов. Там было место даже для Сани. Мальчишка специально оставил уголок для своего друга. Вот и знакомые русые волосы, голубые глаза, зелёная футболка, шорты… Всё это детские руки рисовали как можно аккуратней, только б не испортить композицию. Но Дима не смог закончить свою работу и добавить туда себя. Из коридора послышалось открытие двери, а протяжный скрип раздался по всей квартире. А вот и тётя Лена! Мальчик бросил карандаши и уже подбежал к двери, ведущей в коридор, как вдруг резко остановился. — Почему так долго?! — Послышалось в коридоре. Голос был грубый и низкий, от чего парниша вздрогнул. Отец… Неужели он проснулся? — Я дома, сир. — Будто проигнорировав восклицание первого голоса, ответил второй, более тихий. Эти слова уже принадлежали тёте Лене. Дима вспомнил её яркие зелёные глаза, что со временем становятся всё тусклее и тусклее, худое тело, русые волосы, собранные в косичку, и обкусанные губы. Образ новой домработницы тут же рассеялся, как отец снова громко заговорил: — Почему так поздно?! Почему я должен ждать тебя?! — Мужчина будто запинался, было ощущение, что ему тяжело выговаривать слова. Может, он выпил больше, чем четыре банки?.. — Ладно, хрен с тобой… Ты купила мне что-нибудь? — Нет. — Последовал смиренный ответ. — Магазины были закрыты и… — Ты как всегда бесполезна! Нахрена я только тебя нанял?! — Оборвал грубый голос. Дима попятился от двери, боясь выходить. Половицы предательски поскрипывали под его ногами. Страх уже медленно полз по спине, заставляя вздрогнуть и сглотнуть. Хотел только мальчик уйти ближе к окну и спрятаться за шторой, как из коридора послышался треск стекла, а затем короткий взвизг. Неужели отец снова кинул бутылку?! Нет. Нельзя здесь оставаться. Нужно бежать, пока не поздно. Прямо сейчас! Дима метнулся к своей кровати, что стояла рядом с окном, и, достав свой небольшой рюкзак, стал быстро складывать самые нужные вещи. Мальчик уже проворачивал несколько раз подобное, но позже возвращался. Он всегда возвращался. Да и было это всё днём, а сейчас вечер. Куда ему идти? В любом случае самое важное сейчас — безопасность. Всё собрав, паренёк закинул рюкзак на плечи и, подбежав к двери, приоткрыл её. Из большой комнаты то и дело доносились крики и споры, а напротив входа, на стене, виднелось пятно, а под ним лежащие осколки. Видимо, это была та самая бутылка, что отец метнул в тётю Лену. Капля пота стекала по лбу. Дима должен сделать первый шаг. За ним пойдёт ещё один и ещё… Так он добежит до двери. Эту последовательность он не раз повторял. Ничего сложного. Главное лишь не наступить на стекло и не попасть под удар. Тяжко вздохнув, мальчик ринулся по коридору. Он даже не кинул взгляд в сторону большой комнаты. Дима знал, что ему не стоит этого делать. Только мальчик добежал до входной двери и положил руку на ручку, как за спиной послышался громкий голос пьяного отца: — А ну стоять! Стоять, кому говорю!

БЕГИ. БЕГИ. БЕГИ. БЕГИ.

БЕГИ!

Эти слова были как сигнал для мальчишки, и он пулей вылетел из квартиры, слыша тяжёлые шаги за своей спиной. Он быстро спустился по лестнице, и, выбегая из подъезда, услышал крик отца: — Домой можешь не возвращаться, щенок! Но Диме было уже всё равно. В нос снова ударил уже чистый воздух, а шуршание листвы будто встречало паренька своими возгласами. Яркий огненный холст давно сменился на тёмное небо. Звёзды постепенно вырисовывались на полотне, но беглец продолжал бежать. Вот только куда? Как только этот вопрос засел в голове, Теряев сбавил темп и задумался. Он один посреди огромной площадки. Домой возвращаться нельзя, но и на улице тоже не стоит оставаться, иначе можно замёрзнуть. Несмотря на то, что во дворе во всю властвует август, холодные ветра всё равно пробирались в город с наступлением темноты. До сентября оставалось совсем недалеко. Единственное, что решил сейчас предпринять Дима — найти первую попавшуюся на глаза скамейку, сесть и всё хорошенько обдумать. Нужно соображать, соображать и что-то делать. Уйти и спрятаться в магазине? Нет, они же все закрыты. В ночные забегаловки? Нет, тоже опасно… Мальчик поёжился от холода, что постепенно пробирался под футболку. Холодно. И одиноко… Кажется, Дима совсем один. Он завёл сам себя в тупик.       Одиночество всегда было лучшим другом для него. Жить без надёжного плеча и рассчитывать только на себя бывает сложно. Да, ты не заваливаешь план из-за кого-то, но виноват только ты, если всё же провалился. И наказания за ошибки всегда были тяжкими… В голове снова всплыл момент, как Дима летел по коридору, боясь, что отец его заметит и поймает. Одиночество — самая страшная пытка, которую только придумал человек. И к сожалению, через этот ад Теряев опять проходит в одиночку. Кто может помочь ему в эту минуту? Хм… Быть может, Саня? Но примет ли он его сейчас? На дворе ведь уже не вечер, полдесятого как-никак. Все адекватные дети к этому времени если не спят, то хотя бы лежат по кроватям. — «Ну, не попробуешь — не узнаешь!» — Именно этой мыслью мальчишка всегда пытался себя подбодрить, вселить побольше смелости. И пусть это не приносило особого эффекта, крохотный кусочек тяжести с плеч всё же отпадал, и дышать становилось чуть проще. Встав со скамейки и снова вздрогнув, Дима зашагал по дороге обратно в родной двор. Он и сам не заметил, как ноги через какие-то несколько минут повели его по знакомой дорожке. В окнах домов уже не горел свет. Все спят, кроме юного мальчонки. Ну да, ну да, все адекватные и примерные семьи уже видят сто сорок пятый сон, пока какие-то оборванцы гуляют по улице в поисках ночлега.       Спустя пару минут мальчик уже стоял у деревянной двери. Летний дом родителей Сани был двухэтажный, с чердаком, красивой дверью, обтянутой кожей, глазком, звонком и небольшим задним двориком. Тяжело вздохнув, Дима привстал на носки и коротко нажал на звонок. С той стороны послышался приятный трезвон. Только всё же вряд ли кто-то обрадуется его звучанию в такой-то час… Дима молился на то, что в доме ещё никто не спит. И к его счастью, за дверью послышалось какое-то вошканье, после чего дверь отворилась и взгляд мальчишки встретился со взором голубых глаз. — Димка?.. — Сонно произнёс Саня, жмурясь от света фонарного столба, стоящего неподалёку. — Приятель, ты видел, который час?.. — Да знаю я, знаю, прости! — Оборвал мальчик друга. — Короче… У меня проблемы, Сань. Помнишь, я… Сегодня говорил про моих родителей? Мальчики помолчали секунду, а после Сашка кивнул: — Я понял, проходи. С родителями только поздоровайся. Дима кивнул и, вцепившись в лямку рюкзака, юркнул вслед за другом внутрь дома. Здесь царил полумрак. Единственным светом был лишь свет от фонарных столбов, что попадал в дом через окна, а с ним на пару работающий телевизор, напротив которого устроились на одном диване родители Сани. — Тёть Маш, дядя Витя, здрасьте! — Ма-ам, па-ап, ко мне Дима пришёл. Можно он у нас переночует? — Привстав на носки и слегка повысив тон, спросил Саня. В ответ он услышал уже полусонное «Угу, да-да, конечно, только окно не разбейте, как в прошлый раз». Парни переглянулись, и Дима стыдливо отвёл взгляд, прикусив губу. Это он тогда силу не рассчитал, пнув мяч, а тот по всем законам подлости полетел прямиком наружу и прямо в клумбу. Но это было случайно, честно-честно! Не говоря ни слова, друзья поднялись по винтажной лестнице на второй этаж, а как только оказались в комнате Сани, голубоглазый закрыл дверь и начал: — Так значит, ты был действительно прав… Неужели, всё настолько плохо? — Паренёк сел на свою кровать, а друга пригласил на раскладушку. Она всегда стояла здесь для гостей, коих, слава богам, было немного. — Ёмаё, чел, ты даже обувь не взял с собой… Дима кинул взор на свои ноги. Ах, да, точно. Как-то он не подумал захватить кеды с собой. Так и проскакал на улице в одних носках. М-да, их явно придётся постирать и возможно подшить. — Отец сказал, чтобы я не появлялся в доме. И я не думаю, что он шутит. — Мальчик отвёл взгляд и пожал плечами. — Хорошо, тогда утром мы всё объясним моим родителям, ладно? Они всё равно слушать не будут, лишь скажут что-то вроде «да, конечно». Возможно, ты даже сможешь остаться у нас на пару дней. Уж мои бабушка с дедушкой не будут против. — Приятель улыбнулся. — Спасибо, Сань. Я так и знал, что ты мне поможешь. — Теряев тоже улыбнулся, а после подошёл к другу и крепко обнял его. Долго ждать Саня не заставил: он тоже обнял своего приятеля и похлопал по плечу. — Давай, не раскисай. Завтра новый день. Мы пройдём этот кошмар вместе, слышишь? — Угу. — Промычал друг. — Давай ляжем спать, я выдохся после всего… Этого. — На свои слова паренёк получил кивок. Так и закончился этот необычный день. Подумать только: прошёл почти что месяц, а Дима уже нашёл себе лучшего друга. Может, Сашка и вправду был прав. Они действительно смогут долго дружить. И если уж голубоглазый готов помочь товарищу даже в этой ситуации, то вместе они смогут пройти многое… И это грело душу. Дима не один. И вряд ли когда-либо останется один…

***

      Тело лежит неподвижно. Мир молчит. Пустота мягкая, как глина. Воздух отсутствует — но он тебе и не нужен. На веки стелется темнота. Чёрная, вязкая, как забытый архив. В этой тишине раздаётся первый звук. Щелчок. Пи-и-и-и-и-иск. Внутри головы раскалённая игла. Что-то запускается, само по себе. Ты оживаешь. Не знаешь, кто ты, не знаешь, зачем, но что-то внутри уже дрожит. Экран за веками. Сенсоры слепы, но чувствуют прикосновение: грубое и холодное. Тебя не трогают — тебя настраивают. Слышатся голоса: — «Ошибка…»

— «Протокол загрузки…»

— «Сбой на третьем уровне…»

— «Она… Слышит?»

Ты не знаешь, кто такие «она» и «ты». Ты — просто блок данных. Хочется вскрикнуть, открыть рот, но губы — это переменная, руки — маркеры, а сердце… Оно почему-то есть. Почему? Почему теперь? Почему так больно? И всё, что ты можешь — это дрожать, не шевелясь. Потому что если дрогнешь — они заметят. И, может, удалят. Так начинается «жизнь».

***

      Дима смотрел на деревья. Покачивая ногой в такт несуществующего ритма, он подпёр рукой щеку, вполуха слушая речь Марьи Степановны и рассматривая вид за мутным окном. Белая рама облупилась, подоконник был закрашен кое-как, и от этого улица казалась ещё холоднее. Ветер дёргал голые ветки, шевелил сорванные объявления, гонял по асфальту мусор. Одинокие качели скрипнули и снова замерли. Небо висело низко и глухо — серое, тяжёлое, и как от такого не сутулиться? Плечи сами съезжают вперёд, голова клонится, взгляд опускался всё ниже, будто сопротивляться этому было бессмысленно. Как же тяжело держать веки открытыми… А какая привлекательная сейчас поверхность стола! Так и шепчет: «Ляг на меня, ну же!». Больше вечных невовремя дождей Дима ненавидел понедельники. — «Лучше бы на дворе был четверг…» — Дрожит мысль в голове, сама изнурённая незавидным положением. А ведь правда, пусть четверг хуже чем суббота, но гораздо лучше, чем понедельник и математика первым уроком. Пусть и чуть хуже, чем пятница… Зато четверг лучше, чем среда! Четверг даже лучше воскресенья, потому что в воскресенье завтра понедельник, а в четверг — завтра пятница. Пока хозяин головы всё расставлял победителей в номинации «лучшие дни недели», пальцы жили своей жизнью: ручка скользила по полям черновика, рисуя фигуры, звёзды, угловатых драконов, по квадратным мордам больше схожими с собаками. Линии накладывались друг на друга, возвращались в одно и то же место, и мальчик водил по листу снова и снова, пока бумага не стала тонкой, шероховатой, пока кончик стержня не провалился и не чиркнул по парте. Мальчика чуть помедлил, потом машинально провёл там ещё раз. По дереву. Плоско. Без сопротивления. И дальше дырявя кусочек, что насадился на иглу. Бумажный шашлык? О, они давно не ездили в свой загородный домик… Небо, наверное, сделало бы так же. Если бы опустилось ещё ниже — просто прижало бы всё к земле. Дома, деревья, людей, без грохота, без огня. Как рисунок, по которому слишком долго водили ручкой, стирая объём и оставляя только след. Тогда мир стал бы ровным. Одним слоем. Не торчало бы ничего, ничего и не поднималось — всё сплющилось бы в общую плоскость. Как комиксы! И мысль, сама того не спрашивая, свернула куда-то не туда. В голове всплыло что-то нелепо-бытовое, сладкое и неуместное — аккуратные слои, прижатые друг к другу. Как будто весь этот серый, холодный мир можно было бы сложить, раздавить и превратить в странную, неправильную чокопайку. Получается, между двумя плоскостями получилась бы одна мешанина? Начинка вперемешку с землёй, камнями и щепками. Мама бы сказала, что это и есть конец света. Она вообще часто говорила о таких вещах — уверенно, как о погоде. Отец обещал свозить его к ней. Если сегодня будет дома и трезвый — можно напомнить. Если нет, лучше промолчать. Стеклянные бутылки летают весело, но больно. Порезы на ладонях до сих пор не сошли с прошлого раза.       Давление не отпускало; оно просто меняло форму. Не сверху — так изнутри. Холод подбирался исподволь, пробегал по позвоночнику, словно тоже считал позвонки, примерялся. Дима сидел у батареи, но это почти не помогало — тело всё равно знобило, будто его тоже пытались прижать, сделать меньше, тише. В школе этот непонятный озноб слишком часто переманивал внимание на себя. Он подступал исподволь, накатывал волнами и настигал совсем неожиданно. Сперва заявлял о себе капельками пота на затылке, потом принялся обжигать. Хотелось чем-то его перебить, заглушить, сделать понятным. Дима и не заметил, как снова начал чесать руку — всё в том же месте: сильно, настойчиво, тщетно пытаясь стереть это чувство, продавить кожу насквозь. Только когда под ногтями стало скользко, он остановился. На коже проступили крошечные тёмные точки. Почти как на бумаге с обратной стороны.       А что, собственно, творится-то? Все одноклассники что-то усердно вычерчивают, выцарапывают гелиевыми ручками на бланках, склонившись над партами… Только он всё тупит в окно. Мама бы давно потормошила его за волосы — легко, почти смеясь, возвращая обратно. Так, как делала всегда. Голос Марьи Степановны всё-таки стал прорываться сквозь шум мыслей — скрипастый, глухой, точно откуда-то из пещер. Кажется, она что-то пробубнила о каком-то едином экзамене для школьников начального звена. Или это опрос?.. Дима не уловил разницы. Взрослые любили такие слова: важные, длинные, но одинаковые, будто все-все разом сговорились говорить вроде знакомо, но будто через шифры. В последнее время мальчик часто слышал эту заговорщицкую ерунду: ему протягивали блистеры с названиями, которые не задерживались в голове — длинные, ломаные, будто составленные из чужих языков: ти-а…, кла-зо…, ри-спе… — Дима каждый раз путался, забывал, менял местами. Он помнил только вкус: горький, меловой, и то, как взрослые кивали, делая пометки. Всё это вспоминалось очень плохо. Как кадры старой плёнки, прожжённые огнём: лица без глаз, слова без начала, вопросы, на которые он, кажется, уже отвечал — или ещё нет. Иногда казалось, что мальчик сидел там всего минуту. Иногда — что часы. Но в голове чёрной лентой, как след за кисточкой, вырисовывалось одно: это его не последние походы. Он понял только одно: эту самую работу, чем бы там она ни была, перенесли из-за холодов, а значит, придётся сильно попотеть перед каникулами. Осень, уплотнённый график, больше заданий — не впервой. К этому, как выяснилось, можно привыкнуть. Марья Степановна, словно угадав эту мысль, добавила, что никто на школьников давить не собирается. При том что от итогов этого опроса, как она выразилась, зависит государственное фи-нан-си-ро-ва-ни-е. Она пробурчала это слово по слогам и тут же заговорила о гордости — о каждом ученике и каждом достижении, достигнутом уже в начале года. Хм. Марья Степановна… Марья Степановна лукавит. Давление просто меняет форму. Школе позарез нужны эти деньги — как ни назови. Хоть заботой, хоть поддержкой. Хоть лапшой на ушах, хоть кислыми ленточками, хоть кишками. Дима вздрогнул и помотал головой, откупорив ручку и притянув к себе работу. Хватит. Нельзя так! Пора браться за дело! Такие раздумья велено гнать — чтобы не цеплялись, не разрастались, не находили продолжения, ибо иначе всё станет хуже. Гнать. И чокопайку, и червей с кишками, и всё, что тянет обратно к тому дню.       Зуд прошёл, теперь голову заняли ответы. Лаконичные, красивые, донельзя простые и спокойные. В каждом ряду напротив вопроса юный Теряев выбирал и заштриховывал нужный кружок, и каждый бланк с ответами постепенно становился похож на звёздное небо. Ха, глянь-ка! Небо-перевёртыш! Белый космос и чёрные звёзды! Когда ещё такое увидишь? Сейчас он не слышал чужих шёпотков, гуляющих по классу, а мысленно стёр все лица одноклассников, сосредоточившись на преображении своих листков. Никакой холод и озноб не донимали. Были только варианты ответов. Чёткие, точные, не вынуждающие слишком долго раздумывать над собой. Управившись с работой, мальчишка пару раз похлопал глазами. Это что, всё? А он всё тянул, всё откладывал работу, а дело-то на пятнадцать минут! Он снова зыркнул в окно — мыльное отражение в ответ ему ехидно подмигнуло. Тёмные глазки, растрёпанные русые волосы, торчащие ёжиком, выглаженная рубашка с мелким кармашком на груди. Обычно, пародируя какого-нибудь бизнесмена или своего отца, Дима цеплял за край кармана ручку и ходил с гордым видом по коридорам. Он не знал, почему и зачем, а впрочем, разве так нужен повод? Показав мутности язык, Дима поводил взглядом по классу. Кажется, почти все застряли на пятой странице… Хм. Подумаешь, там всего лишь пара задачек на логику. Что сложного в том, чтобы определить, какая из шести цветных коробок тяжелее, а какая легче… Неожиданно для себя мальчик случайно напоролся на такой же прищуренный и изучающий взгляд за толстыми окулярами. О, Наташка, местная зазнайка и подлиза, тоже закончила, но, похоже, даже не обрадовалась, что шатающийся между «троечником» и «хорошистом» разгильдяй успел её опередить. Дима наклонил голову вбок, расширив тёмные глаза, сжал губы в странную дугу и медленно провёл пальцем по воздуху перед её глазами — почти как будто рисовал невидимый знак. Наташка моргнула, потом отшатнулась, её зрачки-пуговки забегали. Дима усмехнулся, тихо, почти под нос, когда она отвернулась. Про себя ему было забавно, как легко можно вывести кого-то из равновесия, не сказав при этом ни единого слова.       Родители часто тыкали носом: «Вот так ты должен учиться, сын, вот так! Балдеть некогда, надо приучаться к труду уже сейчас! Тогда никакие стройки муравейников тебе не грозят!» — и эти слова всё ещё эхом отдавались увесистым колоколом в ушах. Дима не любил школу. Но и работать на стройке тоже не горел. Пусть сейчас строители очень и очень важны, его мечтой было найти работу из дому — как мама. Четыре стены и плед — больше ему ничего не нужно. А Наташка была правда хорошей девчонкой. На контрольной поможет, в столовой продежурит, к доске выйдет, всегда первая, всегда во всём, «Я-Я-Я!», и всё это делало её… Бельмом. Всюду стремится сунуть свой курносый пятачок и ради этого готова воевать с кем угодно, в противном случае громко и визгливо рыдать при поражении — а ведь нехорошо доводить девчонок до слёз. И негодяем в финале всех таких историй становишься ты. Бесит. «Она же девочка — уступи», «Ей нужнее: она идёт на золотую медаль!», а тебя будто самого не клюют за оценки. Вывод один: если Наташка-болвашка так и останется такой занудой, то никто её замуж и не возьмёт, как говорит отец. Хотя мальчишка, думающий об упавшем небе и кровавой чокопайке со вкусом бетона, наверное, тоже едва ли становится кандидатом на дружбу. Ну и ладно? Не велика потеря! Димке и одному хорошо. Хотя это не то чтобы тот возраст, о котором ему стоит задумываться… А? О чём это он? — Дети, кто закончил, опустите головы. — Скомандовала Марья Степановна, всё это время наблюдающая за песочными часами, поставленными на край стола. Хах. Песочные часы? Кажется, мальчишка впервые их видит за все три года учёбы… Пожав плечами, Дима послушно опустил голову на парту. Мысли его снова зациклились на доме. Вот придёт он домой, напомнит отцу о поездке. Они покатят далеко-далеко за город, свернут с главной дороги и поедут просёлками к просторному полю. Навстречу маме. Дима так давно её не видел. А потом, по пути домой, заедут в «Пятёрочку», отец купит в последний раз шоколадное мороженое (ибо на дворе середина осени!), и день закончится за просмотром очередного кино. Димка будет сидеть в обнимку со своим жёлтым кроликом на ковре перед телевизором, а отец уйдёт греметь посудой на кухню и что-то «бодяжить», как он любит шуршать, отмахиваясь от вопросов. Дима всегда был любопытным, хоть и тихим с этим ничего не поделаешь… Зато Саня говорит, что его рассказы интересно слушать. Что ж, одного слушателя ему более чем достаточно. Дай отдых глазам, дружок. Дай отдых своей голове.

Как будто нежишься в горячей воде…

Шелест. Шёпот. Ещё одно воспоминание, будто кто-то рядом. — Дмитрий! — Прокричал чей-то голос, от чего мальчишка подорвался с парты с глазами по пять копеек. — Я с кем разговариваю? Со стенкой? Марья Степановна сверлила парнишку зверским взглядом, что само по себе было странно: она пусть и хмурая скрипящая дверца, но славилась своей добротой на всю школу и никогда, ни-ко-гда не кричала на своих учеников. Даже когда те оставили большую трещину на стене, хлопнув дверью лаборантской. — Дмитрий! — А ещё она никогда не звала своих детей по полным именам. — Кому сказано: марш к доске! Он огляделся. Все ребята смотрели на него в упор, даже Наташка глаза выпучила. Казалось, они вот-вот выпадут с орбит и будут качаться на глазных нервах как йо-йо: вверх-вниз, вверх-вниз… Он вздрогнул от мысли, что все они, двадцать пять человек, вдруг накинутся на него и завизжат: Ну ты же слышал!

Шевелись и дуй к доске!

Почему мы должны ждать?! Но этой возможности они были лишены — как ни странно, у каждого был накрепко зашит рот чёрными нитками, прямо как у игрушки жёлтого кролика, оставшейся дома на кровати. Дима нахмурился и попытался найти кого-то ещё также не пялящего на него, но таковых не нашлось. Глаза. Глаза. Глаза. Глаза. Он перевёл взор на Марью Степанон-ну, ещё больше скрючившуюся и схуднувшую. Когда-то едва угловатая кожа превратилась в натянутое полотно, готовое вот-вот пойти по швам, чёрные волнистые волосы выцвели и посерели, а глаза впали и потускнели. Учитель подзывала Диму к себе скрюченным пальцем. Под ногтями у неё была грязь. Земля. Сырая земля. У Димы резко заколотилось сердце, а кровь большой волной ударила в голову. Он вдруг понял. — «Я уснул. Господи, мне же всё это снится.» Но очень поздно одёргивает себя — ведь никогда нельзя признаваться, что ты спишь. Даже если ты делаешь это в голове.

Твоя голова перед тобой.

— Дмитрий, если ты сию же минуту не окажешься у доски, у нас, присутствующих в классе, не останется иного выбора! — Взмахнула руками старуха, а после преспокойно объявила. — Мы тебя съедим живьём. Над головой мигнули лампы, а улица за окном пропала. Теперь там ничего не было: сплошная непроглядная тьма. Дима почувствовал, как волосы на голове и на руках встают дыбом. Он даже не знает, что его так напугало: сказанное или то, как легко и просто Марья Степановна это объявила. — Ну же, Дмитрий! Пошевеливайся! — Шикнул руководитель, брызнув слюной. Только ему совсем не улыбалось подходить к ней. Хотелось только домой, только вырваться из этих стен и что есть мочи драпать домой. Поэтому Дима, наоборот, попятился. Но с каждым шагом назад он почему-то оказывался на шаг ближе к доске. Всё стало наоборот. Что обычно делают актёры в кино, чтобы проснуться? Правильно, пытаются себя ущипнуть. Мальчик последовал этому примеру и через секунду схватился за руку. Ай-ай-ай, не стоило столько силы прикладывать! Но почему это не сработало?! А может это и не сон вовсе. Он остановился. Перевёл дыхание, оттянул душащий горло ворот рубашки. Шагнул назад — прочь от доски и Марьи Степановны. А ноги перенесли его вперёд. — Нет! Нет-нет-нет! Сделал два шага назад. И приблизился ровно на два шага. Паренёк остановился, вжав голову в плечи. Застыл и щёлкал шестерёнкой: — «Хорошо. Ладно. Ясно. Сегодня день наоборот. Значит, чем ближе подойду к доске, тем дальше от неё окажусь.» Вот он и сделал два шага вперёд и всё равно приблизился к доске. Перемены направления ни на что не повлияли: сегодня не день всех перевёртышей, когда «да» равняется «нет», двойка на деле пятёрка, а красный это синий. Это выбор без выбора. Он всё равно двигался вперёд. — Эй! Кто-нибудь, помогите! — Завопил Дима, замахав руками. — Умоляю, на помощь! Озираясь и крутясь, он искал хоть капли поддержки. Но словно загипнотизированные ребята не прекращали смотреть на него. Рты у них были зашиты, но глаза улыбались. Недобро так ухмылялись. И как бы мальчик не бежал назад, он всё перемещался вперёд по проходу. Одноклассники ряд за рядом поворачивались к нему и шипели. Шипели сквозь швы. Ты срываешь весь экзамен.

Из-за тебя снизится средний балл.

Побледневший как полотно, снова атакованный зудом и охваченный ознобом, Дима подошёл к Марье Степановне. И теперь, только вблизи, стало видно, что глаза у неё жирно накрашены подходящим цветом, но как-то неправильно: привычного сигаретного запаха, который так старательно пытались перебить ароматы духов, не было. Вместо него Дима почувствовал запах жжёных волос. Марья Степановна, погладив мальчишку по макушке, с беззубой и непропорционально широкой улыбкой вручила ему белый мелок. Длинный, почти крошечный, похожий на чей-то зубик. — Давай, Димочка, пиши на доске, — учительница наклонила голову вбок и указала на зелёное пятно. Подойдя к ней, Дима завис: — А… Что писать? — Ты сам всё прекрасно знаешь. Ты ведь у нас умный мальчик, смышлёный… По классу пробежалась волна нечленораздельных хохотков, больше походящих на мычанье. Снова холодок по позвонкам. Мел заскрежетал по зелёной доске.

«Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ ВИТАТЬ В ОБЛАКАХ НА УРОКАХ.»

Мальчишка обернулся к Марье Степановне. Та откуда-то высунула длинные металлические ножницы. Операционные, жутко блеснувшие в холодном свете люминесцентной лампы. — От тебя требуется другое, Дмитрий. — А что от меня требуется? — Ты сам всё прекрасно знаешь. Вперёд. Дима запнулся. Какой-то порочный круг. Тем временем Марья Степановна подошла к первой парте. Опустившись на колени рядом с зомби-Наташкой, она щёлкнула ножницами и преспокойно отхватила кончик нити, скрепляющей девочке губы. Наташка послушно расслабила нижнюю губу, и кровь вперемешку с гнилью и слюной потекла по подбородку, закапав прямо на бланки.

«Я ВИНОВАТ, ЧТО ОТВЛЕКАЛСЯ НА ВАШИХ УРОКАХ.»

— От тебя требуется другое, Дмитрий. — Да что Вы всё заладили! Марья Степан-на, я не понимаю! — Взмолился Теряев, обернувшись на класс. — Всё ты понимаешь, просто не хочешь. Вот-вот прозвенит звонок с урока. Дети, кто хочет выйти к доске и помочь Диме? Все ребята стали тянуть руки вверх, чуть соскакивая со своих мест и желая выкрикнуть: «Я! Я! Я!», но никто не издал ни писка. В классе слышалось лишь трение швов друг о друга и нечленораздельное, совсем приглушённое мычание, а вместе с ними истошный, полный боли, горечи и безумия женский вой. Она рыдала точно так же. — Умнички, ребята, — Марья Степановна похлопала в ладоши, на мгновение прикрыв глаза. — Наташа, милая, помоги своему однокласснику. Идя по рядам, классный руководитель взмахивала ножницами. Чик. Чик. Чик. Ниточки падали на пол, а дети облизывали высохшие губы, размазывали кровь по своим рожам, проверяли наточенные зубки. Едва стоя на ногах, Дима вновь обернулся на доску, чуть не выронив мел. Что от него хотят? Как заставить себя проснуться? Из чего вообще соткан этот сон?! И сон ли это? Так, ладно… Если не получается найти ответ сразу, то стоит попробовать старый-добрый метод тыка. Тяжело выдохнув и ощутив, как капля пота поделила висок пополам, мальчик покрепче взялся влажной рукой за мел и начал писать всё, что всплывало в голове: запугивание Наташки, рисунки на черновиках, вечные опоздания. Но рука выводило совсем другое, словно одержимая:

«ПЛОХО, ЧТО ВЫ ПЕРЕД СНОМ НАПИВАЕТЕСЬ, МАРЬЯ СТЕПАНОВНА.»

— ТАКИЕ ВЕЩИ НЕ ПИШУТ, ДМИТРИЙ! — Взъелась учительница. Чик. Чик. Чик. Всё больше голодных ртов разевалось на Теряева, оголяя вогнутые вовнутрь клыки. Послышались едкие хохотки.

«ВЫ ПОТЕРЯЛИ СВОЕГО РЕБЁНКА В АВАРИИ, МАРЬЯ СТЕПАНОВНА, ПОТОМУ И ПОШЛИ В УЧИТЕЛЯ.»

— ДМИТРИЙ! ЗА ТАКИЕ ВЕЩИ С ТАКИХ, КАК ТЫ СДИРАЮТ КОЖУ! — Зашипела Марья Степановна, а уже после мечтательно добавила, почти что шепча и лепетя под нос. — СЛОЙ ЗА СЛОЕМ, ПОКА ОТ ТЕБЯ НЕ ОСТАНЕТСЯ НИЧЕГО, КРОМЕ КОСТЫШЕК ДА СЕТОЧКИ ВЕН И АРТЕРИЙ… Дима быстро-быстро дышал, как кролик, но его рука не останавливалась. Она вывела ещё одну надпись:

«ВАШ СЫН МЁРТВ, МАРЬЯ СТЕПАНОВНА.

ВЫ УБИЛИ ЕГО, НЕ СБАВИВ СКОРОСТЬ НА ПЕРЕКРЁСТКЕ.»

— Не-ет, мой ребёночек в лучшем месте, Теряев… — Младенческим голосом пискнула учительница. — РЕБЯТА, ПОМОГИТЕ ВАШЕМУ ТУПОГОЛОВОМУ ОДНОКЛАССНИКУ НАПИСАТЬ ТО, ЧТО ТРЕБУЕТСЯ! Стоящая всё это время сбоку Наташка отпихнула Димку, вырвав из его рук мел. Повалившись на пол, мальчишка почти что отполз к учительскому стулу, наблюдая за тем, как пальцы с вырванными ногтями обхватили кровавый зубик и начали писать.

«ПОЧЕМУ ТЫ БЕЖИШЬ?»

— Наконец-то… — Почти что промурчало нечто от блаженства. — Именно это нам и требуется у тебя узнать, мой хороший. Будь хорошим мальчиком, напиши, — и выйдешь отсюда живым. — Я… Я даже не понимаю, о чём Вы говорите… — Встав с грязного пола, усыпанного землёй, произнёс парниша. — Всё ты понимаешь, мальчик мой. — Возразила Марья Степановна. — Близится звонок. Тик-так, тик-так. Улыбающийся труп Наташки, весь разбухший, бледный, с прилипшими ко лбу волосами, всё выводил кривые буквы на доске, издавая противный, протяжный скрип.

«ПОЧЕМУ ТЫ БРОСИЛ ЕЁ?»

— О ком вы?! Я не понимаю! Клянусь, я не знаю! «ПОЧЕМУ ТЫ БРОСИЛ ЕЁ?»

«ТЫ ОСТАВИЛ ГНИТЬ ЕЁ В ВАННЕ.»

«ТЫ ЗАВИЗЖАЛ КАК ДЕВЧОНКА И БРОСИЛ ЕЁ В ТЕМНОТЕ, В СЫРОСТИ, В СОБСТВЕННОЙ РВОТЕ И КРОВИ.»

«ТЕ НЕСКОЛЬКО МИНУТ БЫЛИ РЕШАЮЩИМИ.»

«И ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ ТЫ ПОТРАДИЛ НА КРИК.»

«ЭТО ТВОЯ ВИНА.»

ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ. ТВОЯ.

— ХВАТИТ! ХВАТИТ, ХВАТИТ, ХВАТИТ! — Мальчишка зажал уши от нарастающего звона. Это приближался звонок. — Я НЕ ЗНАЮ! ПРАВДА НЕ ЗНАЮ! Марья Степановна добралась до конца первого ряда, вырвав последнюю нить. Клац. Клац. Клац. — Что ж… Очень плохо, Дмитрий. — Она наконец выпрямилась во весь рост и кинула ледяной, осуждающий взгляд на мальчонку. На её мёртвое лицо упала тень, а обветренные губы сложились в клыкастую улыбку. — НУ, КОМУ РАЗРЕШИМ ОТГРЫЗТЬ ОТ НЕГО ПЕРВЫЙ КУСОЧЕК?! — МНЕ! МНЕ! МНЕ! — Раздался поросячий визг и хрюканье. Дима повернулся к стоящей рядом Наташке. Просто от отчаяния. — Как мне проснуться? — Шепнул он. Девочка не ответила. Лишь облизнула губы, а после вывела одно короткое слово. Слово, заставившее паренька тут же броситься к дверям и силой выломать замок, преграждающий его путь к свободе. И слово это было:

«БЕГИ.»

      Прозвенел звонок. Чуть не поскальзываясь на поворотах на гладком мраморе, Дима бежал прочь. На него стаей неслись одноклассники, разевали пасти, скалили зубы, отхаркивались гнилью, пока их глаза покачивались как йо-йо. В поисках выхода из бесконечно тянущихся коридоров он мчался вперёд, толкая двери и с силой захлопывая их перед мордами тварей. До улицы было ещё далеко. Только бы выбраться на первый этаж. Только бы добежать до ступенек. Завернув за угол, он наконец увидел выход. Вдоль стен коридора тянулись бесконечные синие шкафчики. Из круглых прорезей таращились глаза, высовывались пальцы, кто-то долбил и скрежетал по дверцам, из-под которых подтекало что-то бардовое. Металлическими стенками приглушались едкие хохотки и шёпот вперемешку с чавканьем и завыванием сотен младенцев, требующих молока. Материнское молоко — кровь без кровяных телец.

Молоко — это кровь. Младенцы просят крови.

НО ТЫ УБИЛ ЕЁ.

ТЫ ОСТАВИЛ ЕЁ.

Дима нёсся вперёд, его ноги заплетались, но скорости он не сбавлял. Обгоняя и перепрыгивая выставленные в коридоры столы и стулья, он чётко слышал, как острые и подогнутые внутрь когти стучат по кафелю, пасти щёлкают, не давая омерзительному хрипу и шипению раздаться на весь оставшийся коридор, подняв остальных сородичей. Он пробегал мимо шкафчиков, и их ручки начинали дёргаться. Дверцы начали открываться. Будто крышки гробов. Коридор остался позади — осталось только пересечь вестибюль и сбежать по лестнице на свободу. Но теперь голову занял другой голос. Собственный, голос, что никогда не врал и всегда предчувствовал беду: НЕТ! В ШКАФ! УХОДИ! Один из шкафчиков приоткрылся, из него показалась чёрная ладонь и затащила Диму в темноту. Спина почувствовала влагу, на лоб упало что-то влажное и вонючее, рассёкшее своим следом голову пополам. Кровь. Ржавчина. Гниль. Но никого. Дима был один. Один в шкафчике, набитом мясом и чьими-то внутренностями. Вдруг парадную дверь кто-то резко дёрнул снаружи. В школу ворвалась Марья Степановна. Каким-то образом она раздвоилась и была и здесь, и там, в паре метрах от шкафчика. Вошедшая заметалась по коридору рывками, словно ноги не держали её пьяную голову. Лицо её в крови, а из рта вываливалось что-то белое. Дима зажмурился, сдерживая слёзы. Он не мог смотреть, но и не мог не смотреть. Он следил за всем происходящим по ту сторону сквозь узкую прорезь. Он видел, как Марья Степановна движется вдоль шкафчиков и наугад молотит по дверцам окровавленными костяшками. Бум. Бум. Бум. — Раз-два-три-четыре-пять. Бум. Бум. Бум. — Друга за ногу поймать. БУМ. БУМ. БУМ. — Закричит — не отпускать. БУМ. БУМ. БУМ. — РАЗ-ДВА-ТРИ-ЧЕТЫРЕ… Молчок. Дима затаил дыхание, ожидая, что она вот-вот распахнёт дверцу. Он с такой силой вжался в чей-то вспоротый живот, что почти что растворился с сидящим здесь трупом, чьи внутренности запутались под ногами. Но нет. Марья Степановна устремилась в сторону физкультурного зала на другой стороне коридора и скрылась где-то там. Прошла секунда. Две. Три. Можно идти? Беги. Дима открыл шкафчик. Коридор был запружен детьми. Совсем дети, мелюзга, даже до отверстия толком не доросли. И все, как один, повернули к мальчишке голову, указав пальцами: — ПЯТЬ! Дверь физкультурного зала с грохотом распахнулась и слетела с петель. На глазах Димки в коридор выбежала Марья Степановна. Только вся неправильная. Глаза отливали красным у век, кожа посерела и разбухла вместе с венами, а радужка с голубого вдруг сменилась на зелёный. Не бывает такого цвета. Рвотно-зелёного. Гнойно-зелёного. — Я ИДУ ТЕБЯ ИСКАТЬ! — Проскрежетала она, оскалив зубы. Дима ринулся было бежать, но поскользнулся на чьих-то лёгких, или том, что от них осталось, и грохнулся прямо на пол, залитый кровью и усыпанный могильной землёй. Каждый её шаг сопровождался мерзкими щелчками. У неё росла шея. Как у жирафа — от плеч, позвонок за позвонком. Он чувствовал, как у неё воняет из пасти. Горячей тухлятиной. Нет больше Марьи Степановны, осталась только эта сволочь с пеной и гноем меж зубов. Вся в подпалинах, трупных пятнах, разбухшая как губка. Дети расступились, голодно глядя на замеревшего мальчишку.

РАЗ-ДВА-ТРИ-ЧЕТЫРЕ-ПЯТЬ,

ПРЯЧЬСЯ:

Я ДОГНАЛ ТЕБЯ!

Прорычало нечто и вцепилось десятком наточенных зубов в шею, переломив её на две части.

***

      Ещё не открывая глаз, Дима зашёлся в крике и резко подался вперёд. Но перед глазами ничего не было. Ни детей, ни Марьи Степановны, ни школы. Только какие-то кнопки, пустующее сидение и боковое окно машины. Щёлк, щёлк, щёлк — шумит навигатор. Покачивается бутылочка одеколона. Скривившийся от крика сына отец, всё ещё морщась, произнёс: — Кончай визжать. Башка уже раскалывается. Грудь и плечи резко вздымались и постепенно опускались. Сердце качало огромные волны крови, и Дима чувствовал, как она течёт по его шее: в месте, куда впилась клыками долбанувшаяся Марья Степановна. Сглотнув подступивший ком и вытерев кулаком с глаз мелкие слёзы, мальчишка снова откинулся на спинку детского сиденья, нервозно вцепившись в собственную куртку, чуть ли не рвя её под побелевшими от напряга пальцами. Ладно. Спокойно. Это всего лишь сон. Ты такие уже десятки штук видел. — Снова кошмар? — Невзначай поинтересовался отец, глянув на сына через зеркало заднего вида. — Угу. Последовал тяжёлый вздох, а через минуту чиркнулась зажигалка, открылось окно. Дима ощутил неприятный, чешущий горло и щиплющий нос запах сигарет. Такой будто приторный, с отдалённым запахом шоколада что ли? Кажется, такие ещё курила она в последние месяцы жизни. Сделав затяг и высунув руку с сигаретой наружу, мужчина тихо произнёс: — Я передал дяде Грише и тёте Оле список всех твоих пилюль. — Отец снова затянулся, а после помрачнел, посильнее выдавив педаль газа. — У них в городе больницы в разы лучше. И лекарства подоступнее… Дима молча кивнул, а после, натянув фиолетовый шарф чуть ли не на глаза, уставился в окно. Сквозь мутное стекло стелилось одно смазанное и грязное пятно дороги, засохшей травы, что слабо сверкала в свете фар, и тёмного хвойного леса, создающего пикообразную полосу. Снова хмурая погода. Снова готовое вот-вот свалиться на землю небо. До уха доносился гул двигателя, треск мелких камней, что по случайности попадали под колёса машины, а также еле слышный радиоэфир с новостями этого часа. Судя по навигатору и ГИСу, до летнего дома Корепановых осталось совсем немножко. Ну, хоть часть от ночи Дима проведёт не в пути, не в дороге, а в нормальной человеческой постели.       Пришлось уехать из Зеленоградска ещё неделю назад. Кажется, в тот вечер, как обычно вернувшись после прогулки, на пороге он встретил на удивление трезвого как стёклышко отца. Только глаза его, тоже почти чёрные, были такими же тусклыми, грустными и красноватыми по краям. Димка не решился произносить это вслух. Отец сказал лишь пару слов: — Собирай вещи. Ты едешь к тёте Оле. На вопросы «почему», «зачем» и «для чего» глава семейства не ответил. Но Дима понял: он решил бежать. Бежать из этого дома, бежать из этого города. А это означало только одно: мальчишке тоже придётся сжигать все мосты. Кажется, только с пятой попытки после долгого бега он смог внятно объяснить Саше, что тот уезжает, прямо насовсем и очень далеко, и что вся его жизнь трещит по швам и вот-вот рассыплется, и что Теряеву очень, очень жаль! А Саня слушал, изредка кивая, а после, ненадолго скрывшись внутри дома, вышел спустя пару минут и передал коробку с приклеенной к ней на скотч запиской. — Это мой старый телефон, четырёхлетка. Но ты бери, бери! Когда приедешь, попроси тётю с дядей купить симку и обязательно позвони. Никуда я не денусь, — медленно, даже с какой-то тёплой отдушиной и тенью заботы проговорил Саня, дабы друг смог уложить всё в голове. — Т-ты… Ты… Будешь ждать? — Ну конечно! Какое-то тупое расстояние вообще не повод заканчивать дружбу. Кажется, за последнее время Дима ещё не был одновременно так рад и расстроен. Рад, что не потеряет друга, и расстроен, что придётся всё это: двор, улицы, ту поляну с цветами, чердак, — вот так неожиданно бросить. Он не был к этому готов. Но разве у него был выбор? И сейчас, колеся по грунту и постепенно выезжая к уже какой-то цивилизации, о чём говорили редкие и одинокие одноэтажные домишки с заборчиками, кареглазый с нетерпением ждал, когда вся эта эпопея наконец завершится. Коробку с телефоном он спрятал меж вещами в рюкзаке так глубоко и надёжно, что даже отец до сих пор ничего не заподозрил, даже когда проверял, не взял ли сын что-то лишнее.       Красным замигала одна из лампочек. Мало, очень мало топлива, что вдобавок подтверждала такая же алая стрелка, зависшая в миллиметре от нуля. Не убирая шарфа от носа, лишь бы не вдыхать ещё больше сигаретного дыма, Дима невольно произнёс: — Пап. Стрелка пищит. — Я знаю. — Топливо кончается. — Я знаю. — Мы ведь можем… — Я знаю! Не нужно мне обо всём напоминать! — Рыкнул мужчина, сильнее вцепившись в руль. Димка заметно осел, поник и вжался в сидение уже на уровне рефлексов. Не любил он, когда отец ругается. Молчание. Последовал тяжёлый вздох, нарушивший капающую на мозги и давящую на уши тишину. — Ты же знаешь, я не со зла… Верно. Он правда не со зла. Всему виной стресс. — Да. Да, пап. Я понимаю.       Последний поворот, и машина наконец выехала на ровную дорожку. Замелькали двухэтажные домики. С сигаретным дымом смешался запах жжёных дров, шашлыков и, кажется, едва уловимая свежесть после прошедшего дождя. Глядя на узенькие улочки, Димка всё копался в своей голове, подмечал цвета стен, форму ставен, сравнивал разукрашенные заборчики и ограждения. Делал всё, лишь бы мысли снова не ушли в какое-то неправильное направление, попутно ища в памяти хоть что-то знакомое. Как-никак, тётя Оля была сестрой мамы, да и мальчишка уже бывал пару раз у своих родственничков в гостях. Только теперь, кажется, что-то всё-таки поменяется. Быть может, в отношении к Теряеву, быть может, в нём самом, а может и то, и другое. Кто знает, кто знает… Наконец машина остановилась. Спрыгнув с сидения и накинув рюкзак на плечи, мальчишка захлопнул дверь машины и осмотрелся. Отцовская чёрная Киа Рио остановилась около металлического резного забора, за которым лежала ровно подстриженная трава, дорожка из гравия и большой такой, высоченный дом в три этажа. С кирпичного цвета черепицей, белыми стенами и тёмно-коричневыми балками. А у приоткрытых ворот их уже поджидал пожилой и худощавый мужчина с зачёсанными назад волосами и ярко-красным галстуком. Кажется, он был одет в только выглаженный костюм и белую рубашку. Завидев мальчика, мужчина по-доброму улыбнулся. А тот, словно обескураженный, чуть отступил. — Ну всё: приехали, — захлопнув багажник и вручив сыну его небольшой чемодан с пожитками, произнёс отец. — Я… Могу идти? — Парнишка глянул на родителя с вопросом. Тот, кажется, был ещё мрачнее, чем пять минут назад. — Дай я на тебя хоть взгляну в последний разок. — С горечью в голосе произнёс мужчина, присев на колено и взяв сына за плечи. — Ха… И вправду, похож на меня. Правильно она говорила… Да… Мама много чего говорила, пока однажды не умолкла. — Подожди, — до Димы вдруг дошла одна истина, — ты… Решил не забирать меня? Оставить здесь? Бросить?.. Он округлыми глазами смотрел на папу. Да, пусть он и не самый лучший отец, но всё же родитель! Хоть какая-то привязанность к друг другу всё же была… И сейчас, всё осознав в последний момент, Димка почувствовал укол души. Неприятный, острый, отдающийся эхом в горле. — Только не разнойся. Не позорь меня перед чужой семьёй, — попытался натянуть улыбку отец. — Она сможет о тебе позаботиться лучше, чем я, Димка. С ней тебе безопаснее. — А как же ты? Ты ведь останешься один. — Ну, придётся потерпеть. Не забывай только папку, лады? — Потрепав сына по макушке, мужчина поднялся с колена. — Ну, всё… Иди давай. Неприлично заставлять кого-то тебя ждать. Кинув последний, всё ещё смятённый взгляд на отца, Дима повернулся к дворецкому, молча дожидавшемуся у ворот. Тяжело вздохнув и покрепче взявшись за ручку чемодана, мальчик двинулся навстречу мужчине. Он не оборачивался. Слышал, как отец зажал рот рукой и невольно всхлипнул. Было бы неловко застать его со слезами на глазах. — Пойдём. — Ласково, даже как-то приторно произнёс дворецкий, протянув руку. — Ольга Григорьевна тебя уже ждёт внутри. Взявшись за тёплую ладонь, будто зашуганный зверёк, Дима, постоянно осматриваясь по сторонам, шагнул за порог ворот следом за приятным слугой. И с этого момента его жизнь кардинально изменилась. С той поры он больше ни разу не увидел ни отца, ни его чёрную Киа Рио, ни его глаза и куртку. Теперь от старой жизни остались лишь воспоминания, парочка припрятанных между одеждой фотографий и пока нераспакованный телефон, ждущий своего часа. Всему когда-то родному пришёл конец. А значит, пора бы начаться чему-то новому, так?

***

0JXRkSDQv9GA0L7RhtC10YHRgdC+0YAsINGA0LDQsdC+0YLQsNGO0YnQtdC1INC90LAg0L/RgNC10LTQtdC70LUsINCx0L7Qu9GM0YjQtSDQvdC1INGB0L/QvtGB0L7QsdC10L0g0LzRi9GB0LvQuNGC0Ywg0YDQsNGG0LjQvtC90LDQu9GM0L3Qvi4g0J7QvdCwINC10LTQstCwINCy0YvQtNC10YDQttC40LLQsNC10YIg0L3QsNCz0YDRg9C30LrRgyDQstC80LXRgdGC0LUg0YEg0L7QsdGA0LDQsdC+0YLQutC+0Lkg0LTQsNC90L3Ri9GFLiDQldC5INCx0L7Qu9GM0L3QviDQtNGD0LzQsNGC0YwuINCn0LXRgNGC0L7QstGB0LrQuCDQsdC+0LvRjNC90L4uINCd0L4g0L3QtSDQtNGD0LzQsNGC0Ywg0L/RgNC+0YHRgtC+INC90LUg0LLRi9GF0L7QtNC40YIuCgrigJQgwqvQryDRg9C80YDRgywg0Y8g0YLQvtGH0L3QviDQstC+0YIt0LLQvtGCINGD0LzRgNGDLMK7IOKAlCDRiNC10L/Rh9C10YIg0L7QvdCwINGC0L4g0LvQuCDRgdC10LHQtSwg0YLQviDQu9C4INC80L3QtS4KCtCj0LzRgNGR0YI/INCd0L4g0LzRiyDQvdC1INGF0L7RgtC40Lwg0Y3RgtC+0LPQvi4g0J3QuNC60YLQviDQvdC1INGF0L7Rh9C10YIuCgrQryDQsiDRgtC+0Lwg0YfQuNGB0LvQtS4KCtCf0YDQvtGB0YLQuCwg0LfQvtC70L7RgtGG0LUuINCd0L4g0L/QvtC60LAg0YLRiyDQtdGB0YLRjCDQuCDQv9C+0LrQsCDQvNGLINC90LUg0L/RgNC40LzQtdC8INGA0LXRiNC10L3QuNC1LCDRgtC10LHQtSDQv9GA0LjQtNGR0YLRgdGPINC/0L7RgtC10YDQv9C10YLRjC4g0J3QviDRgdC60L7RgNC+LCDQvtGH0LXQvdGMINGB0LrQvtGA0L4sINGC0Ysg0YHQvdC+0LLQsCDQstGL0YHQv9C40YjRjNGB0Y8sINC4INCx0L7Qu9GMINC/0YDQvtC50LTRkdGCLiDQn9GA0L7RgdGC0L4g0L/QvtGC0LXRgNC/0LguLi4g0KPQstC10YDQtdC90LAsINGN0YLQviDQvdC1INC30LDQudC80ZHRgiDQvNC90L7Qs9C+INCy0YDQtdC80LXQvdC44oCm