Beyond the Virtuality: Project Δ.

***

«Bernadette,

You are my liberty,

I celebrate the day

That you changed my history. Oh,

Life and death

Will always lead you into love and regret,

But you have answers

And I have the key

For the door of Bernadette». :)

***

      Десять, сорок пять. Они опоздали на сто пять минут.       Ночь сгустилась до предела — тяжёлое, чернильное небо выпило весь свет и тепло, обволакивая мир непроглядной, липкой тьмой. Белая сфера гаснет, оставляя в глазах блики, и лес обрушивается на них сверху — запах сырости, холодный мох под пальцами, тяжёлые ветви над головой. Звёзды спрятаны туманом, свет падает кусками. Вдалеке — тихий, но уверенный скрип металла. Не успевает Дима вдохнуть, как его хватают за руку, утягивая в новый бег: — Пойдём, пойдём! Стоять нельзя! Элис первой рвётся вперёд, Оскар — следом. Они лавируют между стволами, петляют по еле заметной тропе. Корни тянутся из земли, как ловушки, и каждый шаг требует сосредоточенности. Под ботинками встречаются старые норы и сгнившие гнёзда — странники обходят их, перескакивают, пригибаются, пока со всех сторон доносится хруст сучков и протяжный вой. Деревья выхлёстывают по лицу. Дима подныривает под низкую ель, подаёт руку Элис — она цепляется, и они вместе семенят вперёд, неотличимые от теней. На коротком спуске скользят по камням, ухватившись за ветви, и перебираются через ручей, промокая до щиколоток. С плеча слетает новое золотое перо: ветер его подхватывает и кружит, прежде чем бросить на хвою. И в эту же секунду на светящийся артефакт наступает чья-то когтистая ладонь. Они бегут через сжатый, чавкающий мрак, где лес тянул за одежду и лицо липкими пальцами. Он сжимался в узкие коридоры — корни и камни вылезали наружу, как кости из старой раны, а тропа вела то вверх, то вниз, резко обрываясь и грозясь провалиться под ногами. Земля сыпалась из-под ног, камни катились вниз, а то, за что он хватался, ломалось прямо на глазах. Но странники не сбавляли скорости: Элис упрямо рвалась вперёд, пригибаясь и отталкивая ветви, помогая вскарабкаться и на бегу строя шаткий маршрут. Позади неё мчался Дима. Он быстро вбился в темп и нередко оказывался рядом в нужный миг: помогал запрыгнуть наверх, удерживал от падения и не давал сбавить темп, когда Док всё же стала выдыхаться. Сейчас им нельзя стоять: только не тогда, когда до вышки рукой подать, а с любой стороны может показаться тварь! Странники промчались через чахлый склон. Лес словно преобразился и ожил: кареглазый чувствовал, как что-то копошится в земле, карабкается по влажным холмам, впиваясь лапами в мох, и царапает стволы, оставляя глубокие рубцы на коре. Но нечто, всё не затихающее, точно преследовавшее, двигалось в сторону шума и прямо по пятам странников, задевая сосны и ели, перебирая скрюченными лапами и издавая отвратительные звуки: скрежет металла по камню, вперемешку с леденящим воем, в котором будто застряли десятки голосов, зацикленных в петле. Мысли в голове окончательно спутались, превратившись в одну огромную гору цветных нитей. Сдерживаемое дыхание сбилось, превратившись в короткие глотки драгоценного воздуха, который так и хлестал по лицу. Сердце отбивало сумасшедший ритм, отдавая болью, заставляя из раза в раз возвращаться в реальность и добавлять скорость. Озз ощущал, как глухо дрожит земля — за спиной слышится перебивчатый топот. Что бы это ни было, оно неслось сквозь все преграды, ловко обходя любые овраги и помехи. Потом — треск, будто ветви ломаются под тяжестью и весом чего-то, не знающего меры. Странники выскочили на поляну, поросшую мхом. Сбоку, под пологом хвои, лежало что-то искорёженное — останки дрона. Сломанная шея, развороченный корпус. Вместо внутренностей чёрная каша и затвердевшие пятна заменителя, ржавое масло, растёкшееся по иголкам, под ногами длинный след, будто кто-то полз, теряя внутренности. Они бежали по кровавой тропе, ступая прямо на чернильный след. Но у странников нет времени оглядывать трупы и искать их меж деревьев — нужно немедленно добраться до вышки, и чем быстрее, тем лучше! И вдруг — за спиной что-то взорвалось. Не пламя, не звук — воздух сам рванулся назад, будто выдохнул. Из-за деревьев, с той стороны, откуда они только что сбежали, раздался чудовищный вой, сливающийся с глухим лязгом и жутким звуком разрываемого металла. И это уже не казалось эхом. Это было рядом. Дима обернулся — и заметил вспышку. Мерцание оптического прицела, сомкнувшегося прямо на нём. И снова — короткий, бездушный рёв, застрявший между цифрой и мясом. Лес жил своей глюкнутой и сломанной жизнью, копошился сам в себе, и только одна тварь наплевала на блуждающих реплик, нацелившись на одно: два силуэта впереди. — Эл, быстрее! У нас хвост! — Юноша схватил гида за ладонь, резко сворачивая прочь. Механик шипит: — Твою же… Кто?! — Угадай! — Да чтоб тебя! Они рванули по ложбине, спрыгивая с обнажённых корней и почти скатываясь вниз. Воздух стал гуще, сырее, весь лес заполнили испарения. Стволы сжимались, превращаясь в ритмично пульсирующие стены, петляющие в серой темноте. Ветки хватали мантию, кора обдирала ладони, а влажная земля всё чаще уходила из-под ног, срывая темп, вынуждая падать на руки, отталкиваться и бежать дальше. Позади — звук. Бешеный, тяжёлый. Рваный топот, словно на землю бросали не лапы, а металлические глыбы. Что-то задыхалось — резкими механическими вдохами, каждый из которых пробирал до костей. Лязг. Скрежет. Стрекот. Но постепенно странники убегали всё дальше, выигрывая время, пока петляли меж стволов. Монстр плохо ориентировался в пространстве и едва поспевал так же резко сменять маршрут, ударяясь углами и мордой о выскакивающие стволы. Выстрел! — яркая вспышка пронзила темноту и прожгла кору в метре от беглецов. Ответить тем же равно самоубийству — только зря потратят время и и замедлятся! Немудрено, что и от выстрела Айкона уже поднялся приличный шум, но пока путникам с головой хватает одного хвоста! Глюк продолжал преследовать несостоявшихся жертв, прорываясь сквозь преграды, переворачивая кочки и пытаясь прицелиться вновь, но странники маячили уже где-то совсем далеко. У них появился маленький шанс оторваться! — «Ещё немного, — крутится на уме, — ещё чуть-чуть!» Но в этот миг лес взвыл с новой силой. Земля задрожала. И это уже было не просто ощущение — за спиной вдруг треснула глина. И стоило Диме обернуться, как его убеждение тут же выцвело. Даже непонятно, что стало рычагом для запуска внутренних супер способностей: безумный взгляд, занесённая над головой когтистая лапа или расплывшаяся в беззубой улыбке харя с огромной трещиной через два экрана. Скорее всего всё вместе, и плюс то, что второму Айкону было до беглецов рукой подать. Поток мыслей лопнул как мыльный пузырь. — Пошёл вон! — Крикнула Элис и выстрелила — Беретта со Второй ступенью попала прямо в морду ИИ и тот отлетел прочь, рухнув на землю. Затем мозг отключился. Тело переключилось на автопилот и следом рвануло так быстро, будто странники до этой секунды просто стояли на месте как вкопанные. Дыхание остановилось, а воздух стал в разы ледянее. Бег слился в один сплошной и неразличимый гул. Лес постепенно редел, а через каждый метр появлялась новая яма. Они бежали меж лохматых ветвей, перепрыгивая через разбросанные на полу груды камней, совершенно наплевав на царапины и ссадины, которые так или иначе стали появляться на руках и ногах. Холодный воздух больно впился в раскалённое горло, сердце активно стучало, гоняя вместе с тёплой кровью адреналин, а ноги в свою очередь только ускоряли свой темп. До самого слуха пробивались эхом чужие вопли, а порой, стоило только слегка повернуть голову, как взгляд замечал мигающие огни, что неслись по пятам. Айкон не смотрел под ноги. Его цель была одна — догнать. И это чётко видно по бездушным и горящим безумным блеском глазам. Они свернули в узкий просвет между деревьями, скатились по склону и вновь пустились наутёк. Голова забилась кричащими мыслями. Они бесились, перебивая и затыкая друг друга. Мир перед глазами расплывался. Живот скрутило так, будто парня тянут в разные стороны с такой силой, что позвоночник вот-вот хрустнет, а мышцы порвутся. Но голове вырисовывалась одна мысль, написанная самым жирным шрифтом: вперёд. Только вперёд. Однако эти догонялки не могут длиться вечно: и кареглазый понимал это, чувствуя, как силы постепенно уходят, а удача до сих пор отказывалась им подсобить. В просвете между деревьями мелькнуло нечто — светло-серый изгиб, словно перекинутый мост. Дима резко затормозил, хватая Элис за локоть, и потащил за собой: — Сюда! Они спрыгнули и тут же юркнули под упавшее дерево, нависшее над двумя узкими холмами, как арка. Место было ничтожным: срубленное дерево прогнулось под собственным весом, сгнившее, сухое, поросшее серо-зелёным мхом. Под ним едва хватало пространства, чтобы сжаться в комок, но это была единственная щель между жизнью и тем, что несётся по пятам. Пот стекал по спине и лопаткам, словно горячий клей, и каждый удар сердца был слышен в этой замкнутой щели. Грудь болела от перегрузки, в ушах стучала кровь. Всё кружилось, мутнело по краям, но пульс, ставший расплывчатым эхом колоколов, вновь и вновь приковывал к земле, заставляя делать вдох. Ни игрок, ни Потерянная не сказали ни слова, оказавшись в сантиметрах друг от друга, скованные по рукам и ногам. И не смели. Только лежали, плотно прижавшись, затаив дыхание и пытаясь дышать. А глотать больно — воздуха нет. Каждый вдох жёг слизистую, каждая попытка пошевелиться была предательством. Элис тяжело втянула воздух сквозь зубы и чуть сдвинула маску, но даже это действие отдалось в груди, как удар. Секунды тянулись как вечность. Слышались шаги. Быстрая, рваная поступь. Дима не дышал. Он чувствовал, как с каждым приближающимся шагом Элис сжимается всё больше — мелко, неосознанно, но отчётливо. Он опустил ладонь ей на плечо, чтобы удержать, прижать и вернуть на землю. Другой рукой он всё ещё сжимал взведённую Беретту: ствол упирался в грязь, а курок был под напряжением, готовый выстрелить в любой момент. И вот он — звук. Прямо над головой. Тварь прошла над ними. Один шаг — и вся конструкция застонала. Дерево прогнулось, корни завибрировали, сверху посыпались старые иголки и древесная труха. Второй шаг — глюк встал прямо на их укрытие. Сущность сохраняло молчание. Оно застыло. Слушало. Раздался ритмичный, глухой скрежет. Затем — механический щелчок. Как будто кто-то повернулся всей тушей. В этот миг всё существо Димы от лопаток до пальцев ног сжалось в пружину. Рука с Береттой дрожала, но он удерживал её изо всех сил, стараясь даже не думать об оружии. Потому что даже одна мысль могла стать шагом в сторону выстрела. Кареглазый знал: щелчок курка — и это будет последнее, что он увидит. И вдруг — скан. Из глубины, снизу вверх, голубой луч скользнул по поляне. Равномерный, тихий — и тем страшнее. Всё в нём говорило не о слепом поиске, а о чётком, выверенном анализе. Он прочесал пространство, цепляя мох, кусты, обломки и корни — и на миг застыл. Рядом. Напротив. Слишком близко. Но результаты ничего не выдали. Тогда тварь, всё ещё сохраняя загробное молчание, сделала шаг вперёд. Непропорциональная, огромная лапа бесшумно опустилась на траву. Следом за ней появилось ещё две: они быстро ощупывали пространство со всех сторон, точно слепой искал свою тросточку, пока над головой раздавались машинные звуки: суставы Айкона щёлкали, экраны мигали и тихо пищали, выцепляя любые подозрительные следы, а сам он тихо клокотал, словно бормоча что-то под нос. И тут острый коготь кривого отростка вонзился в древесину, вторгаясь в пространство странников. Элис не шевелилась. Только кожа на её шее дрожала в рваном ритме. Пот скатывался по скулам и капал на грязь, смешиваясь с каплями дождя, сдавленным дыханием и кровью с порванной руки. Щелчок. Визг. Лязг суставов. Коготь соскользнул. В этот миг лес разразился новым звуком: с противоположной стороны, где-то вдалеке, что-то с грохотом рухнуло, увлекая за собой сучья. Треск. Шорох. Тревога. Айкон резко отпрянул, оборвав сканирование. Он выпрямился и развернулся, ударив по древесине с такой силой, что та сотряслась, застонала и сложилась пополам. Тварь сделала шаг — и ещё один. Потом резко метнулась и с яростным воем бросилась в сторону, туда, где что-то вторглось в её зону. Молчание повисло, как будто кто-то выключил весь мир. Прошла секунда. Две… Три… Дима с опаской открыл глаза, но не увидел ни лап монстра, ни когтей, ни глючного прицела. Только чуть вывернутую траву, землю и мох, рухнувший с потрескавшегося бревна. Они остались. Одни. Минуты тянулись, пока шум окончательно не стих. И только тогда, не раньше, оба странника выдохнули — медленно, дрожащими лёгкими, будто воздух был натянут на нити. — …Живы, — одними губами прошептал Оскар. Не в голос. Не для неё. Просто чтобы убедиться самому. Элис не ответила, но кареглазый почувствовал, как её тело чуть расслабилось. Совсем немного, словно внутренний рычаг наконец отпустили. Девушка шумно выдохнула, уткнувшись в тёмно-зелёную мантию, и, кажется, была готова заночевать хоть здесь, лишь бы эта проклятая ночь поскорее закончилась. Но к сожалению для обоих, она только началась. — Ну, — усмехнулся юноша негромко, облокотившись лбом о трухлявую древесину, — если ещё раз предложишь срезать путь через «малоиспользуемую тропу»… Сначала стукну, потом подумаю. — Говорил он едва слышно, не то чтобы с упрёком — скорее с той тихой истерией, что настигает после того, как тебя чуть не раздавили чудовищем с экранами вместо лица, а всё, что отделяет бревно от падения на тебя — собственная рука. Элис едва заметно фыркнула. Её пальцы всё ещё дрожали, но в голосе промелькнуло упрямое: — Да ты просто завидуешь моим навыкам ориентирования. — Я завидую тому, что ты вообще ещё дышишь. Я вот — не уверен, если честно. — Это ты ещё не видел мой вариант с болотоходом. По сравнению с ним это была пятизвёздочная экскурсия. — Ну да. С элементами лёгкой пробежки, — фыркнул русоволосый. — То что нужно перед здоровым, наикрепчайшим сном. — Ну, мы же оба страдаем от бессонницы и кошмаров, так? Получите и распишитесь: целый набор выматывающих, опасных и безумных ситуаций, какие только могут случиться с нами в лесу, наполненном глючными тварями и сгнивающими программами, желающих нас прикончить. Оба странника улыбнулись, обменявшись уставшими смешками. Элис потрепала напарника по макушке и дунула на его мешающуюся чёлку: — Но ты молодец. Хорошая работа, капитан. Если бы не эта нора, думаю, до вышки добежали бы только ноги. Простая фраза, без привычной иронии, с чем-то тёплым, как ладонь на лбу после долгого жара. Уголки губ Димы чуть подёрнулись. — Хех… Замечательно. Нас чуть не прикончили и каждый шаг может увести нас в могилу, но настроение я тебе всё-таки поднял. — А я говорила: не надо было лезть в то злоклятое депо, у нас мало времени! Но нет, кому-то приспичило проверить одну «очень интересную дверь»: «Давай, Эл, заглянем, там пусто!» — Да-да, пусто, ага… Кроме десятка полусгнивших кукол, жаждущих разобрать нас на металлолом и фарш. — Ну, признай, я хотя бы сделал прогулку интереснее. Без меня ты бы уже скучала, — смеётся странник. — Скучала бы… И жила бы дольше. Хотя впрочем, мне не впервой тебя спасать. Но в качестве моральной компенсации с тебя чур ужин. Дима поперхнулся: — Ха! Размечталась! — Ну ты же должен как-то заглаживать свою вину, — спокойно парирует напарница, поведя плечом. — Я ведь не всегда могу тебя спасать, а, например, оставить на растерзание какому-нибудь Соколу. Может, хотя бы этот урок тебя чему-то научит, а? — Ну ладно, ладно, Колючка, не расходись, — приглушил жар напарницы кареглазый, положив ей на голову ладонь. — Так уж и быть: если нас не поджарят по дороге — про ужин подумаю. — Ловлю на слове, — механик толкает друга в локоть и смеётся. — Угу… Будешь мне теперь об этом напоминать до конца дней, не так ли? — Закатил глаза Дима, выгнув бровь. — Ну а как же! У тебя же памяти хватает только на то, где заначка с консервами. — Вот и ошибаешься! Особенно такие важные события я точно не забываю. Запишу этот момент к себе на стенку: «однажды Док сказала, что я молодец, и мы чуть не умерли под бревном. День удался!». — И ни слова про обещание, да? — Замечает проводник, положив щёку на свои ладони, подняв внимательный, прищуренный взгляд белого глаза на друга. — Предпочитаю запоминать только хорошее, — отвертелся Дима, — например, что мы живы и я всё так же хорош! — Угу. Но я это сказала только однажды, в рамках миссии, не подлежащей оглашению. — Ага. Ещё с повышенной зоной аномальной активности, температурой на грани нервного срыва, сниженной видимостью и множественными физическими повреждениями. Ничего не забыл? — Ещё со строго ограниченным доступом к кислороду и при психологическом истощении участников, — с трудом усмехнулась гид. — И ещё при невозможности полноценной оценки обстановки с последующей амнезией всех похвальных замечаний! — Ха! Ладно! И с обязательным указанием, что инициатор признания действовал в состоянии помутнения рассудка? И припиской: «не является прецедентом». — Подписано: «Док». Заверено: «не повторится». — Печать: «всё ещё думаю, что ты зануда». — Контрподпись: «ой, кто бы говорил». Парень наигранно поджал губы, отведя взгляд и чуть потянув огорчённую «м». Последние слова растворились в пространстве вместе с новым, более плавным выдохом прелого воздуха, и оба на мгновение замолчали — не из неловкости, не от усталости, а потому что больше не нужно было ничего говорить. Достаточно было тишины и тепла чужого плеча рядом. Одного момента, в котором они вдруг ощутили себя не просто выжившими, и не просто случайными спутниками, а чем-то более устоявшимся: странниками, разделившими между собой изнанку кукольного городка и весь путь от Большого Каньона до Ржавого леса; напарниками, научившимися слышать друг друга без слов; двумя разными, порой несовместимыми людьми, что всё же смогли — через боль, дорогу и молчание — найти общее дыхание в одной и той же тишине. Тишина эта была словно одеяло, сотканное из пережитого, из обрывков фраз, невысказанных надежд и похороненных страхов. Она укрывала их обоих, ограждая от безжалостного искажённого мира, где выживание было единственным законом и вариантом сосуществовать с глючной природой. В молчании каждый мог услышать эхо своего прошлого, увидеть тени своих ошибок, но уже не бояться их. Потому что рядом было плечо, готовое разделить тяжесть воспоминаний. Но мир не собирался ждать, пока странники договорят и отдохнут. Сырой воздух, пропитанный мхом и гарью, вновь ворвался в лёгкие. Где-то вдалеке скрипнула ветка, мох под ребром начал холодеть, а мышцы — медленно и нудно ныть, напоминая, что тело это не просто пластиковая оболочка, а инструмент, и инструмент давно перегретый и требующий ремонта. — Ну всё, — буркнул Дима, покачав головой и приподнимаясь на локтях (чуть не ударившись о бревно). — Теперь, когда мы уладили все жизненно важные вопросы, разреши уточнить один: мы сегодня до вышки-то доберёмся? Или так и останемся тут в обнимку ночевать? Элис, ещё не полностью разомкнувшая позвонки от навалившегося стресса, медленно приподнялась и хмыкнула, поправляя маску: — Учитывая, что ночлег у нас нынче под бревном, я б предпочла добраться. Хотя бы до укрытия с крышей, не говоря уже о функциях. — Крыша — это уже роскошь, — замечает напарник. — А что, нам ещё и горячий душ будет полагаться? — Нет, но если мы останемся здесь, то душ будет кровавый. Вернее, из нас. С температурой тридцать шесть и шесть. — Звучит… Неутешительно. — Тогда шевелись, пока нам ещё есть чем ходить. Тебе ещё мне обещанный ужин делать! — Тц… Зараза, — бурчит приятель с наигранной обидой. — Я думал, это шутка! — В каждой шутке есть доля правды, Озз. Вдобавок, ты мне пообещал. А обещания — что? — Да-да, надо исполнять… Когда ты заделалась в моралистов и чтецов законов? — С тех самых пор, как кто-то начал наглеть и притягивать в пять раз больше неприятностей, чем я могу себе позволить, — парирует темноволосая и подмигивает с тонкой усмешкой. Напарнику остаётся только недовольно закатить глаза. На этом их короткий диалог оборвался, потому что пришла пора возвращаться из укрытия в реальность — и настоящее это было ой каким недружелюбным. Путники осторожно выбрались из временного пристанища, замирая на каждом шаге, пока не убедились: лес по-прежнему тих. Привычные для него звуки всё ещё сохранялись: ветер разгулялся, наклоняя верхушки деревьев до глухого скрежета и хруста, где-то вдали журчала узенькая речушка, а в шуме листвы и хвои отзвучивало далёкое эхо глючных воплей — но рядом со странниками всё было чисто. Осторожно, вглядываясь в каждый силуэт, они двинулись в сторону, обозначенную Элис. Тропа почти исчезла — местность в этом участке была самой крутой и такой же скользкой. Деревья вытягивались вверх, как будто прятали что-то на вершине, но при этом их количество значительно редело: Дима заметил даже несколько крупных пней. С каждым шагом почва становилась каменистой, покрытой клочками измятого мха и корнями. Молчание сопровождало напарников до тех пор, пока первый отблеск звёзд не мелькнул сквозь листву. — Вон там, — Элис указала подбородком на разрыв между деревьями. — Осталось недалеко. Ещё метров… Пятьдесят. Вверх. — Ах, прекрасно, — глухо отвечает Дима, с трудом взбираясь на новый крутой склон, — уже почти отвык от ощущения, что лёгкие горят. Спасибо, что напоминаешь. — Всегда пожалуйста, — На губах девушки мелькнула угловатая улыбка, косившая на правую сторону. Она на всякий случай страховала и почаще оглядывалась по сторонам. — А серьёзно, — вновь подал голос приятель, — почему именно туда? Почему не прямиком к аванпосту или к тем руинам на месте города? Из-за чего нам так важна именно эта вышка? Элис кивнула — мол, справедливый вопрос. — Потому что эта точка — одна из немногих, где В.С.Д. ещё держит связь. Мне нужно выйти с ними на контакт и передать всё, что мы успели увидеть, начиная с Игровой и заканчивая самим лесом. Они наверняка уже давно ждут от меня отчёта… — Вот как… Что именно ты хочешь им сказать? — Подразделения Креста расширяют зону влияния, захватывают бывшие нейтральные поселения, угоняют людей и, что самое худшее, продолжают не только воровать дронов В.С.Д., но и сгребают сгнивающих Соколов с заброшенных заводов А.К.О. Ты сам видел, сколько ящиков с конечностями и полноценными дронами они тащат в ГлитчТаун: всё это может пойти не только на протезы их раненных солдат, но и на создание машинных отрядов. А тебе ли не знать, как тяжело бороться с Соколами… — Верно… — Юноша кивнул, отведя взгляд. — Но должен же быть хоть какой-то выход? — Верно, и он есть, — соглашается гид. — Но пока всё, что мы можем для них сделать — предупредить. Я уверена, дальше Бай сам разберётся, какой будет его план борьбы с Крестоносцами сейчас. Они могут либо подготовиться сами, либо предупредить К.Н.М. и другие поселения, не относящиеся ни к одной из групп. Возможно, временно они даже объединятся, но шанс этого мал. Хотя, даже несмотря на вероятность, его не стоит сводить со счетов. В любом случае, что бы ни случилось, нам это уже будет неинтересно. И я надеюсь, что к тому моменту мы будем достаточно далеко от Ржавого леса… — У В.С.Д. есть связь со скрытыми аванпостами? — Вскинул брови игрок. — Разумеется. В отличие от Крестоносцев, В.С.Д. всячески предлагают свою помощь отшельникам и пытаются найти с ними точки соприкосновения. Я же говорила, что тоже знаю несколько деревень. Но какими бы доброжелательными эти люди ни были, они стремятся существовать на расстоянии от групп и бурного взаимодействия. Я их в этом поддерживаю и понимаю. В условиях выживания Ямы быть маленькой, замкнутой консервативной семьёй даже лучше, чем превращаться в огромные организации. Потому что потом всегда начинаются войны за территорию, контроль, ресурсы… Но разве нам недостаточно того, что сам мир, в котором мы заточены, и без того всячески показывает, что нам не рад и использует любую возможность, чтобы лишить наших аватаров жизни? — И ты думаешь… В.С.Д. правда сможет что-то противопоставить Кресту? — Я не думаю. Пока только предполагаю, — отвечает странница. — Пусть В.С.Д. в разы меньше, моложе и слабее, Крестоносцы находятся в самом шатком для себя положении: после смены главы до сих пор не был выбран приемник и всё, что делает Кью — это наполняет ГлитчТаун всем, что только может сорвать: оружием, дронами, людьми и ресурсами. Он как параноик, что забился в угол и не может предпринять ни одного трезвого решения, хватаясь за всё и ничего. Так что не спеши сбрасывать Бай Нина со счетов. Он человек далеко… Не простой. Он тоже обладает несколькими тузами в рукаве: просто нужно ими воспользоваться в нужный момент и правильное время… — И один из них — это ты? — Резко обрывает кареглазый напарницу. Та на мгновение замолкает, словно осёкшись, но потом тяжело вздыхает, отводя взгляд: — К сожалению. — Ха… Отлично, — Дима усмехнулся и покачал головой, но в голосе не было веселья. — У каждого уважающего себя андерграунд-проекта должен быть личный туз в рукаве, верно? Только вот знаешь… Чем больше я слышу про ваши группы, карты, влияния, тем больше хочется развернуться и побежать обратно в пещеру. Без вышек, без Креста, без В.С.Д. Просто… Когда всё это начиналось — ну, ты понимаешь, — юноша сделал неопределённый жест рукой, — это была игра. Странные земли, на которых умудряются жить люди, весёлые диалоги, чудаковатые машины, сделки и драки… А теперь, когда мы видим уже не брошенные проекты, а разрушенные поселения, сожжённые базы, плакаты о разыскиваемых и… Их флаги на каждом шагу… Он замолчал, оборвав свою мысль. Пнул камень с тропы, но тот даже не сдвинулся. Грудь сдавило под весом доспех и чего-то ещё: более тяжёлого, неподъёмного и тянущего. Юноша не может довести свою речь до конца. Впрочем, этого и не требуется — Элисон всё поняла сама. — Одно дело, когда ты ходишь по пепелищу, что люди пытаются превратить в цветущий сад, — отзывается она, — и другое — когда видишь кровь на дорогах, тлеющие дома и истощённых под прицелом. Кареглазый неохотно кивнул, потирая уставшие глаза: — Как думаешь… — Вдруг произносит он, сбавив шаг. — Всё это напряжение между группами… Оно нас не затронет? Элис долго не отвечала, застыв в полушаге впереди, будто надеялась, что не придётся ничего говорить. Но, услышав в голосе напарника не просто усталость, а растерянность, она наконец сдалась. — Послушай, Озз… Если бы Яма работала так, как мы хотим, она бы давно уже закончилась. Тут никто не остаётся просто зрителем. Даже если ты не встаёшь под знамя, ты уже чей-то враг, потому что выжил. Потому что кого-то спас. Или не спас. Потому что ступил на чью-то землю. Потому что кого-то встретил… Или не избежал встречи. Девушка опустила взгляд. — Я очень хочу сказать: «нет, приятель, не затронет». Очень хочу. Но… Скорее всего, все карты против нас. Одна группа желает видеть мою голову у себя в петле, а вторая — цепляется, как за буёк. И я более чем уверена, что после моего доклада эта история не закончится, и Бай Нин попросит о ещё одном одолжении. Я даже предполагаю, что это будет… — Девушка молчит, бросая взгляд на ладони. Но потом она чуть пожала плечами и хрипло усмехнулась: — Я не могу гарантировать тебе безопасность, ровно как и не могу сказать того же о себе. И если Крест всё же найдёт меня… У меня нет плана, что делать. Забавно это слышать от меня, правда? Ни единой мысли, ни одного предположения… Но, если тебе от этого станет легче… Всё равно можно попробовать вести себя так, как будто это нас не касается. Хоть немного. Пока мы можем. Наконец девушка обернулась на друга, сжав ладони в кулаки. — Я постараюсь сделать всё возможное, чтобы тебя это никак не затронуло, но не могу обещать, что ты от этого не пострадаешь. И потому прошу… Поклянись мне, что не станешь кидаться в пекло первым. Что дашь себе время хотя бы подумать, прежде чем рисковать собой. Ведь если они узнают о твоих перьях или том, что ты — игрок… Тебя ждёт та же петля. — Серьёзно произнесла белоглазая. — Мне нужно знать, что где бы я ни оказалась, ты будешь держаться от них подальше. Что останешься в темпе, даже если придётся идти до Нулевых одному. Просто пообещай… Что сбережёшь себя и и не позволишь Яме отдалить нас от цели. Лады? Дима не ответил сразу. Юноша замедлил шаг, будто под ногами вдруг стало зыбко, как на хрупком льду. И пусть на его плечах не было настоящей брони, сейчас казалось, будто на спину навалилось несколько лишних тонн — из чужих решений, из недосказанностей, из невидимой, но всё более ощутимой линии фронта, которую невозможно обойти. Он глубоко вдохнул, выпрямился, стараясь не выдать дрожь в голосе. Ведь ему вдруг стало страшно — не за себя, а за неё. За то, как уверенно Эл говорит такие вещи. За то, как она уже привыкла быть в опасности. За то, что он — всего лишь один из тех, кого механик пытается уберечь. — Обещаю. Элис кивнула, будто знала, что именно так напарник и ответит. — Ты просто чудо, Кэп. Я знала, что на тебя можно положиться… Голос инженера дрогнул, но даже не от усталости, а от чего-то большего: от того, что внутри всё ещё оставалась вера. Пусть и хрупкая, но живая. После этого они больше не говорили. Не потому, что не хотели — просто не было подходящих слов. Всё уже было сказано, выдохнуто вместе с тяжёлым воздухом и улетучилось с той минутной искренностью, которую странники не всегда могут позволить себе в Яме. Теперь оставалось только двигаться вперёд.       Ступени тропы поднимались всё круче. Влажная земля стала рассыпчатой, под ногами скользили камни. Воздух с каждой минутой становился чище, будто вместе с редеющей чащей и растущей высотой он не разряжался, а наоборот, становился свежее. Сквозь тёмные стволы обнажался пейзаж, скалистый и холодный, над верхушками сосен впервые за долгое время показалось небо — чёрное, как смоль, но в нём был свет. Тишина между путниками держалась цепко. В ней не было ни отчуждения, ни неловкости — скорее та хрупкая согласованность, какая возникает у людей, выживших рядом в одно и то же время. Каждый шаг отдавался тяжестью в коленях, но, несмотря на усталость, никто не жаловался. Друзья просто шли. Наверх. Каждый думая о своём и купаясь в своих тараканах. Наконец, тропа вырвалась из-под полога сосен. Пространство впереди расширилось, превратившись в неровную, каменистую вершину, утонувшую в мелкой мороси. Склон под ногами слегка сглаживался, словно устал подниматься дальше, и здесь, на хребте холма, открывался вид — не панорама, нет, — а всего лишь уголок чёрного неба, неясно поблёскивающий сквозь туманный лесной занавес. И тишина. Такая плотная, что в ней звенела каждая капля, упавшая на листву. Напарники остановились. Впереди был небольшой участок выгоревшей рыжей травы и разбросанных камней, кое-где покрытых зелёным мхом. Всё было привычно до неприятного: те же стволы, та же хвоя, слежавшаяся в промокшие клочья, слипшаяся в плотные, почти болотные кучи, схожие с тиной. — Хм… Не вижу никакой вышки, — с подозрением заметил Дима, обводя взглядом окружающее. Элис не ответила сразу. Лишь усмехнулась себе под нос и кивнула в сторону искривлённого дерева: — А ты всмотрись туда. Дима прищурился. Одно из деревьев действительно показалось чужеродным — и дело даже не в нём, а в окружении: все берёзы, сосны, ели и клёны хоть и стояли вразнобой, но достаточно плотно друг к другу, в то время как для этого кто-то заранее срубил несколько его соседей в ближайшем метре, дабы оно проросло. И если бы Док не указала на него, Оскар бы даже внимания на него не обратил, хотя сама мысль, что вышка замаскирована, проскочила у него с самого начала. Такая же медно-рыжая листва, рисунок на коре и даже дупло где-то у самого верха — кто-то постарался на славу. Кареглазый обошёл дерево по дуге и вблизи наткнулся на ещё одну находку: на одной из боковых сторон, в щели между мхом и корнями, будто бы что-то дрогнуло — хрустнула почва, сдвинулась кочка. Небольшой ком, почти слившийся с фоном, оказался плотнее остальных: прокопчённая крошащаяся трава, из которой кое-где торчали редкие нити металлических прожилок, как проржавевшие корешки. — Подожди… — Произнёс он и нагнулся, проводя ладонью по скользкой поверхности. — Здесь… Что-то есть. — Ты на него встал, — просто сказала Элис, оказавшись за его спиной и положив ладонь на плечо. — Осторожней. Не сдвинь. Кареглазый послушно убрал ногу. Хвоя под ней действительно подалась, осыпалась, обнажая круглую металлическую крышку, скрытую под мокрой массой иголок и грязи. На ней ни единой маркировки, лишь несколько трещин и царапин, а также круглый клапан с изъеденными дождями краями. Словно люк от давно забытого инженерного тоннеля, только среди леса. — Прошу, — слегка кивнула Элис, опустившись на колени. — Официально приветствую тебя на вышке «7-R-Dawn». — Это… Не совсем то, чего я ожидал, — подумал Дима. — И что это вообще? — Фальшивая оболочка. Старое дерево — всего лишь маска. Вся структура уходит вниз, под землю, чтобы никто, ни незнакомцы, ни дроны, не могли в него проникнуть. Это не просто точка связи, а одна из заброшенных инженерных баз Красного Креста. Русоволосый моргнул, не сразу найдя, на что откликнуться: на «заброшенную базу», «Крест» или «под землю». — Погоди. Ты собираешься связаться с В.С.Д. через вышку, принадлежащую Кресту? — Не совсем, — покачала головой девушка, уже очищая крышку от остатков хвои. — Когда погибла Амбесса и их старый аванпост выгорел вместе с архивами, часть карт была утеряна. Кью не знает об этой вышке — информация о ней просто уничтожена, а сама точка находится в удобном месте: её скрывают горы, а под боком — гнездо Айконов, отгоняющее любопытные носы. Не каждый решит сюда пробраться, особенно когда на каждом шагу встречает предупреждающие знаки и шкуры растерзанных реплик. Но кто-то всё же об этом месте знал… И доложил куда надо. Доставщики же просто отыскали базу и подмяли под себя: перенастроили оборудование, привели в порядок и подтянули некоторые защитные несовершенства. — А откуда тебе известно об этом месте? — Когда я выполнила свою миссию, следующим указанием было прийти сюда. Это я и сделала: строго и чётко по команде, — ответила инженер, а затем схватилась за клапан. — Ну-ка, помоги-ка мне. Напарники взялись по разные стороны и совместными усилиями смогли провернуть слегка поржавевший вентиль. Тот тихо скрипнул и поддался, и крышка чуть приоткрылась, наконец позволив странникам её поднять. Из тьмы же показался влажный железный зев, едва видимый в тусклой синеве. Потянуло холодом, пылью и влажной землёй. Где-то внизу щёлкнула тут же перегоревшая лампочка. — Добро пожаловать на территорию призраков, — тихо произнесла Элисон, слабо толкнув Диму в плечо. — Только на этот раз — на нашей стороне. Теряев в ответ промычал что-то невнятное, вглядываясь в скользкие ступеньки пожарной лестницы. Как бы случайно с них не сигануть… Кто знает, какая там глубина. — У тебя ещё остался запасной свет? — Юноша взглянул на проводника, а та усмехнулась, уже сунув руку в сумку: — Ну что за вопросы, приятель? Ты же теперь и есть мой свет. Неужели не помнишь? — И с этими словами белоглазая вытащила чуть треснувшую и помутневшую керосиновую лампу: налёт пыли плотным слоем лежал на толстом стекле, тёмная ручка слабо поскрипывала, постепенно изъедаемая ржавчиной, но куда большей неожиданностью стало то, что никакой жидкости в ней не было — вместо этого фонарь почти наполовину был забит золотыми перьями. — Ах, да-а… Я уже и забыл, что ты нашла им применение, — натянуто протянул Оскар, пока уголки губ едва не скрипели в хмурой улыбке. — Ох, ладно тебе, огонёк, я ещё не успела сделать с тобой ничего криминального! Подумаешь, пару пёрышек одолжила, — отмахивается Кейдж, осторожно вставая на первые ступеньки шаткой лестницы. Металл под её ботинком скрипнул так, будто собирался обидеться. — Ага, «одолжила» — ты меня связала по рукам и ногам. И не значит ли это, что потом ты их вернёшь, м? — Дима вскинул бровь. — Может, мне ещё расписку выпишешь? На имя страдающего источника света. — Всё честно, Кэп, — с непрошеной невинностью отозвалась механик. — Я их переработаю, установлю в технологию и… Скажем, пожизненно назову в твою честь. Можешь гордо вставлять это в резюме! — «Материал для экспериментального света. Работает от стресса и сарказма». Великолепно, — пробурчал странник, удерживаясь за поручень и хмуро вглядываясь в ржавеющий зев люка. — Только не забудь добавить: «иногда искрит»! — Это же изюминка! — Пожала плечами белоглазая, легко ступая вниз, словно лестница не раскачивалась под каждым движением. — Ты же знаешь: ни одна лампа не должна гореть ровно. Немного безумия, немного хаоса… Это делает тебя стильным аксессуаром. — Ох, хорошо, что я стильный. А то без этой информации я бы не знал, зачем вообще сюда полез. — Ну, мог бы и признать, что тебе просто со мной весело, — беззастенчиво бросила она через плечо, но улыбка в голосе всё равно выдала тонкую грань между шуткой и намёком. — Весело? Назовём это… Эмоциональными американскими горками. Без страховки. Когда в один день мы бинтуем друг другу спины, а в другой — один становится подопытным другого. — Не переживай, Капитан, я тебя подстрахую. В конце концов, если кто и свалится отсюда, то это точно буду не я. — Лестница уже качается под тобой, ты в курсе? — Фыркнул Теряев. — Если ты рухнешь, я чисто из уважения прыгну следом. Чтобы убедиться, что ты всё-таки не бессмертна. — Ну-ну, сентиментально, однако бесполезно, — хмыкнула Элис. — Хотя как жест принимается. Твои рёбра я тоже рано или поздно пересчитаю, вот увидишь. — Мгм… Никогда не думал, что мечтаю о чьих-то руках на себе. Жду не дождусь твоего тех. осмотра! — С толикой гнева отзывается Теряев, и только после паузы понял, что сказал. Фраза прозвучала дерзко, но тишина после оказалась куда острее. Элис на миг замерла на ступеньке, будто проверяя равновесие, и повернула голову. Взгляд её скользнул на напарника — короткий, быстрый, но слишком пристальный, чтобы списать на случайность. Уголок губ чуть дрогнул, будто она собиралась что-то сказать… И дёрнулся в хищной усмешке. И всё. Ни слова. Через секунду механик спокойно продолжила спуск, будто ничего не случилось, и наконец спрыгнула на землю. Диму же кольнуло в груди — как будто его поддели и нарочно оставили без ответа. И именно это молчаливое «замечание» оказалось сильнее любого колкого комментария. И непонятно, что его взбесило больше: то, что он идиот, или то, что над ним посмеялись, не произнеся ни звука. После короткого спуска под ногами неожиданно оказался не камень, не бетон, а уплотнённый тёплый грунт, как будто кто-то специально утрамбовал землю, чтобы превратить её в пол. Коридор упрямо тянулся вперёд, а его стены были обиты деревянными панелями и прогнившими металлическими дугами, будто остатки старого тоннеля метро. Где-то с потолка капала влага, но в самой глубине, уже выхватывались очертания новой двери в едва уловимом свете — жёлтом, матовом, как от лампы накаливания, вмонтированной в старое аварийное табло. — Ну и ну… — выдохнул Дима, вглядываясь в неширокий, но явно рукотворный проход. — Не думал, что ты приведёшь меня в землянку. — Это не землянка, — пожала плечами Док, шагая вперёд. — В первую очередь, это наша база на эту ночь, а значит и наш дом. — Ну-у-у… В целом, очень даже похоже, — хмыкает кареглазый, оценивающе оглядывая стены. — Точь-в-точь моя прихожая. — Пошли давай, горе ты луковое, — закатила глаза подруга, — не знаю, как ты, а сейчас больше всего на свете я хочу сохраниться и наконец куда-то нормально присесть. — Здесь есть чекпоинт? — Встрепенулся Оскар. — Агась, и это вторая причина, почему нам было так необходимо сюда попасть. Ибо сколько мы уже бродим по островам? Почти две недели, да? А последнее сохранение мы делали ещё за несколько дней до того, как попали в Край, и любая смерть грозила бы моментальным откатом почти в самое начало пути. — Всё понятно. Ну, хотя бы здесь мы сможем быть в безопасности… — Пробормотал Дима, невольно потянувшись и расправив порядком уставшие плечи. Коридор пах ржавчиной, плесенью и… Чем-то ещё. Слишком старым, чтобы определить, но не неприятным. Просто… Забытым. Через несколько шагов им открылась железная дверь с крупным вентилем. Она выглядела так, будто могла выдержать обстрел и сильно смахивала на те же проходы, что странники видели на заводе А.К.О. Элис без труда провернула механизм — тот заскрипел, как будто возмущённый вторжением, но тоже потерпел поражение в короткой борьбе, и дверь медленно приоткрылась, выпуская тёплый, но глухой воздух. Металл под ладонями был шершавым, некрашеным, и внутри уже царила тишина и мрак, какие бывают только в покинутых, герметичных местах. Ноги перешагнули через порог и оказались на металлической решётке. Подняв лампу повыше, странники увидели перед собой железную лестницу: крыло перед ними уходило вниз и тут же натыкалось на что-то алеющее — точку сохранения с её тёмными, покрытыми пылью стёклами, а проход слева несильно поднимался наверх и упирался в узкую платформу. Отсюда в полумраке Дима разглядел начало книжного шкафа, забитого какими-то журналами и книгами, стол и что-то квадратное — возможно, компьютер. На правой же стене, чуть выше головы Элис, висела полусфера небольшого освещения, которое, увы, давно погасло, и по одному только вдоху было понятно: людей здесь не было очень давно. — М-м-м… — Протянула Кейдж, даже чуть ободрившаяся от вида знакомого интерьера. — Всё так, как и было в прошлый раз. — И света тоже не было, как в прошлый раз? — Бросил напарник, снова обводя взглядом помещение. — Его приходится выключать. Лучше беречь здесь проводку, особенно учитывая то, что гости — настоящая редкость. Щиток должен быть внизу, в малой подсобке за переговорным столом — сразу влево от лестницы и вплотную к стене. Можешь пока включить общий свет, а я сохранюсь. С этими словами механик двинулась прямо к будке, оставляя за собой слабый отзвук шагов по металлу и тонкий свет от лампы в руке. Дима, щурясь, начал продвигаться вперёд. Ноги поднимали пыль, что волочилась вслед за потяжелевшей мантией, а в груди что-то жалось, как будто всё помещение помнило дыхание множества людей, но не слышало его слишком давно. Он миновал переговорный стол — громоздкий, прямоугольный, с углублениями для ламп, отключённых и глухих, хранящий между тем металлические царапины и редкие следы заменителя. Правее от него висела крупная и такая же широкая доска почти до потолка, полностью обклеенная какими-то картами и бумагами, а прямо по курсу виднелась дверь: полускрытая, тяжёлая и без ручки, с эмблемой, давно вытертой. Странник толкнул её плечом и вошёл внутрь. Щиток был на дальней стене слева: облезлый, покрытый грязью, но вполне рабочий. Дима подошёл ближе и, чертыхнувшись, осмотрел ржавые рычаги. Тумблеры, рубильники — все подписаны криво, карандашом и фломастером на тканевом пластыре и кусочках пожелтевшей бумаги. Он потянул первый — и в коридоре раздался щелчок. Второй, третий, четвёртый — и в зале вспыхнул приятный, жёлто-оранжевый свет. Кто-то украсил помещение достаточно яркими гирляндами, разбавляя жёсткий свет над входом и вторым этажом. Лампы зажигались не сразу, с коротким мерцанием, будто пробуждая не только помещение, но и воспоминания о тех, кто в нём бывал. Кареглазый шагнул из щитовой и теперь взглянул на помещение по новой: рядом со столом он мог разглядеть редкие лавки и стулья, а на соседней стене, прямо под вторым ярусом, ещё две такие же металлические двери, чьих содержимое за порогом было так же кем-то любезно подписано: «склад» и «спальня». Чуть выше, на втором этаже, как и предполагалось, виднелись перила, силуэт стула и стола, над которым зажглась накрытая лампа, стена, обклеенная какими-то картами и указателями, два книжных стеллажа и проглядывающий ящик компьютера. — «А впрочем… Здесь не так уж и плохо», — подумал кареглазый, невольно улыбнувшись и подбоченившись. Но он поспешил вернуться к Элисон: та в свою очередь как раз закрыла дверцу телефонной будки, освободив пространство. Наконец девушка сняла маску Колибри и позволила стянуть с головы капюшон: свет мягко падал на её плечи, а капли влаги, прилипшие к волосам, медленно стекали по щекам. — Всё готово, — негромко сказал кареглазый, подойдя ближе. — Свет есть, всё стабильно. — А значит… — Тихо добавила она, не поворачивая головы, — теперь можно по-настоящему поработать. Ладно, приятель, — инженер слабо похлопала друга по плечу, — сохранись пока и передохни. Таких больших остановок у нас не будет почти до самого третьего острова. Придётся пройти большое расстояние за более сжатые сроки, если мы хотим отоспаться ещё перед последней частью леса. А там, думаю, нам тем более никто не даст нормально вздохнуть… — Ага… Погоди, а ты? Останешься? — Опомнился кареглазый, когда подруга прошла мимо него, намереваясь подняться на второй ярус. — А мне? Мне ещё нужно покончить с делами, — смеётся она, — там уж посмотрим, останется ли у меня время. Не переживай, я ненадолго: часа два-три, не больше. Но помни: с тебя до сих пор мой ужин. — Помню я, помню, — устало вздохнув, кивнул Теряев. — Спокойной ночи тебе. — Добрых снов. Поймав на себе улыбку, Дима проводил Элис взглядом. И что-то всё равно скребло у него на душе: и это была далеко не усталость и даже не ноющая боль в коленях, плечах и спине от долгой ходьбы, бега и носки доспех. Проблема была в другом: юноша никогда не видел, как Элис первой покидала игру… Всегда был какой-то ворох незаконченных дел, которые девушка должна была разбирать, чтобы ни на один лишний час не стопорить путешествие. Механик нередко оставалась ремонтировать протезы, переделывать маршруты, пересчитывать запасы еды, чистить оружие и выполнять прочие организаторские вещи, что забивали ей голову хуже пуха или ваты. И если раньше Дима думал, что Док просто трудоголик, то со временем заметил, что иногда ей… Просто нужно побыть одной. Возможно за более мелочными делами она пыталась разгрузить свой мозг? Ведь пару раз он ловил девушку в полном одиночестве, сверлящей пустоту или костёр перед собой, совершенно бездвижную и с абсолютно нечитаемым лицом. И она могла сидеть так часами, пока кто-то или что-то не выбивалось из общего фона, возвращая её в реальность, к делам, проблемам и собственному телу. Такие моменты длились совсем недолго, ведь Дима часто выдавал себя, и острому слуху темноволосой он действительно удивлялся. Теперь Потерянный не сомневался, как она могла прожить несколько суток без глаз и без рук, шатаясь по Большому Каньону в поисках помощи, пока эта самая помощь не нашла её сама. И юноша не знал, как реагировать на задержки белоглазой в игре, хотя в этом он нередко видел сам себя: в конце концов, не Теряев ли бросался в Виртуальность на все несколько суток, забываясь в ярких красках и гремящей музыке? Не он ли был готов променять своё настоящее и действительное в обмен на пиксельную жизнь? И всё же под грудью что-то щемило. Хоть русоволосый и уважал выбор Элисон и давал ей пространство, когда она нуждалась в нём больше всего… Что-то всё равно царапало рёбра и отдавалось мерзким холодком по спине. И уже шагнув в кабину точки сохранения, Теряев думает про себя: нужно действительно что-то придумать с едой — раз уж пообещал. Что-то тёплое, калорийное, знакомое. Не из тюбика, не из пайка. Хоть на одну ночь сделать по-человечески. Юноша прикрыл за собой дверь, на секунду задержав взгляд на пустом зале. И всё же… — «…М-да, — криво усмехнулся он, на мгновение прикрыв глаза. — И кто тут из нас ещё магнит неприятностей?..» Два часа. Пока этого ему будет достаточно… Проверит, и если что — вернётся назад. В свою славную реальность…

***

      Возвращение всегда начиналось с темноты. Не с загрузочного экрана, не с привычного мелькания интерфейса, а с тишины, похожей на затаившееся дыхание. Она обтягивала кожу, как слишком плотный костюм, и только потом — с задержкой, как после резкого пробуждения, — в тело возвращалась тяжесть. Глаза открылись. Загрузка завершилась. Металл под ладонью был холодным, даже сквозь перчатку. Пальцы слабо заныли от отёка, а в горле всё ещё стоял вкус дешёвой еды из реальности. Дима моргнул. Узкое пространство тут же сомкнулось вокруг, будто смоляная капсула: металл вдавился в спину и лопатки, прохладный и липкий от конденсата, будто стены дышали испариной. Ноздри сжало — воздух был затхлым, с примесью ржавчины и чего-то масляного, будто юноша вдохнул старый трубопровод. Слезящиеся, ноющие глаза ещё долго преследовали зелёные пятна — отпечаток болезненного света, которым «одарила» Оскара программа Коваленко, прежде чем выплюнуть его обратно в виртуальную шкуру аватара. Он снова был здесь, там же, где и завершил игру два, или же семь игровых часов назад — напротив старого терминала, покрытого толстым слоем пыли, чей стерильный белый шрифт монотонно вещал: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ИГРУ». Мир вокруг оказался плотно сбитым, будто не пускал обратно: Даже простое моргание отдавалось зудом под веком — и неясно, в чём же истинная причина такого паршивого самочувствия: слабая связь с сервером, сонливость или эффект от таблеток, что, кажется, постепенно начинали своё действие. Он знал, что вернулся. Но не знал, где кончается усталость, начавшаяся ещё в реальности, и где начинается новая, но уже знакомая. — Снова сбежал. Как мило. А я уже начал думать, ты останешься там. Куда ж тебе, конечно — тут весело. Кровища, дроны, бункеры… Всё как вы любите. Юноша сжал челюсть. Шёпот в голове был знакомым, слишком знакомым. Таблетки, принятые перед коротким сном, ещё не успели заглушить остатки симптомов, и пусть с каждой минутой на уме становилось всё свободнее и тише, это не мешало паразиту скрестись у него под глазами, дёргать за его нервы, путать и мешать настоящее с галлюцинациями, просачиваясь в поток собственных мыслей. Даже всячески избегая реальности, доводя себя до ручки и едва не валясь с ног, Дима всё равно был вынужден пересекаться с этим едким голосом, что ни на минуту не оставлял его в покое. И пусть само пребывание в действительности ограничилось до списка дел из пяти пунктов — принять лекарства, поспать, почистить зубы, поесть и зайти в игру, — Оскару было достаточно даже этого. И более того, он пробирался даже в Виртуальность вслед за «другом» и не отпускал его до последнего, пока эффект от медикаментов окончательно не затыкал ему рот, заклеивая пасть ещё на несколько часов. — Не скучал по мне, да? Признайся. Без меня — как без рук. А, ну хотя, ты ведь не привык к своим рукам. Они тебе чужие. Такие же, как… — Заткнись, — выдохнул Теряев почти беззвучно, и тень, притаившаяся на границе периферии, будто дрогнула. Юноша глубоко вдохнул и попытался сделать шаг. Ноги отозвались тупой болью в коленях, тело было затёкшим и слипшимся, как после долгого перелёта — даже в игре оставалась инерция. Но пересиливая себя, русоволосый заставил себя подняться и покинуть тесную будку, выходя наконец в более просторный зал. Свет сверху полоснул по глазам, как заточка — жёлтый, резкий, болезненный. Дима чертыхнулся, потирая веки: он постоянно забывал, насколько становятся чувствительны его глаза после сна и лекарств. Всё никак не запомнит это… Он моргнул, снова, сильнее. Пульс в висках ухал с каждым осколком света в зрачках. Пространство вокруг словно выцвело, размытое и блеклое, будто изношенный фильтр на камере. Лестница под ногами покачнулась. От тела шёл слабый пар. Влажный холод приник к коже, будто база дышала в такт отдыху кареглазого: сырой, порывистый выдох под рёбра и обратно. Юноша шумно втянул воздух — тут всё ещё пахло ржавчиной и пластиком. Только теперь чуть иначе. Будто в это место успело вселиться что-то ещё. Парень задрал голову, взглянув на второй этаж: там, за перилами, виднелась чья-то тень в чётком свете настольной лампы, слышался слабый шум и писк компьютера, шорох страниц и скрежет шестерёнок. Элисон всё ещё была здесь. Она до сих пор не ушла… Юноша тяжело вздохнул, проведя рукой по лицу. Неужели девушка до сих пор ждёт ответа от В.С.Д.? Поди да узнай… Но судя по тому, что она была чем-то сильно увлечена, раз не услышала хлопка дверцы и топота снизу, она явно потеряла счёт времени. Увлечённости и усидчивости инженера можно только позавидовать. — «Как бы только это увлечение тебя не сожрало…» — Хмурится кареглазый, с трудом отрывая взгляд. На самом деле он не знал, почему в этот момент его так кольнуло. Не жалость — нет, и не тревога как у командира за бойца. Просто… Что-то в том, как механик сидела там, не отрываясь от экрана, снова, без пауз, без сна, с тем напряжением в шее, что знакомо каждому, кто привык сжимать зубы вместо того, чтобы сказать, что устал, казалось неправильным. Юноша не знал, что именно задело его сильнее: то, как упрямо механик не отрывалась от интерфейса, или то, с какой точностью повторяла его собственные ошибки. Те же зацикленные жесты, та же хрустящая тишина, в которой человек постепенно забывает, что у него вообще есть тело. Интересно, сколько она уже не спит? Полсуток? Целые? И когда в последний раз вообще ела, а не просто делала вид? Питается ли девушка вообще? Или заряжается чистым светом интерфейса и дежурными кодами В.С.Д.? Он хмыкнул. — «Ну, классика… Великий кибер-аскетизм. Спи, жуй, подключайся, умирай.» Всё это подозрительно напоминало его самого полгода назад. А может — и вчера. Это бы даже позабавило, если бы не неприятное, щемящее чувство под рёбрами — почти как голод. Хотя нет, не голод. Просто вдруг захотелось, чтобы она проснулась, когда наконец решит заснуть, и поняла, что кто-то здесь подумал о ней заранее. Что кто-то здесь помнил, что девушка тоже не из стали. И тогда голову осенила до глупости простая и лёгкая идея: если не удастся заставить механика уйти отдохнуть (а та однозначно будет сопротивляться и отмахиваться), то почему бы самому не создать какое-то гнёздышко, где напарница могла бы отлежаться хотя бы два часа? Хотя бы два часа. Как же это смешно. — Смотри-ка, нашёлся заботливый. Гнёздышко он ей приготовит. Ты бы ещё кашу ей сварил, мамочка несостоявшаяся. Дима скрипнул зубами. — «Завались.» Глотка подозрительно напряглась, а раздражение обожгло виски, но именно оно и подтолкнуло его к двери спальни. Дима миновал обугленный кабель у стены, и его тень упала на гладкую дверь-купе. Полозья заскрежетали, когда он потянул створку в сторону и открыл узкий проход во мрак. В ту же секунду комната обдала лицо ледяным дыханием пустоты. Свет здесь отсутствовал: полная тьма тут была столь густой, что даже скудное свечение из коридора, просачиваясь, лихорадочно металось по стенам, выхватывая из мрака трещины, словно пульсирующие жилы, поблёскивающие лужицы и отразившееся во мраке зеркало, разбитое на осколки. С потолка и по стенам змеями сползали трубы, и по ним с утробным ворчанием проносился поток — то приглушённый, едва слышный, то напротив, отчётливый, переходящий в низкий стон. Воздух здесь давил, как могильная плита: спёртый, влажный, и в то же время пронизывающе холодный, отчего каждое дыхание вырывалось белым призрачным облаком. Глухо сипела едва дышащая и хрипящая вентиляция в углу. Под ногами предательски хрустел мусор: крошки бетона, хрупкие нити паутины, давно забытые всеми, — а под зеркалом пылилась в ржаво-алых разводах раковина. Больше никакой мебели здесь не наблюдалось. Оскар стоял в дверях и не мог поверить, что это кто-то когда-то назвал «спальней». Даже не тюрьма, не барак — хуже: как будто здесь и не предполагалось, что живой человек сможет закрыть глаза и проснуться живым. Ни койки, ни матраса, даже жалкого раскладного каркаса, который можно было бы с натяжкой назвать местом для сна — лишь голый бетон, трубы, влажный дух сырости и зеркало, разбитое до состояния пустых глазниц. Какая тварь вообще проектировала такие базы? Что за мертвечина в голове у тех, кто решил, что здесь можно спать на полу, как на складе, словно ты не человек, а инвентарь? Даже пара дешёвых металлических каркасов с ободранными матрасами сделали бы эту дыру хоть каплю терпимее, но нет! В этом убежище для командировочных призраков всё выглядело так, будто сам факт отдыха был непозволительной роскошью! Впрочем, может, так и оно и есть. Он шагнул вперёд, почти со злостью, но стоило сделать один широкий шаг, как тут ботинок задел что-то мягкое. Юноша отступил, чуть не запутавшись в чьих-то лямках, и обнаружил на полу до боли знакомую сумку. Вывернутую, как будто её торопливо опрокинули. Из неё торчали скомканные листы, разъехавшиеся по полу схемы, блистеры с таблетками, пустые почти до прозрачности сразу несколько штук. Несколько жёлтых и узких страничек с пропечатанными полями вывалились на бетон, и поверх всей этой мешанины что-то блеснуло в тусклом свете коридора. Перо — золотое, слишком яркое для этого склепа, нелепое и живое. Оно торчало из раскрытой середины блокнота, служа закладкой, как будто кто-то давно и небрежно оставил его здесь — а на деле, наоборот, бережно, намеренно. Дима замер, глядя на эту деталь. Всё вокруг было холодным, пустым, заброшенным, а это — наоборот. Странный контраст. И злость, вскипевшая в груди, осела, будто её кто-то сбил. Он присел, осторожно поднял блокнот. Листы были испещрены схемами, заметками, строчками о Яме и её тварях, как будто Элис пыталась поймать на бумагу то, что всё время ускользало. Было видны и остатки от вырванных страниц… Но взгляд всё равно тянуло к перу. Такое нелепое — не из её мира, не из его. Чужая, странно тёплая вещица среди разрозненного барахла, блистеров с обезболом, забытой упаковки еды, словно положенная туда не ради пользы, а просто… Ради того, чтобы помнить. Пальцы на мгновение задержались на тонком ребре, осторожно пройдясь по его краям. И в мягком, неколючем свечении юноша подметил, что одна из граней артефакта была более вспушенной и взъерошенной, словно её гладили не раз и не два — как успокаивающий, расслабляющий жест, который может отвлечь руки и при этом не нагружать мозг. И Дима поймал себя на том, что дыхание у него сбилось, будто в груди перехватило. Не от усталости, не от боли. Всё вместе выглядело не как место отдыха, а как поле боя, разве что без противников. Схемы и инструменты вперемешку с лекарствами и едой, всё это втиснуто в комнату, которая и сама-то больше походила на бетонный склеп. И посреди этого бардака, этой глухой сырости и холода, перо светилось как незаметный ночник и любимая зажигалка, что всегда носишь с собой, держа в кармане. Но здесь — в блокноте. Вещи, что Элис практически не выпускала из рук и каждый день и каждую ночь открывала вновь, чтобы оставить новую запись. И взглянуть на причудливый, рассыпчатый свет вновь. — О боже… Только посмотри на это, — Едкая насмешка раздалась в голове. — Пёрышко, да? Нежная закладочка между чертежами и таблетками. Ты хоть понимаешь, насколько это жутко выглядит? Серьёзно не видишь, что она хранит любой мусор, к которому ты прикоснулся, как будто это твой… Прах? Как коллекционер костей. Знаешь, это даже не мило — это жутко. У Димы дёрнулось веко. Он сжал блокнот так, что костяшки побелели. — Закрой пасть, — снова прошипел он, но голос продолжал хрипеть в висках, словно дым от сигареты. — Нет, правда, ты хорошенько глянь, — Озз не унимался, голос его звучал ровно, холодно, но в нём чувствовалось липкое отвращение. — Перо в тетради, как волос на подушке. Сегодня она его хранит, завтра — пуговицу от рубашки, а через месяц начнёт складывать ногти в баночку. Сталкер, Димочка. Ненормальная. И ты ещё умиляешься. Совсем уже из ума выжили в этой поганой игре! Дима шумно втянул воздух, будто пытаясь погасить дрожь внутри. — Не смей так говорить, — произнёс он глухо, сжав зубы. — Ни про мой мир, ни при наши дела и тем более — про неё. — Ой, как грозно, — протянул Озз, и в голове словно зашипел дым, вязкий и горький. — И что же ты мне сделаешь? Задушишь меня? К стенке прижмёшь? Да брось, мы оба знаем, что у тебя для этого кишка тонка. Ты бы не поднял руку на своего «лучшего друга»… Ведь так? — Сущность смеётся, и её гнилостный смех раздаётся в голове оглушающим эхом. Виски вспыхивают новой жгучей болью, а картинка перед глазами мутнеет. — Тебе лучше уйти, — бросает юноша, поднимаясь на ноги. — Убирайся из моей головы. Немедленно. — Какой властный молодой человек! Смотрю, оброс перьями и сразу когти появились, а? — Промурлыкал «друг», сотрясая нутро глумливым гоготом. — Смешно же: ты всё скалишься, скребёшься и царапаешь землю, весь из себя такой стойкий и грозный. А на деле ты просто чей-то пёсик. Тявкаешь, когда она улыбается, тянешься за ней, куда бы она ни пошла. Хвостиком следом. И всегда скалишься, поджимаешь уши, стоит кому-то хоть слово не то бросить в сторону твоей ненаглядной хозяйки. Дима уставился в страницы, но буквы поплыли, теряя смысл. Его пальцы стиснули край блока так, что картон жалобно заскрипел. — Лучше быть рядом с ней, чем слушать твоё шипение, — сказал он, не поднимая глаз. — Ха! — Смех Озза ударил в виски и будто оттолкнул: на мгновение юноша потерял равновесие, чуть не осев на пол. — Ты думаешь, это разница? Ты думаешь, это что-то меняет? Не-ет, приятель, ни черта. Тобой и так уже манипулируют все, кто только может: одним больше, одним меньше. А ты всю жизнь был на цепи: всегда искал, за кого зацепиться, и тыкался кому не попадя в руки. Сначала — за мать. Потом, когда та сдохла у нас на глазах, её роль занял я. Я говорил вместо тебя, когда ты боялся открыть рот. Я стоял рядом, когда тебя прижимали к стене. Я заставлял тебя ломать кому-то руки и только я говорил вместо тебя «руки прочь». Потом моя компания тебе разонравилось и ты схватился за врачей. И посыпалось: таблетки, схемы, графики сна. А теперь вот эта девчонка. Ты хватаешься за всех подряд, лишь бы не остаться один и всегда ищешь себе ошейник да верёвку потолще. И причина тому проста, Димочка, как дважды-два: потому что иначе жить, без кого-то, ты уже не можешь. Тебе всегда был нужен кто-то сверху. Дима дёрнулся, словно хотел что-то возразить, но слова застряли. Блокнот выскользнул из его рук и с глухим стуком ударился об открытую сумку, пока перо отлетело в сторону. Он провёл ладонью по лицу, но пальцы дрожали и не слушались. Казалось, воздух в комнате густеет, липнет к коже. — Снаружи ты выглядишь таким серьёзным и хмурым, старый друг, будто готовый кому угодно откусить руку, а внутри всё такой же: мягкий и податливый! Просто маленький, потерянный и до смерти напуганный мальчишка… Все твои шрамы, твои обиды и печали для меня как на ладони. Остаётся лишь найти самую уязвимую точку, выждать идеальный момент, и… Рука сама по себе поднялась и оглушительно щёлкнула. С такой крепкой силой, что те обдало колкой болью, будто сущность одним лишь движением едва не стёрла его кости в труху. Дима зашипел. Он сжал онемевшую ладонь, чувствуя, как боль расходится по запястью, а в горле собирается вязкое, ржавое тепло. Юноша моргнул, разминая пальцы, чувствуя, как пульсирует каждый сустав. Но отступать больше не собирался. Он поднял глаза. — Да, — выдохнул Теряев, тихо, но не слабо. — Знаешь, приятель, а ты прав. Во всём. В голове что-то хрустнуло, будто стекло треснуло под давлением, а смех споткнулся, как шарик, катившийся по кафельному полу и резко врезавшийся в угол. — Да, я с кем-то связан. Да, я держусь за людей. Потому что мне это важно. Потому что мне это нужно. И я рад этому — потому что это мой выбор: не твой, не мамины руки, не таблетки, не ты! Это не то, что мне навязали, а то, что я получил и взрастил сам, а ты… Ты — просто неудачник, не способный понять, как это — когда тебя любят не за что-то, а вопреки. — Так просвети меня, — глухо прорычала тень. — Коли такой опытный, расскажи, чего же не вижу я. Дима шагнул вперёд, к стене, где из щели в бетоне торчала согнутая труба. Собственная тень под ногами глючила и дрожала, как на воде. Картинка мигала красным. В ушах раздавался протяжный писк. Как там, в том кошмаре,

в той конторе по отмыванию.

Пальцы сжались, будто в попытке вернуть себе якорь, но не от страха — от решимости. Но вместо яростного крика голос юноши остался ровным и ледяным. — Думаешь, ты держишь поводок? Нет. Ошибаешься. На цепи всё это время сидел не я, а ты. Ты отталкивал от меня всех, кто пытался быть рядом, сделал мою жизнь тесной, как гроб, и заполнил её собой — своим голосом, своими словами, своим страхом. Ты давил, гасил, приказывал, а потом делал вид, будто спасаешь. Ты не давал мне ни выбрать, ни дышать. Потому что хотел быть единственным. Единственным «другом». Единственным, в ком я бы нуждался. Однако ты не учёл кое-что более важное, старый друг, — это слово — «друг» — Дима выплюнул с горечью, будто кровь. И в эту же секунду что-то внутри стены будто вздрогнуло. Воздух стал гуще, вязче, а нутро ощутило, как что-то будто переместилось. Стало копошиться. — Ты навязывал мне свою цепь, но протягивал в руки далеко не ошейник, а поводок. Он смотрел в пустоту, в самую гущу серого тумана, откуда раньше доносился голос. Казалось, там темнело. Не пространство — сама мысль. И юноша продолжил: — С самого начала ты знал, что не просто сосед, а дополнение. Ты знал, кто ты: не клон, не брат, а в первую очередь — инструмент. Созданный с целью помочь. И ты должен был помогать и быть опорой, а стал кандалами. Хотел вести меня за собой, будто я вещь. Объект. Как какого-то пса, который не имеет право на своё. И почему же? Из-за того, что ты пережил удар в тот день?.. — Юноша глухо засмеялся, с горькой усмешкой покачав головой. — Но самое забавное кроется даже не в этом: а в том, что ты ревнуешь. Признай это: ты трясёшься от ужаса каждый раз, когда я открываю рот не для тебя, каждый раз, когда я говорю с кем-то, кроме тебя. Потому что ты боишься исчезнуть. Боишься, что теряешь хватку. Что однажды — просто однажды! — я перестану тебя слышать, и в один прекрасный день в моей голове станет слишком тесно нас двоих. И ты прав. Ты действительно теряешь власть. В моей голове больше нет места для гниющей кляксы, которая срывается на лай каждый раз, когда я делаю шаг вперёд. Он остановился и провёл ладонью по лицу, будто стирая чужую маску. — Да, я сцеплен с людьми. И да, я нуждаюсь в них! Но не потому, что слабый. И не потому, что кто-то держит меня. А потому что я умею любить. Потому что я сам выбираю быть рядом, заботиться, доверять. Потому что они настоящие. Потому что они живые. А ты — нет. Пауза. Юноша отвёл взгляд вбок, будто больше не хотел смотреть туда, где прятался Озз. Он опустил ладонь. Пальцы слегка дрожали. Теряев вздохнул. Глубоко. Долго. Потом поднял взгляд. — Ты их полная противоположность. Ты ненавидишь меня, но не можешь отпустить. Ты держишься за меня, потому что больше у тебя ничего нет. Потому что ты всех оттолкнул. Всех, кто пытался тебе протянуть руку. И всё, что тебе остаётся — это лаять, каждый раз, когда я прохожу мимо. Гавкать из своей ямы, надеясь, что я обернусь. Надеясь, что я скажу: «прости». Но нет, Озз: я не твой щенок. Я не твой должник. И я повторю тебе то же, что и тогда: ты мне не нужен. И ты это знаешь. Даже больше: ты это понимаешь. Но как бы ты ни пытался выжечь всё мне родное, у тебя это не выйдет. Потому что я другой. Потому что я больше не тот запуганный мальчишка, которому ты диктовал, как жить. Дима выпрямился, будто сбрасывая с плеч чужую шкуру. Лицо стало спокойным, пока тени вокруг сжались, потемнели. — Теперь этим мальчишкой стал ты. На пару секунд всё стихло. Мир застыл. Даже гудение вентиляции, доносившееся из-под потолка, вдруг будто исчезло — точно кто-то выключил звук. Никакого ответа. Ни шёпота, ни хриплого смешка, ни яда. Будто сцена вымерла. Воздух стал вязким, застыл в лёгких, как дым перед взрывом. Даже капли из трубы больше не стучали. Комната потемнела, не резко, а словно тень опустилась незаметно, плотной пеленой стянув углы. Дима не двигался. Он слышал только своё дыхание — короткое, тяжёлое, словно после рывка в гору. И в этой тишине — хруст. Не громкий. Тихий, будто где-то в глубине что-то треснуло. Треснуло и поползло… И вот уже по внутренней поверхности черепа, будто по стеклу, пошли тонкие змеящиеся трещины. А потом — голос. Мягкий. Почти ласковый. — Знаешь… — Прошипел Озз, едва слышно. — Ты так красиво говоришь. Громко, героично… Почти поверил бы, будь я кем-то другим. — Небрежная усмешка сорвалась с его языка. — Но, видишь ли… Я не кто-то другой. Я — ЭТО ТЫ. Воздух сгустился. Тень на стене, оставленная телом Димы, начала расползаться, как разлитая нефть, скатываясь в чёрные жилы. Мгновение — и эти прожилки поднялись, как щупальца, обволакивая контур фигуры. Дима пошатнулся. Давление на виски вернулось резким толчком. Писк резанул в уши, стал тянуться, как прямая боль, но голос так и не прозвучал. Игрок сделал шаг назад, но пол скользнул под ногами, стены — сжались, и он вмазался лопатками в ледяной бетон. — НЕУЖЕЛИ ТЫ ЗАБЫЛ, С КЕМ ПРОВЁЛ ВСЮ СВОЮ ЖИЗНЬ? КТО ЗНАЕТ КАЖДЫЙ ТВОЙ СТРАХ, ВСЕ СКАЗАННЫЕ ТОБОЙ СЛОВА И ДЕЯНИЯ, ЗА КОТОРЫЕ ЛЮБОЙ ДРУГОЙ БЫ ДАВНО ЛИШИЛСЯ ГОЛОВЫ? — Голос потемнел, стал глуже. — НЕУЖЕЛИ ТЫ ЗАБЫЛ, КТО ДЕРЖИТ ТВОИ МЫСЛИ В КУЛАКЕ, КОГДА ТЫ СНОВА ЗАСЫПАЕШЬ В БРЕДУ? КТО СПОСОБЕН В ЛЮБОЙ МОМЕНТ ЗАДУШИТЬ ТВОЮ НЕНАГЛЯДНУЮ ПОДРУЖКУ ИЛИ ВНОВЬ ЗАСТАВИТЬ ТЕБЯ ПРОЙТИСЬ ПО КРЫШЕ? КТО МОЖЕТ В ЛЮБОЙ МИГ ВЫДЕРНУТЬ ТЕБЕ ЯЗЫК ИЛИ СВЕРНУТЬ ШЕЮ, ЧТОБЫ ПРЕПОДАТЬ УРОК?! — Из тени перед ним проступил силуэт — не весь, а только очертания: угол плеча, полскулы, блеск зубов в полумраке. И металлический отблеск в руке. — ТАК ДАВАЙ Я ТЕБЕ НАПОМНЮ. Дима не успел выдохнуть, как тень метнулась вперёд. Холодные пальцы сомкнулись у него на горле — с такой яростью, словно хотели выжечь сам воздух из лёгких. Он вздрогнул, задрав подбородок, вцепился в запястья Оскара, но хватка была безумно крепкой — ледяной, чужеродной. В ушах заколотилось. Глаза заслезились. — ТОЛЬКО ПРЕДСТАВЬ, ЧТО БУДЕТ, ЕСЛИ ТЫ ПРОДОЛЖИШЬ УПОРСТВОВАТЬ, — шипел Озз, склонившись к самому уху. Он потянул на себя — и со всей силы ударил юношу о стену. — ВСЕ! ТВОИ МИЛЫЕ СЕКРЕТИКИ В ЛЮБОЙ МИГ МОГУТ ОКАЗАТЬСЯ НА СЛУХУ У ДРУГИХ ЛЮДЕЙ И В ГОЛОВАХ ТЕХ, КОГО ТЫ ТАК ЛЮБИШЬ! ВСЕ ГРЯЗНЫЕ МЫСЛИ, НЕЧИСТЫЕ ПОМЫСЛЫ И СКОЛЬЗКИЕ ФАНТАЗИИ… КАК ЖЕ ЭТО БЫЛО БЫ НЕ КСТАТИ, ПРАВДА? ЧТО УЖ ГОВОРИТЬ О ТВОЕЙ СУТИ: ПСИХ, СПАСАЮЩИЙ МИР — КАК ЖЕ ЭТО СМЕШНО! КАКОЙ ЖЕ ВЗДОР! В голове пульсировало, словно кто-то вбивал гвозди прямо в виски. Каждый удар сердца отдавался болезненным эхом в затылке. Дима отчаянно пытался разжать стальную хватку, но пальцы Оскара, его собственные пальцы, словно корни, впились в его плоть, не желая отпускать. Кожа горела под их ледяным прикосновением, оставляя ощущение ожога. Начинало тошнить. — ОДИН НЕЛОВКИЙ ШАГ, ДИМА — И КАЖДАЯ ПСИНА БУДЕТ ВИДЕТЬ В БЛАГОРОДНОМ ИГРОКЕ МАЛЕНЬКОГО НЕАДЕКВАТА. ТЫ МОЖЕШЬ ЗЛИТЬСЯ, МОЖЕШЬ СРЫВАТЬСЯ, МОЖЕШЬ ДАЖЕ ПЫТАТЬСЯ ИГРАТЬ В ДОБРЕНЬКОГО!.. НО МЫ ОБА ЗНАЕМ, ЧТО ПОД ВСЕЙ ЭТОЙ МИШУРОЙ ТЫ — ТАКОЙ ЖЕ, КАК И Я. ТЫ И ЕСТЬ Я. НО КАЖЕТСЯ, МОЕМУ БРАТИШКЕ СТОИТ ПРЕПОДАТЬ НЕБОЛЬШОЙ УРОК, ВЕРНО? ЧТО ЖЕ, Я СДЕЛАЮ ЭТО С ОГРОМНЫМ УДОВОЛЬСТВИЕМ, — смеётся гниющая копия, и тут она потянулась к поясу Димы — быстро, отточенно, будто знала, где именно искать. Пальцы выдернули охотничий нож из петли на ремне. Блеск стали ослепил, но не больше, чем осознание: этот нож принадлежал ему самому. Его руками Озз сейчас будет удерживать его на краю. Лезвие ткнулось в кожу — ровно под горло. Плашмя. Но чуть глубже — и оно бы прорезало кожу. — ДУМАЕШЬ, ЧТО МОЖЕШЬ УГРОЖАТЬ И ДЕРЖАТЬ МЕНЯ НА МУШКЕ? ДУМАЕШЬ, ЕСЛИ Я ПОЗВОЛЯЮ ИДТИ К ЭТИМ ЕБУЧИМ ПСИХОТЕРАПЕВТАМ, ЧТО ТРАВЯТ НАШ ОРГАНИЗМ, ТО ЗНАЧИТ, ТЫ ПОБЕДИЛ? КАК БЫ НЕ ТАК, ДИМОЧКА: Я ВСЁ ЕЩЁ ЗДЕСЬ. ТВОЁ СУЩЕСТВОВАНИЕ — ТОЛЬКО ВОПРОС ВРЕМЕНИ. И Я МОГУ ПОДОЖДАТЬ, — прошептал Озз, поводя лезвием по коже. Металл был ледяным, и рука, которой он прижимал нож, была Диминой. — ТЫ МОЖЕШЬ ПИТЬ ТАБЛЕТКИ, РАССКАЗЫВАТЬ ВСЁ ВСЕМ СВОИМ ДОБРЕНЬКИМ ВРАЧАМ, МОЖЕШЬ НЫТЬ ЭЛИСОН, ЧТО ТЕБЕ СНОВА ПРИСНИЛОСЬ ЧТО-ТО НЕ ТО… НО ВСЁ ЭТО НЕ ВАЖНО. ПОТОМУ ЧТО КАК ТОЛЬКО ТЫ ВЫНЫРНЕШЬ ИЗ ИГРЫ — Я ВСТРЕЧУ ТЕБЯ ТАМ. НА СТЫКЕ. КОГДА ТЫ ЗАКРОЕШЬ ГЛАЗА, ЧТОБЫ ВДОХНУТЬ РЕАЛЬНЫЙ ВОЗДУХ, Я УЖЕ БУДУ ТАМ. Озз чуть сильнее надавил. Кожа на горле напряглась, и лезвие скользнуло — неглубоко, но достаточно, чтобы по шее потянулась тонкая, острая царапина. Не боль, а обещание боли. Проба. Ровная линия, точно под кадык. — ПРЕДСТАВЬ: ТЫ СНИМАЕШЬ СВОИ ДРЯННЫЕ ОЧКИ. ГОЛОВНАЯ БОЛЬ, СЛАБОСТЬ… И Я РЯДОМ. Я МОГУ ПЕТЬ ТЕБЕ НА УХО ВЕСЬ ДЕНЬ. ШЕПТАТЬ ГАДОСТИ, ПОРТИТЬ ВКУС ЕДЫ, ЛОМАТЬ ТЕБЕ СОН. Я ОТРАВЛЮ КАЖДЫЙ МИГ ОТДЫХА, КАЖДУЮ ЧЁРТОВУ МИНУТУ ПОКОЯ. ПОВЕРЬ, МНЕ ХВАТИТ СИЛ! Я СДЕЛАЮ ВСЁ, ЧТОБЫ ТЫ СНОВА ЖАЖДАЛ СПРЯТАТЬСЯ ЗДЕСЬ, В ИГРЕ, ГДЕ ПОКОЯ ТЕБЕ НИКОГДА НЕ ВИДАТЬ. И РАНО ИЛИ ПОЗДНО ТЫ ЛИБО УМРЁШЬ ПРЯМО ЗА КОМПЬЮТЕРОМ, КАК ТВОЙ НЕНАГЛЯДНЫЙ САШКА, ИЛИ НАКОНЕЦ СОБЕРЁШЬ СИЛЫ В КУЛАК И ВСТРЕТИШЬСЯ СО МНОЙ. НО ЭТО МАЛОВЕРОЯТНО, ДРУЖОК! ВЕДЬ ТЫ В ТАКОМ УЖАСНОМ СОСТОЯНИИ… ВИДЕЛ БЫ ТЫ СВОЁ БОЛЬНОЕ ЛИЦО. — Почти ласково протягивает Оскар, и его глаза сверкают. Но не яростью, а азартом. Пальцы Тени сжались. Костяшки побелели, дыхание Димы сбилось. Он цеплялся за его запястье, ногтями рвал кожу, но Озз будто и не чувствовал. Ведь всю боль забирал Дима. Заткнись! ЗАТКНИСЬ-ЗАТКНИСЬ-ЗАТКНИСЬ!

ОТПУСТИ МЕНЯ!

— А ХОЧЕШЬ, Я ЗАЙДУ С ДРУГОЙ СТОРОНЫ? — Не унимался «друг». — ЧЕРЕЗ НЕЁ. ЧЕРЕЗ ТВОЮ МАЛЕНЬКУЮ, СЛЕПУЮ ЭЛИС. ТЫ ВЕДЬ ЕЁ ТАК ЛЮБИШЬ, ДА?.. ТАК ТЯНЕШЬСЯ, ТАК ЗАВИДУЕШЬ ЕЙ, СМОТРИШЬ, КАК ОНА ДВИГАЕТСЯ, КАК ГОВОРИТ… НУ НЕ МИЛО ЛИ? НЕУЖЕЛИ ТЫ НАШЁЛ ОБЪЕКТ ЗАБОТЫ КРОМЕ СВОЕГО КОМПЬЮТЕРА? — Шёпот стал почти нежным. Гнилостливый запах заполнял ноздри и разрастался по лёгким, отравляя каждую клеточку его тела, пока голова кружилась: глотку жгло, глаза закатывались к потолку, температура росла. — А ХОЧЕШЬ, Я ПРОВЕРЮ, ЧТО ОНА СКАЖЕТ, КОГДА ТЫ ОДНАЖДЫ ПОТЯНЕШЬ К НЕЙ РУКУ… А ОНА УВИДИТ НЕ ТЕБЯ, А МЕНЯ, — спросило нечто, пристально глядя на Диму. На его лице не было ни улыбки, ни выражения злобы. Только мёртвое безразличие. Но голос всё продолжал завороженно шептать: — КОГДА ТВОИ ПАЛЬЦЫ СЖИМАЮТСЯ НА ЕЁ ЗАПЯСТЬЯХ И ЗАДИРАЮТ НАД ГОЛОВОЙ НЕ РАДИ ЗАЩИТЫ, А ПОТОМУ ЧТО Я ТАК ЗАХОТЕЛ. ПОТОМУ ЧТО МНЕ ПРОСТО… СКУЧНО! И Я ХОЧУ ВЕСЕЛЬЯ. И Я ЕГО ПОЛУЧУ ЛЮБЫМИ СПОСОБАМИ. ДУМАЮ, СВОЕМУ ЛУЧШЕМУ ДРУГУ ЭЛИС НЕ ОТКАЖЕТ В ОДНОЙ КРОХОТНОЙ УСЛУГЕ… НЕ ТАК ЛИ? Попытка дёрнуться под тяжестью его веса обернулась лишь острой болью, но жгучая ярость растекалась по окаменевшим мышцам: — Н-не… С-смей… — АХ, ВОТ КАК МЫ ЗАГОВОРИЛИ, ДА? ЧТО, ТАК НЕ ХОЧЕШЬ ПРОИГРЫВАТЬ В СКОРОСТИ СВОЕМУ БРАТУ? О, НЕ БЕСПОКОЙСЯ, ТАК УЖ И БЫТЬ, Я ОСТАВЛЮ ТЕБЕ КУСОЧЕК! СКАЖЕМ, ЕЁ МИЛЫЕ ВОЛОСЫ ИЛИ ТУШКУ… ЧТО ПРЕДПОЧТЁШЬ, ПРИЯТЕЛЬ? — Оскар усмехнулся. Резко. Хищно. Лезвие снова качнулось, придавливая гортань, словно примеряя — как ляжет разрез, если сделать его сейчас, медленно, но уверенно. Губы трупа оказались у самого уха. Они не касались, но дыхание было обжигающе холодным. — ОДИН МИГ, ОСКАР, И Я ПРЕВРАЩУ ЕЁ В ИСТОЧНИК БОЛИ. В ТВОЁ СЛАБОЕ МЕСТО. В ПОВОД И В СТРАХ. ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ, Я УМЕЮ ЖДАТЬ. ОСТАЛОСЬ ТОЛЬКО ОДНО: ТВОЁ СОГЛАСИЕ. ТВОЯ СЛАБОСТЬ. ТЫ САМ ПУСТИШЬ МЕНЯ ТУДА, ГДЕ Я СНОВА СТАНУ ЕДИНСТВЕННЫМ. Он отстранился чуть-чуть, только чтобы взглянуть в глаза. — ТАК ЧТО ЖЕ, БРАТЕЦ… СЛОМАЕМСЯ? Дима больше не слышал слов. Звон в ушах вспыхнул новой болью, дробясь в висках — будто внутри головы раскалился обруч. Нож тёрся о кожу на вдохе, и юноша чувствовал, как его собственная рука слушается не его. Как пальцы дрожат — но не от страха, а от бешенства. Он не был в теле. Он был рядом с ним. Над ним. Он наблюдал, как оно сжимается, как кожа покрывается потом, как лёгкие просят хоть глоток. Озз дышал ровно, спокойно. Он наслаждался. Но не заметил главного. Рука, прижатая к горлу, чуть дрогнула — и в этот миг вторая, свободная, молниеносно перехватила запястье. Пальцы Димы сомкнулись на рукояти ножа. Его пальцы. Его хватка. Гниющий клон напрягся — но было уже поздно. — А теперь… — прохрипел Дима, и голос его звучал не как прежде: низко, сорвано, будто его вырвали из недр пепельного горла. — …слушай ты. Он сжал рукоять, чувствуя, как металл наливается жаром. Сначала — лёгкое покалывание. Потом — обжигающее пекло, будто под кожей загорелось клеймо. Лезвие вспыхнуло слабым, почти неразличимым светом и зашипело. Дым потянулся вверх, остро пахнущий палёным железом и гнилью. Озз завыл. Он попытался отдёрнуть руку — но не смог. Дима вцепился, как клещ, как капкан и смотрел прямо на тварь — и теперь глаза его были яркими, словно освещёнными изнутри. Золотистые, разгоревшиеся, как у зверя перед прыжком. — Ты не будешь касаться её. — Голос был ровный, даже спокойный. — И ты не будешь касаться меня. А если ты хоть пальцем… Хоть тенью… Посмеешь помешать — я сдеру с тебя кожу по клочкам, не раздумывая ни секунды. Плевать, кем ты прикидываешься. Плевать, насколько глубоко сидишь в моей голове. Я найду способ тебя выкорчевать — с корнем, с грязью и кровью, — и выжгу, слышишь? До пепла. До пустоты, в которой от тебя не останется даже гнили. И если ради этого мне придётся бросить игру и часами глотать хоть под сотню таблеток, будь уверен: я на это решусь. Он дёрнул нож в сторону, разворачивая руку. Озз пошатнулся, хватка на шее ослабла — и в этот же миг Дима ударил. Грубо, всей силой, костяшками по скуле. Хр-руст. Секунда — и «Друг» отшатнулся. Не с криком. Без стона. Почти беззвучно. Словно потухающий огонь, который долго боролся с ветром, но сдался в один миг — вспыхнул и рассыпался жаром в золе. Его контуры ещё дрожали в воздухе, его зубы всё ещё блестели в темноте, но тело… Тела уже не было. Только голос. — Тс… Ты никогда не учишься на своих ошибках, щенок, — прошептело эхо, уходящее в бетон. — Ты ведь понимаешь: твои таблетки не смогут спасать тебя вечность. А стоит тебе выйти из игры — и я сделаю всё, чтобы твоё «отдых между погружениями» стал сущим кошмаром. Я нашепчу тебе такие мысли, от которых твой психиатр сбежит из кабинета. Я приду к тебе сквозь стекло монитора. Я напомню тебе, на что способны твои руки… Голос стал тише, рыхлее. Таблетки делали своё дело. Он ускользал. Словно чернила, размываемые дождём. А если ты хоть раз задумаешься о том, чтобы открыть перед ней душу, впустить её дальше…

Я заставлю тебя забыть, зачем ты вообще её впустил.

Глухая тишина давила со всех сторон. Воздух в комнате оставался густым, будто насыщенным гарью, но чужое присутствие наконец отступило: испарилось, сбежало обратно в щели, по которым сочилась тень. Дима оставался на ногах ещё пару секунд. Потом колени подкосились. Он соскользнул по стене, тяжело оседая на бетон, и лезвие выскочило из рук, глухо стукнувшись о блокнот. Юноша едва дышал, с трудом выпрямляя плечи. Мир гудел в ушах. Сердце стучало в затылке. Пальцы на автомате потянулись к горлу. Оно жгло, словно изнутри проложили ржавую проволоку. Кожа была влажной — не то от пота, не то от чужих пальцев, а может, от собственной крови. Слепо, дрожащими руками он нащупал следы на шее: одна царапина, другая — чуть глубже, от лезвия. Шрамов не будет, но привкус в горле останется. Металлический. Горький. Русоволосый выдохнул — хрипло, рвано. Казалось, воздух скребётся по трахее, будто колючий шлак. Тело вспоминало себя, запускалось, словно старый мотор: медленно, кусками, восстанавливая контроль. Дима прижался затылком к холодной стене, чувствуя, как та принимает на себя часть жара, что всё ещё плыл в груди. Щёки горели. Затылок гудел. Глаза — пересохшие, как будто выжженные изнутри. Он сидел так, не шевелясь, какое-то время. Просто дышал. Просто был. Без Озза. Без слов. Без крика внутри. Наконец наслаждался обещанной тишиной в собственном мозгу. Лекарства наконец подействовали. Он наконец свой… А потом… Заметил. В углу, где открытая сумка перекосилась в сторону, где-то рядом с растрёпанным блокнотом, лежало золотое перо. Тихо, спокойно, неподвижно. Оно лежало на полу, уцепившись краем за складку тряпки, как будто и не падало, а просто ждало его взгляда. Словно случайная звезда, которую не замечаешь на тёмном небе, пока не прищуришься. Дима моргнул. Подался вперёд, преодолевая протест мышц, и вытянул руку. Подушечки пальцев коснулись пера — лёгкого, почти невесомого, с чуть потрёпанными краями. Он провёл по нему пальцем — осторожно, как по шраму. И вдруг почувствовал, как грудная клетка, та самая, в которой только что бушевал пожар, начала понемногу отпускать. Юноша поднял перо, поднеся к лицу, и рассматривал его: долго, без какой-либо цели. И вспоминал. Как Элис оглядывала его шрамы, поджимая губы. Как бережно подбирала упавшие вещи. Как не сказала ни слова, когда он задыхался в бреду, а просто села рядом, позволив себя обнять, несмотря на нелюбовь к касаниям. Как носила в кармане фиолетовые нитки, всё ещё зовя его шарф «бесполезной тряпкой». Как держала его за руку, когда все мосты рушились под ногами. И как оставила в блокноте это самое перо — не как напоминание о себе, а как знак: «я здесь». Теряев прижал перо к груди. Плотно. Крепко. А потом поднялся: медленно, с каждым шагом возвращая контроль — над телом, над мыслями, над собой. Пульс ещё прыгал в висках. Голова кружилась, а горло саднило, как после ожога. Но он встал. И шагнул обратно в полумрак, туда, где ждали дверь, гирлянды, соседнее помещение… И остатки того, что можно было сделать для неё. Он прошёл через арку, зацепив плечом стену, на мгновение очутившись в коридоре, и сразу же нырнул в прохладную темноту соседнего отсека. Дверь за спиной так же плавно закрылась и послышался щелчок замка. Ноги очутились на небольшой лестнице из трёх решётчатых ступенек. Нос окружили новые запахи: пахло металлом, пылью и чем-то ещё — странным, тянущим, с кисловато-сладкой ноткой, как от слишком старого варенья или начавшего бродить сока. Света в помещении практически не было: только покачивающаяся у самого лба лампочка, мигающая и отбрасывающая по углам рыжие складские тени — рваные, дрожащие. Они скользили по трубам на потолке, по стеллажам, по пыльному полу, что мягко пружинил под ногами, а глаза щурились в полумраке, вырывая из лап темноты очертания каких-то ящиков. Склад оказался теснее, чем он ожидал: потолок низкий, воздух спёртый, и над головой что-то постукивало — кажется, одна из труб течёт. По стенам бежали толстые магистрали, в щелях подрагивала паутина, так же глухо и монотонно поскрипывал вентиль за тонкой решёткой. Пол под ногами чуть-чуть вгибался, словно насыпной или устланный чем-то мягким, как вспененный утеплитель. Дима даже поморщился: под пяткой что-то хрустнуло, то ли обломанная скрепка, то ли засохшая крошка. Он огляделся. Четыре ряда металлических стеллажей, по три в каждом. Дюжина. Все до отказа забиты коробками, ящиками, иногда просто наваленными пакетами с какими-то обломками. На полу — отдельные контейнеры, раскиданные газеты, взмокшие и развалившиеся от воды, скрученные кабели. Всё это казалось мёртвым, забытым, как чердак в доме, где давно никто не живёт. Но дух присутствия людей здесь всё же сохранился: он выражался в этом повсеместном и лёгком бардаке, пепле в мусорках, что наверняка когда-то был сожжёнными картами и письмами, и подписями на тканевых пластырях, оставленных тут и там на дверях, рычагах и тех же стеллажах. Дима оценивающе прикусил губу, оглядывая полки одна за другой. Он надеялся отыскать хоть что-нибудь, что можно отдалённо назвать подушкой… Но первым, что бросилось в глаза, был белый крест в алом круге — простая и знакомая с детства эмблема, стёртая наполовину. Аптечка! И под ней ещё один нетипичный для склада ящик: врезанный прямо в стену длинными, тёмными гвоздями, кое-где со скобами поверх. Юноша чуть прищурился, в пару шагов преодолев короткий коридорчик между кривой стеной и стеллажом. Первая находка была прибита наискось, в спешке и под давлением. Сам металлический бокс выглядел… Пережившим многое: потрескавшаяся краска, облупленные углы, пыль вперемешку с пятнами — будто бы отпечатки, как от ладони, когда она слишком крепко схватилась за крышку… В одном месте тянулось бурое размазанное пятно, похожее на засохшую кровь: старую, почти чёрную. Дима смахнул слой пыли, оставляя светлую полосу. Металл чуть скрипнул под пальцами, когда он попробовал надавить на защёлку. Внутри тянуло спиртом, а содержимое валялось в беспорядке — бинты, перекись, ватные диски, ножницы, пару ампул, раздавленные блистерные упаковки с несколькими пилюлями, пыль и сухая вата по углам. Кареглазый осторожно набрал пригоршню вещей. Остальное потом, если пригодится. Если что, русоволосый сможет вернуться за припасами и поискать что-то ещё. Теперь настала очередь ящика у ног. Его крышка открывалась вверх: присев, юноша откинул её, и в лицо сразу же ударили клубы залежавшейся пыли — Дима закашлялся, помахав перед лицом. Внутри оказалось семь крупных свёрнутых рулонов: то были спальные мешки, тёмные, плотно и туго стянутые ремешками. Один из них даже был с чьей-то пометкой сбоку: выцветшая бирка с надписью «СИ-4». Остальные без опознавательных знаков, но чистые, аккуратно уложенные, словно кто-то сложил их не для хранения, а с намерением вернуться за ними. Юноша просиял, вытащив сразу же два. Крепкие. Ткань не рассыпалась в пальцах. Запаха гнили не было — вполне годные. Он подтянул их подмышку, поправил бутылёк спирта в кармане и зашагал к выходу. Странник пробирался между рядами медленно, осторожно, чтобы не задеть что-нибудь локтем. Один из мешков всё же зацепился за угол стеллажа, и тот дрогнул — посыпалась пыль, что-то щёлкнуло между трубами, но не обрушилось. Дима лишь ускорился, покинув помещение и вернувшись в узкий проход к спальне. Воздух здесь показался свежим. Относительно. Он добрался до комнаты и осторожно разложил спальные мешки — один в дальнем углу, другой — ближе к входу, у трубы, что по странной случайности почти не шумела. Потом вытащил припасы из карманов и пока оставил около сумки Элис — чуть позже они сами разберутся, что им понадобится и как всё это разложить. И на этом юноша как будто и мог закончить: спальные мешки были достаточно плотными и толстыми, так что можно не переживать за ноющую спину после очередной жёсткой ночки. Внутри были вшиты маленькие подушки, так что странникам не придётся даже ничего подкладывать под голову! Конечно, здесь ещё не помешает стабильный источник света, но та лампа, битком забитая перьями, могла бы стать хорошей альтернативой. Хоть Диме и не нравился сам факт того, что его виртуальные особенности использовали как инструмент… Оставив на соседнем крючке порядком поднадоевшую куртку и плащ, что цеплялся за каждый гвоздь и угол, Оскар наконец смог вздохнуть спокойно и полной грудью. Больше ничто не стискивало его в доспехах, и Потерянный мог не только свободно двигаться, но и размяться после очередных тяжёлых часов ходьбы по непроходимой и скалистой чаще. Дима медленно потянулся — позвоночник хрустнул, плечи заныли приятной усталостью. Руки были в пыли и запахе металла. Впервые за долгое время парень позволил себе просто стоять, дышать, смотреть на мешки, на тёмный потолок, на трубку с краном в углу. Всё здесь было несовершенным, кривым, пыльным — но он всё равно чувствовал, что сделал что-то важное. Хоть что-то хорошее из мира, где можно просто лечь и немного… Отдохнуть. Но, казалось, воздух отказывался быть ему признательным. Он втянул носом — глубже, чем обычно, — и замер. Запах был. Снова. И он никуда не делся. Тёплый, приторный, почти липкий — неуловимый в движении, но ощутимый, стоит остановиться. Юноша коснулся кончика носа тыльной стороной ладони, желая сбить ощущение, но это не помогло. Он выдохнул, вгляделся в темноту коридора, ведущего к складу… И сделал ещё один вдох. И тогда привкус стал отчётливее. Нет. Он был там. И он звал. Юноша с неохотой поднялся со спального мешка и шагнул к двери. Он собирался только проверить. Понять и, быть может, снова вернуться — но уже со спокойной головой. А может и что-нибудь найти. Ведь он уже прекрасно знал эту вонь и этот привкус: за все приключения в Яме он преследовал его почти повсеместно. Но вот вопрос какая это часть мучил его, сгоняя с нагретого места. Склад встретил его тишиной и мерцанием лампочки. И сейчас, без нужды искать аптечку или мешки, Дима мог прислушаться — не ушами, а как будто под кожей. К присутствию. К странному зову, что таился между полками. Он сделал шаг. Потом ещё. И нырнул обратно в ряды. Запах стал ярче сразу, словно хранилище было живым организмом, что чувствовал возвращение. Словно его пасть приоткрылась, выпуская остатки тёплого, почти человеческого гниения. В ноздрях защипало. Дима прикрыл нос рукой, но в этом не было никакого смысла. Он проходился между рядами стеллажей, водя рукой по краям полок, оглядывая здешние ящики и коробки: где-то лежали давно забытые пожелтевшие пачки бумаги, по соседству — несколько склянок с чернилами, краской и замазкой, пустые журналы, миллиметровки, разбросанные инструменты. Но больше кареглазого интересовали другие находки: металлические и увесистые контейнеры с чёрно-жёлтыми полосами, порядковыми номерами и четырьмя плотно прижатыми креплениями, удерживающими крышку. Оглядывая один такой со стороны, он наощупь нашёл чуть отошедший от стенки пластырь, и приглядевшись, в сумраке смог разобрать чей-то крупный, размашистый почерк: «СЛУЖЕБНЫЕ МОДУЛИ»

«ПРИБОРНЫЙ МУСОР»

«О.Д.А. (БЕДРО)»

«КИСТИ (ПАЛЬЦЫ)»

«ПОЗВОНКИ» Дима шёл всё дальше и дальше, уйдя практически полностью в тень: запах стал ещё более невыносим. Казалось, он сочился прямо из-под крышек, хотя все они были плотно закрыты. Все… Кроме одной. Самой дальней. Та, что стояла в полутени, на нижнем ярусе, будто бы слегка перекошенная, и как будто кто-то не дощёлкнул один из фиксаторов. Оттуда тянуло особенно сильно: густо, липко, с привкусом сырости и пластика. Теперь понятно, почему эти контейнеры так отличаются и так плотно закрыты… И морщась от вони, Дима всё же потянулся, присев на колено — медленно, будто к горячему утюгу. Ящик был намного легче и без проблем подтянулся к краю, до куда хоть немного доставал свет. Три оставшихся держателя щёлкнули один за другим: крышка поднялась с тихим скрежетом, и сперва изнутри повалил старый пыльный воздух — с примесью меди, озона и чего-то тухлого, как от коробки, которую забыли в подвале на пару лет. Юноша отпрянул, поморщился, чихнул. Запах был мерзкий, но, к счастью, крепкий не до рвоты. Тогда, уже ведомый интересом, Дима взглянул на содержимое. Контейнер был под завязку забит техникой: хаосе и слоях пыли угадывались разнокалиберные зрительные сенсоры — тусклые, выцветшие, частично разбитые, с торчащими шлейфами и тонкими нитями оптоволокна. Некоторые были похожи на человеческие глаза с кусками сгнивающей синтеплоти, другие — на объёмные камеры или стеклянные бусины с фокусными линзами. Между ними в груде пыли и изоляции валялись помятые матрицы, линзы с трещинами и вывернутыми держателями. От многих отходили обугленные провода, словно эти штуки пережили возгорание прямо в голове носителя. Юноша покопался осторожно, с интересом, стараясь не зацепить пальцы о стекло и не повредить кожу об острые края. Было в этом что-то почти грустное — как будто он разгребал останки выжженного зрачка чужого существа, ищущего глазами то, чего уже давно не существовало. И тут… Он заметил их. Сначала Дима даже не понял, на что смотрит. Показалось: белые обломки пластика, возможно, крепления от шлема или защёлки от старой гарнитуры. Но затем он присмотрелся. Пара симметричных, изогнутых заколок, или, вернее, дужек — белоснежных, гладких, без следов пыли, как будто они только что сошли с конвейера, лежали среди груды сенсоров и линз на самом дне контейнера, словно не принадлежали всему этому: чуждые, чистые, с какой-то странной утончённостью, будто бы это был не утиль, а ювелирная работа. — «Заколки?.. Небось какая-то ошибка», — Думает кареглазый, потянув за одну из душек. Но как назло, следом за ней в руках оказалась и вторая: кареглазый не сразу заметил, что запчасти были связаны друг с другом тонкой, но прочной перемычкой, что судя по всему должна была идти по затылку как ободок. На ощупь сталь деталей холодная, гладкая, матовая. Не глянец, а как будто приятный, чуть шершавый пластик — полупрозрачный, с едва заметными вкраплениями серебристых жил. Он провёл пальцем по изгибу и под большим пальцем нащупал крошечную кнопку: почти невидимую, встроенную заподлицо в боковую грань. Щёлк. Кнопка на удивление отозвалась. Изнутри заколки на долю секунды проступил мягкий белёсый свет — неяркий, словно дыхание. Сквозь пластик проявились тонкие нити, как капилляры: они светились изнутри, создавая полукруглую диаграмму напряжения. Пока неактивную, но всё равно… Глаза Димы загорелись: сначала чуть-чуть, затаённой искрой, будто бы кто-то незаметно подбросил в него уголь. Что-то внутри защекотало между рёбер, между пальцев, где-то за грудиной. Не трепет, не лёгкость, а другой ток — родной, дерзкий, живой, как озарение. Как будто он нашёл ответ на вопрос, которого даже не знал. Игрок протянул устройство ближе к свету, чтобы рассмотреть каждую линию и изгиб. Странно: его пальцы не дрожали, плечи не были напряжены, и даже запах гнили, всё ещё витавший в воздухе, отступил куда-то на второй план. Казалось, что это совсем другая реальность. Чище, светлее, лучше. Ещё один щелчок — и устройство погасло, скрыв всю внутреннюю магию. Дима аккуратно свернул заколки, уложил перемычку, чтобы ничего не повредить, и опустил находку в карман. Он резко поднялся и, не задерживаясь больше ни у одной полки, зашагал к выходу. Прямо. Быстро. Без колебаний. Дима знал, куда шёл. И зачем. Он шёл наверх. К ней. Лестница отозвалась под подошвой глухо, будто за долгие часы отсутствия покрылась ещё большей пылью. Ступени пружинили под ногами, скрипя по очереди, как будто ждали возвращения. Теряев поднимался неторопливо, но в нём чувствовалось почти детское нетерпение: пальцы в кармане поглаживали ткань, в которую он завернул находку, а в груди, будто вместо сердца, пульсировал нетерпеливый ток. Показать ей. Всего лишь показать. Маленький сюрприз — ничего особенного! Просто вещь. Просто полезная штука. Хотя какая к чёрту «полезная» штука, это великолепная вещь! Но… Мысль не закончилась. Потому как ступив на верхнюю площадку, Дима вдруг остановился, оставшись в тени. У пункта связи почти мало что изменилось: мягкий алый ковёр, что значительно приглушал шаги, два знакомых стеллажа, забитые доверху книгами и журналами, лампа над простым столом, уткнутым к стыку стен и соседу-шкафу, и старенький стул на металлических ножках. На стене висят чужие карты и какие-то записки, по углам ползут чёрные провода, горит яркий жёлтый свет — всё осталось на прежних местах. Разве что стало тише: пространство дышало гулом терминала, мерцанием экрана, едва слышным потрескиванием старой проводки под потолком и щёлканьем маленьких шестерёнок — моторики протезов. Элис сидела спиной к нему, за столом, вся сгорбленная над схемами. Волосы, собранные наспех, падали на лицо и рассыпались по спине непричёсанными петухами, плечи чуть вздрагивали от едва заметных движений пальцев, а за ухом торчал простой карандаш. Девушка перебрасывалась с одних документов на другие, не отрывая взгляда, будто искала не какие-то данные и сводки, а целую формулу спасения. Под боком громоздились толстенные технические журналы, между страниц торчали закладки — бумажные, тканевые, даже аптечные бинты. Пушистый ворох ковра был запачкан до боли знакомым чёрным маслом, и на самом углу стола, грозясь вот-вот рухнуть, покоились старые протезы и размотанный, потемневший бинт. А у самого компьютера, пожелтевшей от времени и старости коробке, что высвечивала чёрный экран и зелёные строки, лежали инструменты и серебряный компас: потёртый и со вскрытой крышкой. Стол был завален хаосом — но это был её хаос. Точечные карты Ржавого леса, исписанные маршруты, сложенные в гармошку схемы, клочья журналов о Соколах и древние, будто выцветшие от самой старости страницы. Кое-где валялись серые провода, обёрнутые изолентой, механические кольца с насечками, инструменты разных калибров, отмычки и крючки. Всё это перемешалось с заметками, набросками, таблицами, почти непонятными со стороны — но всё, что Элис делала, имело цель. Дима невольно засмотрелся на механика, не сразу даже поняв, на что именно он смотрит. Сначала — на движения. Мелкие, уверенные и отточенные почти до автоматизма. Док что-то писала, сдвигая листы, обводила контуры схемы, проверяла формулу, поглядывая на соседний лист с расчётами, затем — щёлк! — переключалась на миниатюрную отвертку и зажимала в ладони микродеталь, словно укладывала её в дом. Всё это — в ритме, в котором она, кажется, и дышала. Потом — на спину. Прямую, несмотря на усталость. Хотя нет — больше упрямую, почти вызывающую: будто девчонка, которой на плечи положили груз в три раза больше её самой, и она всё равно отказалась сгибаться. Только лишь чуть подавалась вперёд, к столу, когда нужно было прочитать что-то особенно мелкое, и тут же откидывалась назад, раздражённо потирая переносицу. Пряди волос, хоть и собраны в уже более лёгкий и привычный пучок, всё равно расползались, как и всегда: одна повисла над ухом, застряв между воротником и щекой, другая цеплялась за лопатку, третья покорно вилась у основания шеи, а на лицо лезла так надоевшая чёлка, которую постоянно приходилось сдувать. Они блестели в свете монитора — тускло, как уголь, но где-то на изгибах мерцали бледно-лиловыми отблесками. В других людях это выглядело бы неаккуратно, но в ней — почему-то уместно. Даже уютно. Он скользнул взглядом ниже — к её рукам. Механизированным формам. Сейчас ничто их не скрывало: ни рукава тёмного свитера, ни шершавые бинты. Пластина из матовой стали подрагивала, когда Элис стучала пальцем по столу, а кабель из-под запястья легко вибрировал, отражая работу какой-то микросхемы. Щёлк-щёлк-щёлк — казалось, будто где-то внутри крутится заводная пружина, оживлявшая её всю. Дима помнил, как Кейдж однажды сказала, что не чувствует пальцев. Что почти все прикосновения фантомны, и сколько не режь щёки и не протыкай ладони, девушка ничего не почувствует. Элис никогда не ощущала мир полностью: только посредством слуха, обоняния и вкуса. Жила лишь наполовину. Но, чёрт возьми, насколько же живой она казалась сейчас. А свет… Свет ложился на неё мягко, будто сам подстраивался. Высвечивал скулу, потом щеку, вырисовывал линию носа, подсвечивал тень под глазами — не такую уж страшную, скорее… Тёплую, как у тех, кто засиделся за книгой. Или не доспал из-за разговора, который не хотелось заканчивать. Лицо Элис уставшее: веки отяжелели, голова всё тянется к поверхности стола, что так и манит: «ну давай же, ляг на меня!». Брови хмурятся, будто девушка с кем-то спорит внутри головы, но никто не выигрывает. И всё это, должно быть, в совокупности вызывало ощущение измождённости… Но не для него. Дима даже не понял, как это случилось, но, глядя на неё, вдруг заметил: да, в её волосах был беспорядок, да, лицо унылое и усталое, да, работа изматывала её, а девушка продолжала гнуть своё… Но всё это почему-то казалось ему… Таким тёплым. Сокровенным. Редко когда увидишь проводника такой. Он вдруг поймал себя на том, что не моргает. Щёки будто щёлк дернулись от прилива тепла, а в голове крутилась странная, почти детская и неловкая мысль. Что-то в этом — во всём — в том, как напарница дёргает плечом, вздыхает, царапает за ухом карандашом… Что-то в этом было таким… Умеренно приторным, таким искренним, таким милым… Стоп. Дима только что назвал Элис милой? Теряев моргнул и провёл рукой по лицу, отгоняя назойливые мысли и появившееся из неоткуда смущение, словно это могло смыть стыдливую краску, а на деле только разлохматило ещё больше. Что только в голову в последнее время не лезет… Нужно заниматься делом, а не мечтать! Нашёл о чём думать! Сосредоточься! Ты же не зря сюда пришёл, верно? Только вот… Как? Как привлечь её внимание — не спугнув, не выдернув грубо из работы, а… Мягко? Почти невзначай? Чтобы механик не обожглась этим прикосновением, как бывает, когда её резко дёргают за рукав посреди глубокого сосредоточения. В конце концов, Оскару совсем не хотелось сбивать напарницу с мысли. Ну и получить железкой по голове тоже… Юноша медленно выдохнул, опуская взгляд на свои руки, и задумался. Идея пришла не сразу, а, скорее, вернулась. Старая, проверенная, немного подлая, и всё же та, что каждый раз заставляла Элис подскочить на месте, зашипеть, сжать зубы — и всё равно потом (после пары саркастических замечаний) тихо улыбаться себе под нос. Или, наоборот, швырнуть в него отвёртку, чтобы потом всё равно угостить сухпайком. Ну… Почему бы и нет? Дима сделал пару осторожных шагов, ступая так, будто под ковром могли быть мины. Тишина вокруг только усиливала эффект — гудение терминала казалось гулом катакомб. Лампа над столом мигнула. Элис всё так же не поднимала головы: пальцы перебирали страницы, губы что-то тихо шептали себе под нос — возможно, запоминала очередную формулу, возможно, спорила сама с собой. И тогда он поднял руки. Неуверенно, будто подходил к дикому зверю. Протянул ладони вперёд — и, не давая себе второй попытки, мягко опустил их ей на плечи, резко оказавшись у самого уха: — А кажется, кто-то говорил, что задержится ненадолго. — Т-твою мать! — Плечи Элис рефлекторно вздёрнулись, шестерёнки в протезах щёлкнули, а голова чуть качнулась. Не вырвалась. Оскар даже почувствовал, как её дыхание на миг сбилось — будто голос внутри хотел выругаться, но слова застряли в горле, удивлённые не резким криком, а… Чем-то другим. Он медленно наклонился вперёд, прищурив задорно сверкающие глаза: — Угадай, кто вернулся с добычей? Слова прозвучали не то дразняще, не то почти весело — но в них был тот самый оттенок тепла, личности, памяти о тех ста случаях, когда напарник делал почти то же самое — и каждый раз Элис либо ругалась, либо краснела. Или и то, и другое. — Озз, — прошипела она, чуть задрав голову. — У тебя ровно три секунды, чтобы убрать руки, прежде чем я запишу на твоём лбу маршрут к ближайшей аномалии. — А если он будет короткий? — Парень едва заметно сжал пальцами её плечи. — Сразу туда и обратно? — Обратно не будет, — её губы дёрнулись в дерзкой усмешке. — По частям туда отправлю. — Ауч. Грубо, — театрально протянул Дима и отступил. — Я тут, между прочим, с подарком пришёл, а ты меня на запчасти разобрать хочешь. Знаешь, неэтично. — Так же неэтично, как и подкрадываться к людям со спины, — Элис всё же повернулась, сложив локти на спинку стула. Бровь поднята, глаз прищурен, но в уголках рта затаилась улыбка. — Подарок, говоришь… Я должна начать беспокоиться? — Возможно. Но лучше — начать радоваться, — неоднозначно хмыкает приятель. — Но для начала скажи, что ты здесь делаешь? — Этот же вопрос я хочу задать тебе. Разве ты не отправился отсыпаться? — Отправился… Вот только вспомнил, что забыл доделать кое-какие дела: подстричь когти парочке Айконов и газон подравнять у базы. И тут я захожу и обнаруживаю, что ты до сих пор здесь, хотя говорила, что как покончишь с делами, сразу же пойдёшь на боковую, — развёл руками партнёр, и взгляд его стал уже более серьёзным. — Прошло ведь около семи игровых часов. Скажи, ты… Опять засиделась? — Не засиделась, а… Просто не хотелось останавливаться. — Это по-твоему одно и то же, — Дима фыркнул, но без упрёка. — Ты же сама говорила, что в следующий раз устроишь себе отдых, а не марафон на выносливость. — Я и устроила, — отмахнулась Элис. — Вот, сижу, практически медитирую. — Медитируешь над блок-схемами, протезами и отчётами от В.С.Д.? — О, ты не представляешь, как это успокаивает, — с кривой улыбкой смеётся она. — Хотя да, работёнка всё же была… Я смогла разобрать компас, кстати говоря, — девушка вытянула руку, почти не глядя на стол, и вслепую нащупала серебряную цепочку. Та зацепилась за отвёртку, и обе вещи чуть не упали — пришлось ловить на лету, но белоглазая даже не вздрогнула. Видимо, привыкла. И, крутанув механизм на пальце, она защёлкнула крышку. — И я была права: у него действительно можно изменять координаты. Протокол там, конечно, старый и грубый, но рабочий. Этого мне достаточно. — Значит, если совсем всё пойдёт к чёрту, ты сможешь сбросить маршрут? — В теории, да. Это может облегчить нам ориентирование и больше не придётся использовать карты. — Её голос стал немного тише. — А на практике… Ну, посмотрим, сколько раз он захочет нас привести не в деревню, а к порогу новой аномалии. — Ну, уже звучит как хоть какое-то улучшение. Хватит с меня зон, кишащих теневыми паразитами… — Дима поёжился. — Кстати, у тебя получилось связаться с Бай Нином? — Ага. Всю информацию от нас они успешно получили без каких-либо проблем, — девушка указала большим пальцем к себе за спину, на мигающий экран. — О-о, ну, и как поживает наш безликий друг? Опять решил, что ты пригодишься? — Как я и предполагала, сказал, что понадобится ещё одна услуга. И я даже угадала, чего именно он от меня хотел… Пока ничего конкретного, но-о мне придётся немного попотеть над кодом. Не беспокойся: тебя и наш маршрут это никак не заденет. Дело касается только меня и моих мозгов. — Пробормотала инженер, на мгновение оглянувшись на технические журналы, но тут же вернув взгляд на друга. — И это меня пугает больше всего, — вздыхает юноша. — И что же тебя заставили для них сделать в этот раз? — Одну небольшую программу. Скажем так, мне нужно придумать, как выбить у Креста одно из его преимуществ… Дронов. — Пока говорила, Док потянулась за кружкой — но остановилась, чуть поморщилась, понюхала содержимое и поставила обратно. Похоже, чай окончательно остыл. А может, там был вовсе не чай. — Какой-либо конкретики мне не дали, что подразумевается под «выводом Соколов из игры»… Поэтому мне просто сказали делать свою работу. То, что я умею лучше всего, — пожала плечами темноволосая. — У меня уже было несколько похожих программ, так что много времени работа не должна забрать. Поэтому вот, копаюсь в тех. литературе: изучаю код этих машин-убийц, чтоб их чёрт побрал… — Скажи, тебе хоть что-то за это будет? Или это было очередное великолепное предложение, от которого невозможно отказаться с дулом у виска? — Оскар прикусил губу, без особой радости вспоминая их первый и последний визит на базу В.С.Д. — Ха! Ну конечно! Ты же не думаешь, что я только играю, верно? Нет, приятель, мне ещё нужно следить за фургоном, ездить на нём и банально искать, на какие гроши что жить: как бы мне ни хотелось, а без еды, воды и бензина долго не протянешь. Если в тот раз в обмен за нашу прогулку по Игровой нам предоставили убежище и гарантию на безопасность, то в этот раз вопрос цены обсуждался уже в рамках реалии. Плюс речь шла уже не о долге, а моих услугах, — довольно ухмыльнулась Кейдж, добавив ещё одну закладку в журнал. — Конечно, Бай Нин мог бы обратиться к своим программистам с ВебСити, — парочка достойных людей у них всё же имеется… — Стой-стой, погоди. ВебСити? — Не бери в голову, это не столь важно, — отмахнулась Док. — Пока только мы с тобой непосредственно сражались с Соколами и смогли их одолеть. Вдобавок я ухватила с завода технические журналы, и только мы владеем этой информацией! Бьюсь об заклад, от этих заводских руин не осталось ни клочка, не затронутого глючной водой, так что… Как будто у Бая и не было выбора. — Девушка тихо засмеялась, точно облизывающаяся после сливок кошка. Дима усмехнулся, подбоченившись: — Решила главу целой группы поставить на своё место? Рискованно, знаешь ли. — В этом и вся суть выживания в Яме, приятель: ты постоянно чем-то рискуешь. Домом ли, оружием, жизнью или деньгами — всё попадает под удар. Остаётся только набираться гибкости и подстраиваться под судьбу. Оба улыбнулись — тихо, но искренне. На секунду повисла тишина. Компьютер всё так же монотонно гудел, из глубины терминала доносился размеренный шелест вентиляторов. И вдруг, в этой зыбкой паузе, Дима помрачнел ещё больше. Он снова взглянул на Элис: по-настоящему, задерживаясь не на словах, не на голосе, а на самом человеке перед собой. Остановился на уставших глазах, на губах с блеклой улыбкой, будто случайной, машинальной, на крепких плечах, что от тяжести протезов будто тянулись к земле, мёртвым грузом лежа на стуле. От плеч до пальцев — усталость, упрямство, боль. Привычка жить на надрыве. Но хуже всего было то, что девушка даже не казалась жалкой: нет, она всё ещё держалась прямо. Всё ещё хмурила брови, отвечала остро, улыбалась перекошенно, но дерзко — будто презирала саму идею жалости к себе. Эта стойкость была почти пугающей. Почти… Знакомой. До дрожи. Потому что Дима уже знал, что стоит за ней. За разговорами с В.С.Д., за подписями и договорами, за срывами и возвращением в реальность — только чтобы не заснуть, не остановиться, не дать себе посыпаться. Вне игры Кейдж пишет код для людей, не отлипая от ноутбука, чинит фургон в одиночку, продумывает уже свои маршруты, торгуется, терпит, думает — всегда что-то делает, когда всё затихает — снова входит в игру. В очередной бой и очередной маршрут. И всё повторяется. Она не позволяет себе остановиться. И никто, кроме него, об этом, кажется, даже не знал. Дима почти слышал, как это хрустит внутри неё — как перегретый механизм, которому не давали остыть. — Но ты же понимаешь, что так нельзя. — Голос его стал глуше. — М-м? О чём ты? — Сморгнула сухость белоглазая, бросив на него рассеянный взгляд. Похоже, она и сама немного ушла в себя, и в этом взгляде видна заминка: не защита, не раздражение, а тень усталости и попытка вспомнить, о чём идёт речь. — О твоём режиме, Док, — продолжил Дима, всё ещё глядя на неё. Он отодвинул поближе к стене протезы и сел на краю стола. — Об этих ночах без сна, таблетках, что ты тянешь пачками, попытках быть везде и за всех. Даже вне игры ты себе не даёшь передышки, будто не человек, а… Какой-то механизм. И нет, я не сомневаюсь в тебе, не подумай, — неловко добавляет он, почесав затылок. — Просто… Я не задумывался о том, что и в настоящем тебе не дают покоя. Ты… Никогда об этом не говорила. Он сказал это не с издёвкой, не с восхищением. С грустью, которая звучала, как знание. Как опыт. Как будто он уже видел, как это заканчивается. Потому что и сам был на этом месте. Потому что эта шкура уже давно ему по размеру. А ведь это юноша настаивал на двухдневных, а порой и однодневных перерывах. Это он всегда выбирал, сколько выделить времени на передышку, и какой бы ни была эта цифра, Элис всегда с ним соглашалась. Ни слова, ни намёка, только суровый и холодный расчёт в голове. И ведь он мог что-то заподозрить ещё задолго до этого момента… Но стал замечать лишь сейчас. Почему? Почему так поздно? — Да брось, — закатила глаза напарница и отмахнулась, даже слегка повернулась к столу, на ходу подтягивая ближе очередной журнал, — ты же тоже когда-то был игроком. Тебе ли не знать, как живут те, чья жизнь и бизнес одной ногой в компьютере? Хотя, вспоминая разгром «Фемиды» и риски, на которые ты пошёл, заказчик наверняка должен был отплатить вам достойно. — Да… Верно, — тихо согласился Дима. — Но мы оба знаем, что тогда я просто пытался от всего убежать. От себя, от настоящего, от боли… И если не методы, то вот последняя причина точно нас с тобой роднит. Он сел ближе, уже не в позе ленивого собеседника, а чуть подавшись вперёд, локти на коленях, руки сцеплены. Голос юноши был ровным, но в нём ощущалась подкладка — из тех, что не видно, но слышно. — Знаешь, я ведь играл не ради победы. Да, деньги и адреналин знатно вскруживали голову, но где-то глубже я просто не хотел… Чувствовать?.. Как и ты. Вряд ли об этом говорят именно так. Мне… Эм… Просто не хотелось думать о былом. Мне казалось, что если я зайду глубже, если перестану выходить и сделаю из игры дом, она заменит всё остальное! Людей, боль, потери, себя самого. И какое-то время это даже работало: я стал неуязвимым Оскаром Кэрроллом — тем, кому всё по плечу. Только вот однажды, в один прекрасный день ты проснёшься и поймёшь, что не можешь думать без игры. Что мир вокруг — пустой. Ни смысла, ни настоящих воспоминаний. Только однотипная волокита: уровень за уровнем, точка за точкой. И всё чаще ты будешь ловить себя на мысли: а что, если я уже умер? Просто никто об этом не сказал. Ведь пустышкой стал не мир… А ты. Элис замерла. На долю секунды — всего на одну — будто и правда задумалась над этими словами. Пальцы замешкались на краю страницы, где-то между абзацем о сенсорных отзывах дронов и старым, ржавым графиком. А Дима всё продолжал. — Мне тогда казалось, что если не останавливаться, боль не успеет догнать. Будто стоит лишь замереть, остановиться на миг — и она тут же настигнет, раздавит и заползёт под кожу. Я прятался в механике: шлем, интерфейс, бой — всё это было проще, чем прожить хоть один обычный день без выстрелов. И я не заметил, как стал только этим: статусом, ролью… Даже не человеком! Просто аватаром. — Он пожал плечами. — А теперь я смотрю на тебя и вижу ту же ошибку. Вижу, как ты не спишь, не дышишь, не живёшь, потому что всё время в движении. Потому что если остановишься — всё рассыплется. Только вот… Всё уже давно внутри тебя трещит. А ты всё идёшь. — Это не ошибка, — тихо отозвалась механик. Слишком тихо, чтобы спорить. — У нас просто нет времени на слишком долгие остановки, Озз. Прошло уже больше двух реальных недель с момента, как твоё письмо оказалось на Нулевых Координатах, а мы в свою очередь не только застряли на территории врага, но и в шаге от того, чтобы нас затащили в водоворот бессмысленных революций. Мы не можем просто стоять на одном месте и тормозить: нам не позволит ни время, ни Яма. Поэтому я осталась сейчас. Пока мы здесь, то неплохо экономим время — грех этим не воспользоваться! — И именно это меня и злит, — выпалил Дима. — То, что ты готова поставить на кон себя и делаешь это так, словно это ничего не значит и не имеет никакого веса. Твоя жизнь здесь полный ад, ты не являешься создателем этого дрянного проекта и вообще практически не имеешь никакой связи со всей этой чепухой с письмом, и всё равно вьёшь из себя верёвки! Это глупо! И этого… Я не хочу. Он вдруг осёкся. Как будто сам услышал, насколько это звучит вслух. Насколько весомо. Насколько горько. И тихо выдохнул, опуская взгляд — не потому, что жалел о сказанном, а потому, что в этом признании была безысходность. Дима не может заставить Элисон отдыхать — он и не хочет ни к чему её принуждать! И всё, на что он мог сетовать — на то, что механик прислушается к нему. Правильно поймёт. Несколько секунд Он просто сидел, не поднимая глаз, и только после этого, будто издалека, услышал шорох страниц — журнал, всё это время лежащий открытый на чужих коленях, медленно закрылся. Тишина тянулась ещё мгновение, и только потом, как будто преодолев что-то внутри, Элис заговорила. — Почему? — Серьёзно спросила она в тот миг, как всё же решилась взглянуть на него. — Почему тебя это так… Заботит? Почему ты так… Добр ко мне? — Потому… Потому что прикипел, — сказать это казалось таким же естественным, как дышать. Однако стоило словам сорваться с губ, сердце пропустило удар, упав куда-то в желудок. Дима отвёл взгляд, нервно потирая затылок — Я… Я знаю, что для тебя это непривычно такое слышать, ровно как и мне, но… Правда. Я не хочу тебе лгать. На секунду воцарилась тишина. Не та, что звенит от неловкости, а будто бы настороженная, мягкая, плотная — как снег, упавший на плечи. Элис не ответила. Она просто смотрела на него, и этот взгляд был не тем, что обычно — не прищуренным, не прицельным, не проницательным. Он был чуть расширенным. Чуть мягче. Но при этом молчаливым. И всё же, когда она вновь отвела глаза, в уголке губ что-то дрогнуло. Не усмешка. Не отстранение. Скорее… Нежелание спугнуть. Дима молчал, но чувствовал: после сказанного уже нельзя просто уйти в сторону, в шутку, в журнал. Это не тот случай. Поэтому выдохнул и продолжил, осторожно, будто протягивая руку сквозь стекло: — Я не прошу тебя делиться всем… Или звать на помощь. Я понимаю, ты не из тех, кто делает это с лёгкостью. Просто… Если однажды окажется, что тебе тяжело — вспомни обо мне. Не потому что я всё решу, не потому что сильнее, а потому что… Я тут. Я твоя команда. И никуда не пойду, не потащу, а… Просто сяду рядом. И помогу, чем смогу… Если позволишь. Пока не будешь готова… Вот и всё. Оскар не дожидался немедленного ответа. Не смотрел прямо, не ловил взгляда. Сказал и отпустил, словно дал выбор — взять или отвернуться. Всё вокруг будто бы замерло в ожидании, и только спустя пару долгих вдохов Элис слегка повела шеей — еле заметно, будто отряхиваясь от снежинок, что осели за ворот. Она расправила ноющие плечи и так же молча встала. Сделала это неспешно, без суеты, но не заторможенно: будто в этом жесте не было ни отказа, ни согласия, ни бегства. Просто выбор. Механик протянула руку к ближайшей куче журналов и, аккуратно подравнивая их, начала собирать в стопку. Дима не сказал ни слова. Не пошутил, не прокомментировал, только улыбнулся — едва заметно, уголком губ, и глаза его чуть расширились, тепло засияв. Он понял. Не слова, а движение. Не ответ — действие. Гудение пыльного компьютера разбавил короткий смешок. — Всё-таки надо кому-то наводить тут порядок, — буркнула напарница через плечо. — А то ты, кажется, устроился в роли гостя. — Гостя? В жизни! Я вообще-то уже и спальню обустроил. — Дима спрыгнул со стола и ткнул в сторону выхода большим пальцем. — Тебе бы увидеть, как там сейчас дела. Прям гостиница категории «бизнес класс». — Осталось только кофе принести в постель и можно подавать на жильца, — отозвалась девушка, наконец слегка улыбаясь. — Не исключено, что и кофе у нас где-то остался. Только просроченный. — Главное — подать с душой. — И не отравиться. Элис быстро перебирала страницы, прежде чем отложить их — взгляд цеплялся за схемы, но уже без того лихорадочного интереса. Больше по инерции. Дима, напротив, двигался методично: поднимал листы, расправлял, сортировал по цветам и размерам. Периодически натыкался на схемы, в которых не понимал и половины, и тогда бормотал: «чушь какая-то…», аккуратно протягивая Кейдж, а она хмыкала в ответ: «не чушь, а гениальная инженерия». — Вот скажи, это правда кому-то нужно? — Спросил кареглазый, вертя в пальцах потрёпанную схему, в которой линии соединялись в слишком витиеватую мозаику. — Только лучшим из лучших. То есть мне, — фыркнула техник, вырывая у него лист и аккуратно сгибая пополам. — Ты не поверишь, но вот это — система сброса давления в реакторах второго поколения. Если её неправильно установить, весь модуль сгорит за двадцать секунд. — Отлично. Тогда дай угадаю: мы, конечно же, с тобой завтра будем устанавливать её вручную, в полной темноте, под артобстрелом. — Почти. Только не завтра, а через три дня. И не в темноте, а в дыму. А ещё в резиновых перчатках, где ничего не ощущается. — Как мило, — покачал головой Потерянный. — Именно о таком я и мечтал в детстве. — А я хотела быть флористом, — неожиданно призналась девушка и пожала плечами. — Цветы, ароматы, никакой крови, никаких взрывов. Только вот с моей удачей, я бы вырастила мимозу с ядовитыми шипами. — О, это многое объясняет! Особенно твой характер. — Ты хочешь, чтобы я сунула тебе этот график в глаз? — Только если в левый. Правым я хоть как-то вижу. Движения были слаженными, почти хореографичными: если Элис поднимала со стола какой-то лист, Дима уже отодвигал для него место; если он ловко подкидывал ей рулон чертежей, она бесшумно ловила его и сразу же укладывала на верхушку другой кипы. Их пальцы скользили мимо друг друга, не мешая, не задевая — словно давно настроенные инструменты, работающие в унисон. — Знаешь, — всё продолжал болтать кареглазый, переворачивая потрёпанный блокнот, — на фоне всего этого… Твоего хаоса… Я чувствую себя почти организованным. — Ну, не преувеличивай, — пробурчала хакер, прищурив глаз и мягко хлопнув его папкой по руке. — Ещё немного, и ты начнёшь наводить порядок в моей голове. А там, поверь, уже давно заброшенный архив. — Серьёзно? А я думал, у тебя там командный пункт и целый хоровод рабочих процессов, — ухмыльнулся приятель, отряхивая пыль с обложки. — Больше похоже на аварию в серверной. И кто-то всё ещё спорит, чинить или просто вырубить питание. Дима фыркнул и, не поднимая головы, осторожно сдвинул стопку ближе к краю. — Интересно, кто этот «кто-то». Надеюсь, он хотя бы кофе приносит. Или, скажем, нормальное кресло. У тебя спина не отваливается? — Спина-то в порядке, а вот голова совсем плоха. Снова начинает ныть… — Буркнула механик и приложила ладонь ко лбу, прежде чем вернуться обратно в беспорядок. Дима поднял брови, скользнул взглядом по её лицу — чуть хмурому и помрачневшему. — Ага… Значит, снова ЧП? — Протянул он. — Пора выключать тебя и перезагружать? — Я тебе не тостер, — возражает девушка, хоть и без злости. — Не спорю. Но тем не менее! Посуди сама, — поправил он самым серьёзным тоном. — тостер тоже перегревается, шумит, иногда искрит и требует осторожного обращения. Звучит подозрительно похоже, не находишь? — Перегревается у тебя что-то в голове, балбес. Не думал свой жар маленько сбавить? А то гляди, ты нас вместе с вышкой спалишь до тла, — фыркнула она. — И спрашивается, кто тут из нас ещё тостер. — Кто бы говорил, — не сдавался Дима, прикрыв глаза и скрестив руки с тем же невозмутимым лицом. — Твоя инструкция по эксплуатации сложнее, чем у любого кухонного прибора. Там даже кнопки не подписаны. Элис хмыкнула, но теперь уже устало-смиренно, как человек, который понимает, что спор проигран, но поражение приятно греет. — Ладно… Так уж и быть, машина тут я, — соглашается она. — Но только попробуй ещё раз сравнить меня с бытовой техникой — и у тебя в компьютере появится парочка бабочек. — О, так это угроза или подарок? — В зависимости от того, насколько сильно ты хочешь спать ближайшие пять недель. Дима тихо рассмеялся — и воздух в момент разрядился, будто разогнав душную пыль. — Ладно, хе-хе… Так и скажи, что не терпится отвесить мне подзатыльник в настоящем. — Враньё: наглая ложь и провокация. — Ага. То есть не терпится, да? — Терпится, — поправила она, складывая инструменты в в коробку. — Просто даю фору. Чтобы ты успел осознать свои ошибки, написать завещание и попрощаться с родными. — А у меня есть шанс выжить? — Вытянул он губы в невинную улыбку. — М-м… Теоретически. Если ты, например, споткнёшься о собственные ботинки, грохнешься и сам себя вырубишь — тогда да, шанс выжить рядом со мной повышается. Дима прыснул. — Моя официальная смерть — «тяжёлый удар о собственную тупость»? — Научно подтверждённый, — кивнула механик. — С занесением в протокол: субъект самостоятельно снизил свою жизнеспособность. — Ну прекрасно, — выдохнул он. — Вот так всегда: хотел закончить на доброй ноте… — А получил объективный отчёт о собственной гибели, — подсказала подруга, позволяя себе ехидный смешок. — Можешь не благодарить — вся твоя жизнь у меня уже расписана. — Я настолько предсказуем? — Дима вскинул бровь, ловя её взгляд — светящийся, прищуренный. Она не ответила: только чуть наклонила голову, улыбнувшись вбок, как будто знала что-то, чего он не знал. — Тс… Всё с тобой понятно. — Конечно понятно, — добила механик. — Ты ж ходячая инструкция. — А ты заноза. — Лучше заноза, чем, хм… Прототип с характером дивана. — Дивана?! — Он едва не поперхнулся смехом. — Тяжёлый, упрямый и некомпактный, прям мне на зло. Прям классика жанра. — Ну спасибо, — фыркнул Дима. — Тогда ты — моя аварийка. — Приятно быть полезной, диванчик. — Ага, лампочка. Светишь как хочешь и вырубаешься когда захочешь. Элис качнула плечом — так, будто это было признанием победы. — Справедливо, — бросила она. — Но хоть лампочка людям нужна. Юноша беззлобно бросил: — Заноза. — Инструкция. И на этом их пререкания завершились. Некоторое время каждый молчал, продолжая убирать. Движения почти не нарушали тишину: только шелест бумаги, скрип пола да редкое постукивание папок. В какой-то момент Дима подал девушке стопку, и она молча взяла, мельком глянув на него, будто что-то хотела сказать, но передумала. Он уловил этот взгляд и коротко улыбнулся, ничего не говоря. — Кстати… — Начал он спустя пару минут, аккуратно смахивая мусор в ладонь. — Ты ведь когда-то мечтала о другой жизни. Серьёзно хотела стать флористом? Элис тихо хмыкнула. — Я хотела выращивать что-то, что не пыталось бы меня убить. Или, знаешь, не взрывалось бы при неправильной температуре. — Тогда ты выбрала очень… Противоположную реальность. — Ага. И в ней цветы пахнут гарью. — Или кровью. — Как романтично, — отозвалась гид, театрально закатив глаза. Дима улыбнулся, и на секунду их взгляды пересеклись — мимолётно, но тепло. Некоторое время они молчали, продолжая убирать. Их шаги и движения почти не нарушали тишину: только шелест бумаги, скрип пола да редкое постукивание папок друг о друга. Листы постепенно складывались в аккуратные стопки, инструменты возвращались в мотки, что скоро отправятся в бездонную пасть сумки, и даже старый компьютер в углу, будто чувствуя порядок, наконец перестал отчаянно жужжать. — Знаешь, — пробормотала Док устало, но с довольной усмешкой глядя на проделанную ими работу, — если в следующий мой визит всё это снова превратится в свинарник… Я свалю в Нулевые и стану тем самым флористом. Дима тихо усмехнулся и осторожно обнял её за плечо, будто закрепляя этот маленький договор. — Только если возьмёшь меня к себе. — А ты хороший работник? — Между прочим, у меня не умер ещё ни один кактус. — Ну-ну. А потом случайно зальёшь их заменителем и скажешь, что это был эксперимент, — фыркнула Кейдж, толкнув приятеля в плечо. — Ну и что? Зато в резюме будет красиво: «первый в мире специалист по кибернетическим суккулентам», — ответил Озз серьёзным тоном. Белоглазая устало выдохнула: — Дурак ты, а не специалист. Такой, какого ещё нужно поискать. — Эй, полегче! Я ведь только хотел подсластить пилюлю твоей суровой реальности. Видишь, какой я друг? Готов на всё, лишь бы ты не сбежала от нас в цветочный магазин. Элис закатила глаза, но в уголках губ играла улыбка. Она взяла со стола последний журнал, задумчиво повертела его в руках, прежде чем положить рядом с клавиатурой. — Ладно, уговорил. Останусь пока. Но с тебя новые кактусы, если твои эксперименты всё-таки пойдут не по плану. И, желательно, без встроенных турбин. — Договорились. Только учти, поливать их я буду только чаем с лимоном. Иначе неинтересно. Кейдж лишь покачала головой, но не стала спорить. Тишина в их диалог снова вернулась, но уже иная — мягкая, тёплая. Дима чувствовал, как дыхание Дока ритмично касается его плеча, а она — как его рука чуть тяжелее легла на неё, надёжно и спокойно. Никто не спешил нарушать этот редкий покой: напарники просто стояли рядом, глядя на проделанную работу, и позволяли себе забыть о Яме хотя бы на пару минут. Элис закрыла глаза, задержавшись в этом положении чуть дольше, чем стоило бы, и тяжёлая, ноющая от боли голова почти легла на уставшее плечо Оскара. И только потом, словно вспомнив о времени и о том, что она делает, механик вдруг отстранилась, точно ошпарившись: — Так. Ладно… Хорош. Ты, кажется, хотел мне что-то показать. Или тебе просто нравится меня пугать и отвлекать от дел? Фраза прозвучала негромко, без резкости, но с лёгким оттенком иронии — словно инженер напоминала не только другу, но и себе, что впереди ещё много дел. — Хм… И то, и другое, наверное, — Дима коротко хмыкнул, затем почесал затылок, не глядя ей в глаза. Он будто собирался с мыслями, но, по выражению лица, сам не знал, с каких слов начать. — Только… Мне нужно, чтобы ты закрыла глаза. Ненадолго. Сюрприз же всё-таки. — А это точно не ловушка? — Механик приподняла бровь — на дисплее в этот момент мигнул еле заметный вопросительный знак. — Или ты собираешься украсить меня салфетками, как ёлку? — Нет. Просто поверь. На минутку. — В голосе не было ни давления, ни хитрости. Только тихая просьба. Хакер взглянула на Озза ещё пару секунд, будто проверяя, не таится ли за этим подвох — и, не найдя ничего, коротко вздохнула, послушно прикрыв глаза. — Ладно. Считай, что выиграл джекпот доверия. У тебя есть тридцать секунд — потом я превращаюсь обратно в скепсис. — Ха! Мне этого будет достаточно… Дима осторожно вынул из кармана знакомую бархатную тряпку. Его пальцы дрожали едва заметно — не от волнения, скорее от важности момента. Он осторожно вытянул уже знакомые крошечные заколки — те поблёскивали в свете лампы, отбрасывая на его ладонь мягкую тень. Юноша чуть прищурился и мягко, почти не касаясь волос, закрепил устройство за уши Элис — один щелчок, потом регулировка перемычки, затем второй. Встали, как родные. — Эй. Что ты… — Подожди, — Дима остановил дёрнувшееся плечо гида, — я ещё не закончил. На последок осталось только лёгкое нажатие на кнопку. Миг — и устройство заработало. Раздался совсем тусклый и почти неразличимый свет, прежде чем перед глазами Элис мигнул тонкий полупрозрачный экран. Готово. — Можешь открыть. Элис моргнула. И замерла. Экран полностью отобразился, а затем потух — но так казалось лишь со стороны, ведь заколки всё ещё работали. Девушка сделала шаг назад. — Что ты… — Просто подожди, — с лёгкой ухмылкой наблюдает Озз. Неработающий дисплей на левой стороне лица на миг вспыхнул серыми полосами перед глазами и, кажется, даже дал небольшой сбой, быстро стабилизировавшись — и на нём проступило нечто иное. Не знак ошибки. Не символы вопроса, заключённые в квадратные скобки, и даже не глюкнутые пятна вместо объектов, а ровная, белёсая надпись: «[СЧИТЫВАЮ…]». А после неё случилось чудо: мир прояснился. — …Как? — Прошептала она. — Как? — Это ПОЛИГЛАЗ. Техническое название — Poly-Sight. — Дима говорил спокойно, давая ей пространство, но в голосе всё же звенел мягкий восторг. — Состоит из двух крепёжных дужек и перемычки с регулировкой, видишь? Работают как протез — не в физическом, а в визуальном смысле. После активации создаётся полукруглый голографический интерфейс перед глазами. Он накладывает картинку со сканами и цветами, стабилизирует текстуры, выравнивает ошибки клиента, подчищает баги и показывает лица. Настоящие. Без искажений. Он сделал шаг в сторону, позволяя ей развернуться, увидеть помещение вокруг: не как обычно — блеклое, неструктурное и с бездонными ямами — текстурами, что не мог обработать глаз, — а как мир, у которого наконец прорисовались контуры и цвета. Металл на полках. Края ящиков. Бумаги, покрытые схемами, — не грязные пиксели, а ровные линии. И, главное — Дима. Уже не силуэт с пустым лицом и зависающим ником, а живой человек. Его настоящие волосы — русые, чуть волнистые и непослушные, лицо с двумя старыми шрамами на щеке и яркой, живой улыбкой. С прищуренными усталыми глазами, с такими же тенями под собой, но больше не белые точки-зрачки, а реальные, золотисто-карие, с искрой смущения и чего-то ещё. — Это… — Элис не договорила. Она снова моргнула, затем медленно подняла руки, разглядывая собственные пальцы. Она их видела. Она, чёрт возьми, видела! Не чернильные формы, а как ладони в рабочем перчаточном корпусе: с заломами, трещинами, следами от краски. — Изначально он был сконструирован для уже устаревших реплик всех классов, но ещё мог использоваться для пользователей с повреждённым клиентом или визуальным багом. — Дима всё ещё говорил мягко, будто бы боялся разрушить момент. — Его устанавливали в тактические модели дронов для разведки. Редкая штука. Возможно, ты его даже никогда не видела: найти пригодный экземпляр — это… Ну, можно сказать, везение. Элис не ответила. Она по-прежнему не могла оторваться от своих рук. Кажется, хотела что-то сказать — но слова прятались где-то между «как» и «не может быть». Всё на дисплее будто подрагивало — эмоции проступали рябью и вспышками, пока не появилась одна, едва заметная: [!]. — Подожди… — Наконец выдохнула она, невольно взявшись за лоб, через вздох пытаясь усмирить бурю эмоций. — Но ты же… Ты никогда не интересовался др… — Она запнулась. Подняла голову. — Откуда ты вообще знал, что это может сработать? Дима отвёл взгляд. Потом пожал плечами, будто сбрасывая с них что-то тяжёлое: — Да так… Ноунейм как-то толкнул мне один справочник. Скучнейший, клянусь. Ужасный стиль, ноль шуток, даже закладок не было. Он не смотрел на неё. Не говорил, что изучал всё это сам, только чтобы понять, что именно может ей подойти. Что копался в схемах, перебирал списки, пробовал понять, каково это — видеть мир фрагментами. Что прикасался к частям тех, кого когда-то ненавидел, только чтобы найти решение. Он не сказал — и не собирался. Но взгляд Элис — уже новый, прояснённый, с чёткими деталями — вдруг остановился на нём. Она шагнула вперёд. Потом ещё, пока не оказалась перед лицом. Дотронулась до его чёлки и откинула её чуть назад, разглядывая новое, но в то же время знакомое лицо. — Привет, — не выдержал кареглазый, и на лице расцвела широкая улыбка. — Рада наконец увидеть ту очаровательную мордашку, что постоянно насылает нас на неминуемую смерть? — Очень, — прошептала она. — Правда. Я никогда не могла подумать… Что увижу снова. Пауза. — Но ты… Ты изменился. Ты… Другой. Дима едва заметно отпрянул подбородком, но не отступил. Только выпрямился чуть сильнее, словно не знал, как себя держать под этим взглядом. Он даже не пытался отшутиться — впервые за долгое время. Раньше он бы что-то ляпнул: «Ростом стал». Или: «Тебе бы очки не помешали». Но сейчас промолчал. — В смысле? — Наконец выдавил Теряев. Голос сорвался с лёгкой хрипотцой, неожиданной даже для него самого. — Волосы. Они всегда были такими яркими? С рыжим отливом? Юноша замер. Затем встряхнул чёлку, как будто проверяя — и почти виновато усмехнулся. — Порой, на солнце, может быть… — Пробормотал, но интонация не дотягивала до шутки. Дима будто прислушивался к собственному голосу, как к чему-то новому. Элис не отрывала взгляда. Смотрела внимательно, почти пристально, как будто что-то не совпадало — как будто ей нужно было убедиться, что это всё не иллюзия, не сбой. — А глаза?.. Ты говорил, у твоего аватара они ореховые. Почти чёрные. Дима снова напрягся. Никакой Оскар не шептал ему сейчас на ухо, но в затылке будто прошёл холодок. Он знал, что Элис не шутит. Знал, что это не придирка — этот взгляд он знал на все сто. — А сейчас?.. — Сейчас… Они золотые.

***

      «Некоторые терапевты сосредотачиваются только на информации, которую получают от своих клиентов. Но некоторые, такие как я, думают, что полезно узнавать о клиентах и от других источников во избежание путаницы. И это твой случай. Результаты твоих тестов разительно отличались даже по выбранным вариантам одних и тех же вопросов! Однако всегда ты отвечал, что точно уверен в своём выборе, чтобы в итоге, в следующий раз, выбрать другое. Ты путал карты и говорил ложь много где ещё. Хочешь угадать, что я узнала, когда смотрела на историю твоего прошлого? Все эти хорошие вещи о твоих родителях и частых переездах, все слова о загруженности обоих и идиллии в семье — были фальшью. Но я не понимаю. Зачем? Разве не ради восстановления ты сюда пришёл? Ты даже не будешь смотреть на меня? Что ж, твоя воля. Но ты можешь сколько хочешь смотреть в пол, однако это не изменит того факта, что всё, что ты писал о себе — ложь, а вместе с ними половина из тестов, сильно контрастирующая с другой, является такой же обманкой. Почему ты солгал? Скажи мне. Думаешь, что таким способом сможешь быстро отвязаться от меня? Глянь-ка на меня, Оскар. Так тебя зовут, не так ли? В-вы… Я знаю, что вас двое. Я знаю, что всё это время на консультациях появлялись то ты, то Дмитрий, и как минимум Дима не в силах противостоять тебе и меняться, когда ему это нужно. Вот почему он не помнит половину мероприятий и фрагментов жизни. Он даже не осознаёт, что теряет связь с реальностью, пока ты прогибаешь его под себя. Скажи, почему ты солгал? Почему ты не позволяешь изначальной личности выздороветь? Почему ты продолжаешь тащить его назад? Это ведь ты постоянно переиначиваешь правду и не позволяешь спокойно вздохнуть ни единого дня. Мама, отец, лучший друг, друзья из Виртуальности… Это ведь ты упорно всаживаешь зерно сомнения. Скажи, зачем? Почему тебе так важно, чтобы он никогда не стал нормальным? Может, просто потому, что тебе важно лишать его счастья, чтобы он зависел? Рано или поздно он бы нашёл покой и счастье и перестал бы нуждаться в тебе. В твоей защите и за придуманной маской. И ты знал, что когда-нибудь станешь не нужен. ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! Ты пытаешься отсрочить неизбежное, Оскар. Как бы ты ни пытался, ты был и останешься лишь ВТОРОЙ личностью, в то время как основной будет Дима. Рано или поздно ты исчезнешь… И когда-нибудь услышишь те же слова от него самого. НЕТ! ЭТОГО НИКОГДА НЕ СЛУЧИТСЯ! Я НИКОГДА НЕ УМРУ! И ДАЖЕ ВАШИ ССАНЫЕ ПРАКТИКИ И ТАБЛЕТКИ НЕ СМОГУТ ЗАТКНУТЬ МЕНЯ! ОН ВСЕГДА ТОЛЬКО И БУДЕТ ПРИСМЫКАТЬСЯ И ПРОГИБАТЬСЯ, ИБО НА БОЛЕЕ НЕ СПОСОБЕН! Времена меняются, Оскар. Тебе просто стоит с этим смириться… НЕТ! НИ ЗА ЧТО! Я НЕ ПОЗВОЛЮ ВАМ РЕШАТЬ ЗА МЕНЯ!»

***

MDEwMTEwMDEgMDExMDExMTEgMDExMTAxMDEgMDAxMDAxMTEgMDExMTAwMTAgMDExMDAxMDEgMDAxMDAwMDAgMDExMDAwMTEgMDExMTAxMDEgMDExMTAwMTAgMDExMDEwMDEgMDExMDExMTEgMDExMTAxMDEgMDExMTAwMTEgMDAxMDAwMDAgMDExMDAwMDEgMDExMDAwMTAgMDExMDExMTEgMDExMTAxMDEgMDExMTAxMDAgMDAxMDAwMDAgMDExMTAxMTEgMDExMDEwMDAgMDExMDAwMDEgMDExMTAxMDAgMDAxMDAwMDAgMDExMDEwMDAgMDExMDAwMDEgMDExMTAwMDAgMDExMTAwMDAgMDExMDAxMDEgMDExMDExMTAgMDExMTAwMTEgMDAxMDAwMDAgMDExMDAwMDEgMDExMDAxMTAgMDExMTAxMDAgMDExMDAxMDEgMDExMTAwMTAgMDAxMDAwMDAgMDExMTEwMDEgMDExMDExMTEgMDExMTAxMDEgMDAxMDAwMDAgMDExMDAxMDAgMDExMDEwMDEgMDExMDAxMDEgMDAxMDExMDAgMDAxMDAwMDAgMDExMTAwMTAgMDExMDEwMDEgMDExMDAxMTEgMDExMDEwMDAgMDExMTAxMDAgMDAxMTExMTEgMDAwMDEwMTAgMDEwMDAxMTEgMDExMTAxMDEgMDExMDAxMDEgMDExMTAwMTEgMDExMTAwMTEgMDAxMDAwMDAgMDExMTAxMTEgMDExMDEwMDAgMDExMDAwMDEgMDExMTAxMDAgMDAxMDExMTAgMDAwMDEwMTAgMDEwMDEwMDEgMDAxMDAwMDAgMDEwMDEwMTEgMDEwMDExMTAgMDEwMDExMTEgMDEwMTAxMTEgMDAxMDExMTAgMDAwMDEwMTAgMDEwMDEwMDAgMDExMDAxMDEgMDExMTAwMTAgMDExMDAxMDEgMDAxMDAxMTEgMDExMTAwMTEgMDAxMDAwMDAgMDExMDAwMDEgMDAxMDAwMDAgMDExMDEwMDAgMDExMDEwMDEgMDExMDExMTAgMDExMTAxMDAgMDAxMTEwMTAgMDAxMDAwMDAgMDExMTEwMDEgMDExMDExMTEgMDExMTAxMDEgMDAxMDAwMDAgMDExMTAxMTEgMDExMDAwMDEgMDExMTAwMTEgMDExMTAxMDAgMDExMDEwMDEgMDExMDExMTAgMDExMDAxMTEgMDAxMDAwMDAgMDExMTEwMDEgMDExMDExMTEgMDExMTAxMDEgMDExMTAwMTAgMDAxMDAwMDAgMDExMTAxMDAgMDExMDEwMDEgMDExMDExMDEgMDExMDAxMDEgMDAxMDExMTAgMDAxMDAwMDAgMDEwMDAwMDEgMDExMDExMTAgMDExMDAxMDAgMDAxMDAwMDAgMDExMDAwMTAgMDExMDAxMDEgMDExMDExMDAgMDExMDEwMDEgMDExMDAxMDEgMDExMTAxMTAgMDExMDAxMDEgMDAxMDAwMDAgMDExMDExMDEgMDExMDAxMDEgMDAxMDExMDAgMDAwMDEwMTAgMDEwMTEwMDEgMDEwMDExMTEgMDEwMTAxMDEgMDAxMDAwMDAgMDEwMDAxMDAgMDEwMDExMTEgMDEwMDExMTAgMDAxMDAxMTEgMDEwMTAxMDAgMDAxMDAwMDAgMDEwMDEwMDAgMDEwMDAwMDEgMDEwMTAxMTAgMDEwMDAxMDEgMDAxMDAwMDAgMDEwMDAwMDEgMDAxMDAwMDAgMDEwMTAxMTEgMDEwMDEwMDAgMDEwMDExMTEgMDEwMDExMDAgMDEwMDAxMDEgMDAxMDAwMDAgMDEwMDExMDAgMDEwMDExMTEgMDEwMTAxMDAgMDAxMDAwMDAgMDEwMDExMDAgMDEwMDAxMDEgMDEwMDAxMTAgMDEwMTAxMDAgMDAxMDAwMDAgMDEwMTAxMDAgMDEwMDExMTEgMDAxMDAwMDAgMDEwMTAxMTEgMDEwMDAwMDEgMDEwMTAwMTEgMDEwMTAxMDAgMDEwMDAxMDEgMDAxMDExMTA=

***

      Иногда дорога казалась бесконечной не из-за расстояния, а из-за того, что на ней ничего не менялось. Одни и те же шаги. Один и тот же лес. Один и тот же дождь. Они шли — как будто внутри замкнутого кадра, который кто-то проматывал по кругу. Но если вглядеться внимательнее, на самом краю дыхания, можно заметить: земля становилась круче, стволы — плотнее, а туман — тяжелее. Мир вокруг как будто поднимался вместе со странниками, и с каждым метром вверх становился всё более неподатливым. Но они всё ещё шли. Неторопливо, монотонно, экономя силы и осторожно ступая на скользкую тропу. Дождь не просто шёл — он жил в этом лесу. Он не начинался и не заканчивался, не усиливался и не стихал — он просто был. Вторые сутки подряд, с той самой вышки, не прекращая лил и словно стал неотъемлемой частью маршрута: как и склоны, вязкая грязь и холодный ветер, что поднимался с каждым метром вверх. Капли били по мантиям и капюшонам, стекали по лезвиям листвы, капали с носа, подбородка, с рукава, набирались в складках ткани, чтобы потом внезапно скатиться под ворот или за шиворот. Ливень был повсюду, даже внутри мыслей. И небо, и стволы, и скалы были цвета воды. Всё вокруг походило на старую выцветшую картину, где медные и ржавые оттенки листьев едва различались сквозь плотную вуаль тумана. Ржавый лес становился всё более хмурым: не из-за мрака, а из-за тусклой, вязкой тишины, в которой всё было словно приглушено. Листья здесь были не ярко-рыжими, а охристыми, грязными, словно их кто-то запекал в огне. Даже деревья росли криво, будто в поисках тепла: корни выползали наружу, скрещиваясь и образуя подобие капканов под ногами. Среди этих стволов невозможно было идти прямо: каждый шаг это борьба с землёй, влажной глиной и мелкими камнями, которые неожиданно превращались в опору или наоборот — в ловушку. Под ногами было не просто мокро. Грязь здесь казалась живой, тянущейся: обувь вязла в мягком чавканье, а стоило надавить сильнее — и земля словно втягивала подошву. Крупные валуны, поросшие мхом и лишайником, выглядели как спины древних зверей, спящих прямо в грунте. Они врастали в склон, образуя естественные ступени, по которым приходилось карабкаться, опираясь руками. Сквозь трещины между камнями пробивались редкие тонкие ручейки — их не слышно было за дождём, но иногда они щекотали ладони, когда приходилось хвататься за мокрые выступы. Ветер был ледяной, но не резкий — скорее вязкий, как если бы кто-то двигал за кадром гигантскую прозрачную плёнку. Он двигался между деревьев, неся с собой хрустящих мёртвых насекомых, запах мокрой ржавчины, влажной хвои, мокрых перчаток и чего-то горького — будто печёный металл. Иногда порывы врезались прямо в лицо, и тогда приходилось прикрывать глаза, втягивать голову в плечи, как будто этого могло быть достаточно, чтобы спрятаться от мира. — Дай руку, — сказал Дима, поднимаясь первым на покатый камень. — Клянусь, ещё хоть раз в жизни ты вынудишь меня идти под такой дождь. Держу пари, мы быстрее умрём от скользкого камня и удара в висок, чем от Айконов и дронов! — Возможно. Далеко не все реплики любят дождь, так что радуйся, огонёк: больше ни-ка-ких привалов под бревном и лёгких пробежек по лесу! Только мы и природа. — Кто бы мог подумать, что я буду скучать по этим отморозкам, — мычит русоволосый, подхватывая ладонь Кейдж. Она скользнула, но юноша успел подтянуть — не рывком, а скорее вяло, будто они оба уже знали, как это происходит. В сто двадцатый раз за эти двое суток. — Ладно тебе хмуриться: подумаешь, макушку немного намочил. Ты ведь от этого не погаснешь, верно? — Не разделяет пессимизма напарника подруга, легонько потрепав его по капюшону и двинувшись вверх по хлипающей листве и хвое. — Как знать, Док, как знать: может, и погасну. Одно дело просто идти по непроходимой чаще с толпищами тварей разных мастей, желающих нас прикончить, и другое — идти по скользкой непроходимой чаще, где любое сухое место занято либо бедолагами-репликами, либо квадратными мордами! Вдобавок ещё и ботинки, полные воды, жгучий мороз и тонна ушибов с мозолями на всех местах. — И как ты ещё на языке не заимел парочку? — Эй! — Просто мысли вслух, — пожала плечами Элис. — Хотя, признаться, не удивилась бы. — Угу… — Угу, угу-у… Теплолюбивая же ты птичка, Озз — а ещё говорил, что зиму любишь, — передразнивает белоглазая, протискиваясь между двумя стволами: — А в прочем, даже если ты и вздумаешь вдруг погаснуть, я тебя всё равно зажгу, так что никуда ты не денешься. — И каким же образом? — Ворчит кареглазый. — Четыре слова: ты, камин, мягкая кровать и хороший, крепкий сон, — без тени смущения перечисляет она. — И всё: лекарство от твоей хмурой физиономии проверенное. Элис заметила, как у Потерянного сразу вспыхнули глаза. В самом деле, юноша чувствовал себя просто отвратительно: усталость, голод и холод всё равно тянули вниз. Невыспавшийся, оголодавший и грязный, он напоминал себе ныне маньяка из подворотни или наёмника Креста, а не простого странника. Страшно было представить или наткнуться на своё отражение: осунувшееся лицо, гадкая, тёмная щетина, растрёпанные волосы, измазанные невесть в чём. И сейчас, больше всего на свете хотелось вымыться и лечь спать. И чем раньше — тем лучше! — Но погоди… Разве ты не говорила, что у нас больше нет остановок в городах? О каком тогда камине и кровати идёт речь? — Опомнился Теряев, выпровождая из разума захозяйничавшее воображение. — А у нас на пути и нет никаких аванпостов. Разве что в конце, на краю второго острова нам придётся заскочить в Креневейт — тоже не шибко большой городишко, возможно, чуть крупнее Края. Он является пропускным пунктом, достаточно шумный и там много торговцев. Остальные мосты на третий остров постоянно патрулируются, так что другой дороги у нас нет. Я не хочу ещё больше рисковать ни собой, ни тобой, так что придётся сливаться с толпой. Но ты же не думаешь, что мы совсем не будем отдыхать перед входом на самую опасную землю Ржавого леса? — Девушка оглянулась на друга через плечо и подмигнула. — Знаю я одну заброшенную сторожку, где мы можем на ночку задержаться. Тебе там понравится, обещаю! Это настоящая находка для любого путешественника Ямы! Там же заранее обговорим возможные покупки в Креневейте и проясним дальнейший маршрут. — Звучит… Действительно обнадёживающе, — более ободрённо соглашается юноша, отодвигая от себя острые ветки. — А что будешь делать ты? — Я? Да как обычно, сторожить сон. Хоть кто-то должен следить за тем, чтобы нам внезапно не выломали окна. — Да ну-у! Скукота какая, — фыркает Дима. — Ты ещё скажи, что опять будешь пересчитывать припасы или чистить оружие! — …Вообще-то, это было у меня в планах, — сдержанно замечает проводник, натянуто улыбаясь. — Да брось, Эл. Ты делаешь это так часто, что в таких проверках уже нет никакого смысла: мой револьвер сияет так, что мои глаза сразу начинают слезиться, стоит его только достать! Позволь себе хотя бы один вечерок провести в компании со мной, а не с нашим барахлом. — …Ты ревнуешь меня к своему револьверу? Или наоборот? Глубокий вздох. — Да, ревную. И нормальный, здоровый режим тоже не в восторге от твоих выходок. — Очень… Неоднозначный ответ. Я о вас что-то не знаю? Насколько всё серьёзно? — Элис… — Ну всё, всё, пошутить один разок нельзя, — отмахивается подруга. — Ну, и что ты тогда предлагаешь? — То же, что и всегда: развлечься! Как насчёт снова устроить вечер историй? Ты рассказываешь мне байки из Ямы, я тебе — с Верхушки. Поболтаем, посмеёмся, подурачимся. Без сумок, расчётов и планов. Или что скажешь о парочке партий в карты? Я тебе показал ещё не все шулерские трюки, какими важно обладать в игре. — Звучит… Сносно, — смягчается напарница. — Но потом не предлагай мне с тобой на что-то сыграть. Мы оба знаем, что дурак и покер не моё. — Да ладно тебе. Ты просто не умеешь мешать ка-арты… — Ты просто хитрый шу-улер… — Ладно! Может быть! Но это же не делает меня сразу плохим засранцем, верно? — Ты и есть засранец, Дима. Простой и натуральный. — …Радуйся. Но в картах ты можешь винить только свою невнимательность и восхищаться ловкостью моих рук, — промурчал Теряев с довольной лыбой, похлопав гида по плечу. — Ладно, Колючка, не хмурься. Когда-нибудь ты меня всё же обыграешь. И вот тогда я посмотрю на тебя, кивну, хлопну по плечу и скажу: «ну что, ученик, наконец-то ты обошёл учителя»! Девушка закатила глаза, протянув хмурое «угу, конечно». — Тогда не думай, что моё желание будет милостиво. Захочу — и правда сдам тебя на опыты, и пусть там уже люди в очках и халатах ломают свои головы над тем, почему ты — пернатая ходячая катастрофа. — А-а-а, кого ты обманываешь? — Смеётся юноша, тыкнув девушку в нос маски. — Ты никогда в жизни этого не сделаешь. Я и мои перья тебе слишком дороги, чтоб сплавлять куда-то на опыты! — Дима, последнее действие, которое ты мне загадал после проигрыша, было даже хуже, чем стянуть с себя свитер — и ты знаешь, как я его люблю, — ты заставил меня пожать тебе руку! — И что такого? — Ты мне протез расплавил, вот что! Мне теперь вообще страшно тебя касаться! — Ладно тебе, Колючка, это была шутка. Плюс, я это планировал изначально. Хотел проверить, как же это работает… — И поэтому подопытным своего эксперимента ты выбрал меня? — Проворчала темноволосая. — Но я же тоже твой объект исследований, разве нет? — Парирует Дима, с вызовом глядя на Элис. Она фыркнула, но беззлобно: — Только если это исследование в полевых условиях, где подопытный сам всё время норовит залезть в ловушку. Никакие лаборатории бы с тобой не справились. — Ну, значит, мне повезло, что ты не из числа тех учёных, которые ставят галочки и раскладывают склянки с гомункулами по полочкам. — Не обольщайся, — лениво парирует она. — Я просто решила оставить полочки для более полезных вещей. Консервов например. Собеседник фыркнул. — Тебе бы только консервами торговать. С твоими-то запасами и дисциплиной… — Ну да, ну да, — протянула Элис, щёлкнув по ремню рюкзака. — А ты бы всё равно умудрился в этих запасах заблудиться. — Лживые обвинения! Я, между прочим, ориентируюсь отлично. — Конечно. Особенно когда речь идёт о том, как найти способ вляпаться в неприятности. Шлёпанье воды в ботинках становилось всё раздражающе громче, но настроение — парадоксально — становилось легче. Дима усмехнулся чуть шире и этот смех, вдруг спокойный и ровный в ответ на колкость, словно приглушил тяжёлый гул дождя и хлёсткий ветер между стволами. — А знаешь… — Выдохнул он уже мягче, почти задумчиво. — Всё-таки ты умеешь удивлять. И сторожка, и сон, и никаких табличек. Кто бы мог подумать? Эта фраза не сорвалась внезапно — она будто дозрела и наконец дождалась своего момента, в который вписалась как родная. — Снова внезапная похвала, ха? — прищуривается Элис. — Это тактика, — фыркает он. — Держать тебя в тонусе. Ты же сама говорила: хороший план — это когда никто не знает твой следующий ша-А-аг! Он хотел добавить ещё, но земля вставила свою копейку: кочка выскользнула прямо под ботинком, и Дима едва не приложился носом в мох. — В-вот, например! — Бросает он, выравниваясь, — я сам о таком шаге не знал. Глядя на это, Элис хмыкнула — уголки маски будто чуть шевельнулись. — Что ж, рада, что затея со сторожкой тебе пришлась по душе. Но! Любую награду для начала нужно заслужить, так что хочешь не хочешь, а ещё придётся немного потерпеть хмурые настроения погоды. Мы почти дошли до горного перевала. Там ландшафт изменится и идти будет уже не так тяжело. — Надеюсь… — Вздохнул кареглазый, переступая через огромный корень. — Знаешь, я, конечно, люблю гулять под дождём, но когда он длится уже второй день, начинает казаться, что кто-то из нас должен был взять лодку. — Или получить жабры, — подхватывает проводник. — Эй, а может, просто отрастишь крылья и взлетишь? Тогда и мучиться с грязью больше не придётся! — Ха-а-ха-а, очень смешно. С чего бы у меня появиться крыльям? — А почему и нет? — Пожимает собеседница, не переставая смеяться. — Вы, игроки, как покемоны. Перья есть, любопытный клюв — тоже. Остаётся только хвост для красоты. И чтобы мне не приходилось каждый раз дёргать тебя за шарф. И без того эта тряпка выглядит так, будто её полгода жевала стиральная машина! — Хвост бы мне, может, и пригодился, — фыркнул Дима. — Ты б наверняка пристегнула его к верёвке и таскала меня, как воздушного змея. Представляю: ты — серьёзная, в дождевике, в маске… И с «хвостом» на буксире. — Вот уж спасибо, но в списке моих увлечений дрессировка упрямых птиц не числится, — с ухмылкой бурчит инженер, поднимая воротник. — Хотя, если бы ты оказался у меня на попечении, может, хоть кого-то бы начал слушать в оба уха. — Оскорбительно. — Реалистично, — отрезала девушка, но глаза её улыбнулись. — Ладно уж. Если тебя так тянет выглядеть как покемон, могу и шлейку склепать: прочную, удобную… — Тогда только не розовую. — Нет, розовую, в первую очередь! И спереди табличку: «ручной, не кусается». — Сомнительная ложь, — замечает Дима. — Это твой оберег от проблем, в которые ты нас вечно тащишь. — О, кто тут из нас ещё магнит неприятностей, а, живая легенда Красного Креста! — Ты просто завидуешь. — Ох, да, ты права: завидую твоей репутации машины для убийств. — Эй! — Ну ладно, ладно. Мы ведь оба прекрасно знаем, что ты не способна никому навредить — разве что задушить нескончаемыми лекциями. — Ну разумеется. И которые вы, мистер, слушаете развесив уши. — Вот видишь: а я говорил, что твоё занудство заразно! Посмотри, во что ты меня превратила! — Театрально воскликнул Теряев, разведя руками, будто презентуя свою вымокшую, поникшую фигуру миру. Элис смерила его оценивающим взглядом, прищурилась и бросила: — Мой проект «идеальный напарник» пока не завершён: всё ещё есть, к чему стремиться. — То есть? Ты встречала компаньонов лучше МЕНЯ? — Теряев притворно ахнул и схватился за сердце в жесте смертельной обиды. — Какое предательство… А я тебе, между прочим, хотел завещать свои архивы в Инстаграме! — А говорил, что не гордый, — фыркает механик. — Знаешь, Оскар, в мире игры ты счастливчик, у которого есть всё: сила, скорость, находчивость и харизма. Но тебе не хватает главного: хоть немно-ого мозгов и капельку рациональности. Дима хотел что-то выпалить, продолжить перепалку, но вдруг вовремя одёрнул себя и замолчал. Однако едкая и резкая усмешка не убавилась ни на йоту: он просёк — ответить колкостью на колкость будет слишком предсказуемо. А потому стоит попробовать другой подход… — Просто признай, что тебе в радость застревать со мной. — Протянул он, заглянув страннице под капюшон. И как же жаль, что он не видел всего лица белоглазой и этой странной, дерзкой улыбки, что волей-неволей натянулась на её губах. — Как знать, Оскар, как знать… Девушка пожала плечами: небрежно, как будто это был не ответ, а просто мелочь. Дима цокнул, выровнявшись и сунув руки в карманы. — Ворчунья. — Павлин. Но оба они тихо хмыкнули про себя, чувствуя странное жжение где-то в груди. Дождь щекотал плечи, стекал по маске, по капюшонам и переплетениям стеблей у сапог. Несмотря на уставшие ноги и холод, в этих коротких, ни к чему не обязывающих подколах было что-то стабилизирующее. Что-то родное. Шаги снова стали медленнее, ритмичнее — как дождь, что всё так же неспешно стекал с капюшонов, как слабые касания травы по штанам. Вверх уходила петля тропы, заворачивая между деревьями, стволы которых казались чуть размытыми — будто не то дождём, не то усталостью глаз. Лес постепенно отступал — среди деревьев становилось просторнее, а под ногами всё чаще вместо мха ощущалась скользкая галька и грязь. Корни уступали место промокшим валунам, кое-где уже встречались первые полосы папоротников и странные, бледные плешины, где будто бы ничего не росло. Дима шёл чуть впереди, иногда протягивая руку, чтобы помочь Элис на более скользких участках. Иногда — просто оборачиваясь. Они почти не говорили: усталость последних двух дней сказывалась. Но было в этой тишине что-то успокаивающее, тёплое: молча передавать флягу, указывать, куда лучше ступить, делить вес воздуха. И всё же, даже в этой привычной тишине, что-то заставило механика замедлиться. — Эй, — негромко, будто сама не до конца веря, позвала Элис. — Ты это видишь? Над их головами тропа делала поворот, и прямо в просвете между двух высоких, иссечённых трещинами скал висел туман. Но не как обычно — не стелющийся, не текущий. Он завис. Прямоугольный. Плоский. Будто вертикальная пластина, стеклянная дверь, ведущая в никуда, или щель между сценами: чёрно-белая, замерзшая, не поддающаяся дождю. — Он… Не двигается, — чуть тише продолжил Оскар. — Словно… Замёрз. Он шагнул ближе. Шаг. Шаг. Шаг. Рука на секунду приподнялась — инстинктивно — но не коснулась. Просто зависла в воздухе. Некоторое время они оба молчали, просто глядя в молочный, едва поблёскивающий фрагмент. Вокруг всё по-прежнему текло: влажные травы, волны настоящего тумана, дыхание леса и шум ветра, но этот фрагмент не дышал. Он был… Глухим. — Может… Просто заплатка? — Раздался тихий голос Дока. — Иногда текстуры застывают в таких зонах. Тут ведь переход на горный ландшафт. Может, система просто не справляется с весом карты. Дима молчал, словно примёрз вместе с этим багом. Взгляд застыл на тусклой надписи ошибки, что едва виднелась в середине текстуры, а в голове всё крутились чужие слова. Её слова.       — «Потому что один из её лейкоцитов оказался дефектным.»

— «И вместо защиты он только распространяет болезнь по всему этому масштабному, великолепному организму.»

      — «И хворь охватывает его.»

— «Орган за органом.»

      — «Подчиняет.»

— «Поглощает.»

      — «Сгибает под себя, сменяя администраторов.» Дима не сразу понял, что именно не так. Дни в Виртуальности шли непрерывной полосой: дождь, туман, бег, укрытия, чужие глаза в темноте — и всё это мешало отследить, где именно начинаются странности. Впервые он заметил, как мир «провисает» ещё у старого завода — тогда кусок стены перед ним завис на миг, не подгрузившись, но юноша списал это на усталость или свой компьютер, на котором всё чаще приходилось снижать графику ради стабильности. Потом — баг с лестницей. Целый кусок пролёта, исчезнувшего перед собой, вернулся через пару секунд, словно никогда не исчезал. Тогда он едва не упал сквозь текстуры — успел схватиться и тут же отмахнулся. Мало ли. Всякое бывало. Но теперь… Теперь это было не «всякое». Он стал замечать, как некоторые фрагменты мира загружаются с задержкой. Что при резких поворотах камеры текстуры на горизонте дёргаются, будто пытаются догнать взгляд. И это не грань прорисовки, а детали, что расположены чуть ли не перед носом. Что туман не просто висит — он будто делится на такие же фрагменты как изношенный файл, и среди серой муры иногда мелькают линии — тонкие, белые, почти как соединённые стёкла огромного купола, будто кто-то сбросил маску рендера. Когда-то, на самой грани между «там» и «тут», когда он впервые оказался рядом с ней, он увидел подобное. Исчезнувшие чанки, блоки, прорезающие текстуры насквозь, земля, подвешенная в пустотах. Стоило прыгнуть — и ты проваливался в серую, звенящую бездну, в недопрорисованный ядро-ад, где застревали даже мысли. Остался и глючащий небосвод — небо, в котором пульсировали квадраты белого шума. Он видел, как в воздухе дрожали обрывки деревьев — чужие корни, торчащие из ниоткуда, висящие в пустоте, без продолжения. И теперь… Теперь всё это доползло сюда. Оно уже здесь. Уже повсюду. Уже без Дельты — или вместе с ней? Он молчал. Просто шёл. Каждый новый сбой не вызывал испуга — только новую зарубку в памяти, всё более хмурый вид. И когда туман снова застыл на месте, не рассеиваясь, а экран на миг показал «404», Дима уже не удивился. Он просто прищурился — и сложил ещё один фрагмент в общую мозаику. — Может, серверное напряжение? Перегруз? — Может быть. А может, что-то… Ковыряется где-то там. В игре. Элис не ответила сразу. Она стянула перчатку и вытерла капли с дыр маски. Пауза длилась ровно столько, чтобы ноги окончательно налились свинцом, а мозг горел от кричащего желания присесть, словно земля вот-вот рухнет в чёрную дыру. Но Дима остался. Тело и мозг смешались в конфликт: пульс подскочил, но голова была холодной. — Думаешь, что-то ломится к её ядру? — Не знаю. Но сдаётся мне, будто код стал… Рыхлее. Уж слишком много визуальных багов. — Ну, — усмехнулась девушка, пряча ладонь обратно в рукав, — жить в апокалипсисе уже не в новинку. Мир гниёт? Отлично. Всегда мечтала застать конец света. Правда, волнуюсь немного: мой первый две тысячи двенадцатый всё же. Дима коротко усмехнулся. Напряжение не ушло, но отошло на фон, как всё здесь: дождь, ветер, туман — и чувство, что под их ногами не земля, а вздувшийся кусок плоти. — Пошли, — увесистый протез дрона лёг на ноющее плечо, — пока и нас тут не закешировали. — В чём дело? Не хочешь застрять со мной на веки вечные? — С задержкой отзывается игрок, обернувшись на миг зависшего проводника. Но та ловко подхватывает, усмехаясь той же улыбкой, что и партнёр: — Не хочу мёрзнуть здесь всю оставшуюся жизнь. Они оба хмыкнули — и снова пошли вперёд. Сквозь баг. Сквозь дождь. Сквозь что бы это ни было. Туман постепенно стал другим: уже не лоскутным, не разорванным, не утыканным графическими шрамами, а цельным и цепким. Он лип к лицу, к перчаткам, к воздуху, который никак не удавалось втянуть полной грудью. Двигаться приходилось медленно — чтобы случайно не задеть скалу, не поскользнуться на гравии, не упустить друг друга из виду. Всё вокруг дрожало от влажности, от мелкого ветра, будто внутри самой дымки что-то незримо шевелилось. Они не говорили. Им и не нужно. Только дыхание — прерывистое, чуть сбившееся. Только шаги — с хрустом по каменной крошке. Иногда — шорох ткани, когда кто-то инстинктивно поднимал руку, проверяя присутствие другого. Туман был слишком плотным, чтобы быть просто погодой. И всё же он не пугал. Он просто… Был. Как часть маршрута. Как порция данных, которую надо пройти, как загрузку, в которой просто нужно подождать. Тем временем камень под ногами стал крупнее, склон чуть круче. Слева вырисовалась стена: влажная, серая, в прожилках мха. Её не видно — её чувствуешь, ещё до того, как редкие завитки тумана аккуратно вычертят её из тьмы. Она идёт рядом, как спутник, как граница — чуть дрожит от капель, чуть холодит бок. Ещё шаг, ещё два, и туман впереди внезапно разрывается. Не сразу — нет. Он скорее уходит в стороны, как занавес, открывающий чёрный провал — крупный, неровный и узкий вход вглубь скалы, когда-то укреплённый толстыми балками по бокам и сверху, что ныне треснули и валялись на земле. Издалека в проёме видны лишь лианы, острый камень и влажная темнота, подсвеченная чем-то тускло-зелёным внутри. — Сюда! Мы пришли. Это запасной вход на территорию, — зовёт за собой Элис. — А кому вообще принадлежат эти тоннели? — Негромко, почти рассеянно, спросил Дима, переводя взгляд с прохода на напарницу, сверяющуюся с блокнотом. Та не ответила сразу: только кивнула в сторону тьмы. — А ты приглядись. Дима шагнул вплотную. Внутри, над остатками арки повисло уже знакомое алое знамя — намокшее, расползающееся, как тряпка. Почти не видное, тёмное и разодранное, однако есть. По бокам видны поблёскивающие металлические скобы — места для факелов, что ныне пустовали. — Эти горы как сплошной сыр: в них полно тоннелей, ходов, заброшенных шахт, закладок, что копились здесь с момента, как Ржавый лес стал частью Ямы. Конкретно эти гроты раньше использовались как кабельные линии, — пояснила Элис, пригнувшись под балку и шагнув внутрь. — Сюда протягивали релейные трассы, сигналы, когда-то тут даже хоронили дронов. А потом всё это перехватил Крест. — Зачем они им вообще? — Спросил кареглазый, поспешив за жёлтым светом лампы и тёмной мантией. Тёмная порода опасно цеплялась за одежду и угрожающе близко оказывалась около лица, заставляя невольно задержать дыхание и ссутулить плечи. Проход теснил не только по бокам, но и сверху, и шёл подобным крохотным коридорчиком добрые метров двадцать. Но Элисон всё же ответила: — Они не столько присвоили, сколько улучшили и подмяли под себя. Расставили флаги, переписали маршруты, подменили координаты и, кажется, где-то проложили свою железную дорогу. Теперь эти гроты — их личные ходы. Для связи, обходов и других тайных перемещений по земле. Периодически здесь появляется охрана и какие-то вахтёры, но все они в основном у более значительных точек: те же рельсы и поезда. А мы заходим с одного из заброшенных запасных путей. Сам видишь: ни тропы, ни света, ни людей… Тоннель продолжал сужаться, будто в попытке выдавить странников обратно, но затем, словно внезапно передумав, распахнулся: каменные стены отступили, потолок поднялся, а воздух изменился. Теперь он не был ни дождевым, ни лесным. Здесь пахло иначе — мокрым железом, глиной и чем-то живым. С каждым шагом влажный, вязкий пол становился всё более мягким: поросший буро-зелёным мхом, пружинящий, как плотная губка и оставляющий на себе неглубокие следы от подошвы. Под ногами выступали тонкие, извилистые корешки — не сухие, не мёртвые, а сочащиеся влагой, с мелкими точками, будто глазками спор. Порой мелькали крошечные белые цветы, растущие прямо из стен. Грот расширялся — не как искусственная пещера, не как заброшенная шахта. Он больше походил на горло, лёгкие или утробу. Где-то наверху стекала и шумела вода: не струями, а тонкими каплями, что набегали по стенам и собирались в щели, в пульсирующие канавки, в колонии мха, сияющего бледно-зелёным светом. Он не освещал путь, но тускло обозначал пространство. Странники вышли на неровную каменную тропу, лениво увиливающую куда-то далеко-далеко вбок, и где-то там, судя по карте, должен был находиться выход. По бокам от дороги чернела пустота: вниз стекали водопады, на самом дне гудела вода, а случайно скинутый с края камень исчез в темноте без единого звука, утонув во всеобщем шуме. Порывы ветра время от времени гуляли по полости, поднимая запахи влажной пыли, сырой органики и давно забытых воспоминаний. Звук шагов глох — здесь всё поглощалось, всё впитывалось: даже голос, даже мысль, даже усталость и тёплый свет. Дима сбавил шаг, осторожно выходя вперёд. — Ты только посмотри на это… — Тихо выдохнул он, проведя ладонью по свисающей с потолка лиане. Та качнулась, обдав пальцы прохладными каплями, и зазеленела ещё ярче — будто откликнулась. — Мы точно не в тропиках? — Всё возможно, — задумчиво ответила Элис, — некоторые виды растительности могли адаптироваться под влажность, свет, излучение самих пород… Да кто их знает. Может, тут вообще ручное озеленение было. Или баг. — Ну да, красиво баганули, — хмыкнул Дима. — Цветущая пещера. Мы, значит, через пол-Ямы карабкаемся, мокнем, мёрзнем… А тут — пожалуйста, парк, по расписанию. Ты когда-нибудь видела что-то подобное? — Он обернулся на проводника. — Признаться, нет, ни разу. Разве что тайгу и трассу. С моим страхом замкнутых пространств из меня получится не самый удачный спелеотурист, — виновато хмыкнула белоглазая. — Но выглядит это действительно завораживающе… — Согласен. Впервые за неделю хочется не выживать, а жить. Дима сделал пару шагов вперёд, выйдя на сам каменный мост, чуть подпрыгнул на пятках, будто проверяя прочность почвы. — Пойдём! Как бы красиво здесь ни было, у нас не так много времени до заката. А впереди у нас ещё горный перевал, верно? — А?.. Да-да, всё верно. Ещё горный перевал… — Туманно отозвалась проводник, засмотревшись на ближайший узкий водопадик, Но вдруг её задумчивое, расслабленное лицо изменилось. — Постой. Оскар обернулся. — Шаг назад. — А? — Просто сделай. Дима послушался. Один шаг — вперёд. Один — назад. Элис приблизилась к нему, стянув с лица маску. Мягкое свечение ПОЛИГЛАЗа улеглось на почву — и стало видно: за каждым шагом Оскара на мху оставались пятна пара, клубящиеся, как после раскалённого металла, опущенного в воду. Тонкие струйки, невесомые, но совершенно неестественные для прохладной пещеры. — Ты… Это видишь? — Спросил кареглазый. — Не я. Полиглаз. Но да — вижу. — Он включён? Я не вижу его экрана. — Я его и не выключаю. Работает в фоновом режиме… И не зря, раз выводит такие мелочи, — девушка выпрямилась, прищурилась. Свет у её уха на мгновение мигнул. — Это не глюк. Это от тебя. Дима посмотрел вниз. Под ногами мох снова подёрнулся дымкой: едва заметной, но явной. — Странно. Я ничего не чувствую. Никакого жара, никакой боли… — Вот именно, — спокойно сказала Кейдж. — А должен бы. Местность влажная, воздух прохладный. Ты не потеешь, ты… Испаряешь. Как будто внутри тебя не кровь, а пламя. И оно не гаснет. — Может, это… Просто магия? — Попытался хмыкнуть кареглазый, глядя на клубящийся пар под ботинками. — Или… Я стал очень горячим парнем. Неловкая пауза. Элис не улыбнулась. Она не отреагировала вовсе — только чуть прищурилась, глядя сквозь фильтр ПОЛИГЛАЗа. Лианы чуть шевельнулись, будто от ветра — но потока не было. — Не смешно, да? — Дима почесал висок, чуть смущённо отведя взгляд. — Сорян. — Я просто думаю, — тихо сказала она, временно убрав маску в сумку. — Думаю, что если это продолжается уже не в первый раз, стоит это обсудить. Без шуток. Юноша неспокойно выдохнул, шагнул в сторону и провёл рукой по лицу. — Я сам не могу понять, что со мной происходит. Я ведь… — Отключил Центральный Блок. Верно? — Закончила механик, не оборачиваясь на него. Дима замер. Повернулся медленно, с задержкой. — Это было несложно заметить, — продолжила девушка уже мягче, медленно двинувшись вперёд. — Раньше ты всё время его доставал: разговаривал с ним, вертел в пальцах, держал у плеча, а сейчас — тишина. Словно ты совсем забыл, что он у тебя есть. Дима не ответил сразу. Только чуть повёл плечом. — Я не забыл. Просто… Просто решил, что так будет безопаснее. — Для кого? — Для тебя. Теряев отвёл взгляд, невольно затронув рукоятку ножа на поясе, и испещрённые царапинами ладони сжались в кулаки. А перед глазами словно алый флаг для быка всплывало всё подряд: та сожжённая палатка, расплавленный протез, тесная спальня, собственные пальцы на шее и его голос в голове…       — «А ХОЧЕШЬ, Я ПРОВЕРЮ, ЧТО ОНА СКАЖЕТ, КОГДА ТЫ ОДНАЖДЫ ПОТЯНЕШЬ К НЕЙ РУКУ… А ОНА УВИДИТ НЕ ТЕБЯ, А МЕНЯ.»

— «КОГДА ТВОИ ПАЛЬЦЫ СЖИМАЮТСЯ НА ЕЁ ЗАПЯСТЬЯХ И ЗАДИРАЮТ НАД ГОЛОВОЙ НЕ РАДИ ЗАЩИТЫ, А ПОТОМУ ЧТО Я ТАК ЗАХОТЕЛ.

ПОТОМУ ЧТО МНЕ ПРОСТО…

СКУЧНО.»

Юноша зажмурился. Воздух внутри груди словно вспух, давил, тяжелел. Он слышал этот голос снова и снова — то как шёпот, то как плевок в лицо. И всякий раз в нём что-то сводило, будто ломало, но теперь… Теперь вместо ужаса внутри что-то яростно выпрямилось, ожгло рёбра, вспыхнуло где-то под ключицами. Нет. Это не ты. Это не ты, это не ты, это не ты… Он сжал зубы. Не вслух. Но, кажется, на секунду весь мир вокруг почувствовал это «нет» — как пульс, как импульс, как короткое замыкание. — В каком смысле? — Это… Немного сложно объяснить, — глухо отозвался он, снова избегая чужого взора. Будто побоявшись, что подруга увидит в нём остатки того, другого. — А ты попробуй, — ответила механик. Голос был тихим, но настойчивым, почти тёплым — как если бы она говорила не как инженер, не как проводник, а как… Друг. Тот, кто остаётся. Кто держит рядом, даже когда дым идёт из твоих следов. Дима молчал. Плечи его были напряжены, будто он тащил на себе что-то невидимое — и каждый шаг, каждая мысль только усугубляли эту тяжесть. Но юноша всё же заговорил. Медленно. Прерывисто. — Когда я… Выключил его, я просто хотел… Тишины. Мне казалось, если я откажусь от этой штуки — хоть часть себя смогу сохранить. — А теперь? — А теперь не понимаю, где заканчиваюсь я, и где начинается он. — Теряев ткнул пальцем в грудь, в ту самую точку, где, как ему казалось, под кожей бьётся пламя. Он знал, что девушка вздрогнула. Знал, что сильно насторожилась и по привычке, не специально вздыбила шерсть. Ведь он рассказывал ей о нём. Девушка знала чуть ли не всё, через что приятелю приходилось проходить, лишь бы наконец заткнуть это назойливое радио и наконец стать чем-то обычным. Нормальным. Но… С каких пор он вообще считал себя нормальным? — Я хожу по снегу — и он тает. Я не чувствую холода, хотя должен. У меня… У меня будто что-то внутри загорается, как сигнальная лампа. Жжёт. Но я не горю. Плечи сводит, как после перегруза, а иногда… Иногда я думаю, что просто начну пылать прямо здесь. Без предупреждения. — И это всё — без Куба? — Уточнила Элис. — Всё — без него, — кивнул Дима. — Я ведь его даже не касался последние недели две, если не больше. Это меня и пугает. Поэтому я его отключил. — Юноша вдруг встрепенулся и взглянул на проводника. — Как твои следы на шее? — Синяки-то?.. — Девушка невольно коснулась кожи, где когда-то сомкнулись пальцы юноши. — Почти зажили. К чему спросил? — К тому, что этого и боюсь. Что в один прекрасный день просто взбешусь, и… — Оскар осёкся, отведя взгляд прочь, сжав ладони в кулаки. — Просто представь, что могло бы случиться, окажись у него не только мои руки, но и Куб. Если он застал бы эти баги. Если бы он так же мог сжигать палатки, траву, деревья, буквально откидывать врагов огнём! Вспомни, что я сделал с тем Пауком в заброшенном лагере Креста: он ведь обгорел далеко не из-за шатра! И отбросило его так далеко не от взрыва… Дима с трудом сглотнул прелый воздух, толкнув назад стоящий в горле ком, будто сдерживая очередной импульс. — Я… Я не понимаю, что именно происходит, но если даже мой шаг… Оставляет ожоги, если я больше не чувствую жара, если вокруг всё начинает пылать, когда я рядом — мне страшно. Но не за себя. Я не хочу, чтобы однажды это вышло из-под контроля и затронуло кого-то со стороны. В частности, тебя. — Юноша поднял взгляд на напарницу и уже было протянул руку, по привычке желая прибрать выбившуюся чёрную прядь, но вовремя себя одёрнул. Возможно, касания сейчас лишние. Может, механик вообще не хочет, чтобы к ней сейчас прикасались. Может, её вообще это пугает, ещё больше, чем его! Юноша вздохнул, отвернув голову прочь: — Разве тебе уже не достаточно травм?.. Молчание повисло в воздухе, словно влажный пар над мхом. Грот больше не казался светлым — он словно замер в ожидании. Всё вокруг стихло: даже водопадик в отдалении словно на мгновение приглушил своё течение, давая им время услышать друг друга. Элис шла рядом, молча, не делая ни шага в сторону. Только её дыхание — чуть сбивчивое, неровное, выдало, что услышанное тронуло. Её пальцы невольно сжались на ремне сумки. Щёлкнула защёлка, заскрипел протез — тихо, с глухим ржавеющим скрипом. И всё равно тишина между ними будто становилась гуще, тяжелее. — Тогда… Может, дело не в Кубе? — Наконец сказала она, и голос её был спокойным, но не холодным. Напротив — в нём звучала настороженная мягкость, будто девушка шагала босиком по стеклу, не зная, выдержит ли поверхность. Механик скользнула чуть ближе. Свет ПОЛИГЛАЗа мягко обвёл её черты, ухо, щеку, каплю влаги на воротнике. — Ты действительно уверен, что без Куба ты — ничто? Дима поднял голову, снова взглянул на неё. Под веками горело — не от жара, от усталости. — …То есть? — Может… Чтобы быть игроком, он тебе и не нужен? Дима не ответил. Только моргнул, чувствуя, как за рёбрами пульсирует, горит и сжимается — не огонь даже, а сама мысль. Как шестерёнка, что наконец провернулась и что-то поняла. Перед глазами мелькали давние, совсем незначительные сцены, что сейчас внезапно заимели вес: как Куб появлялся у плеча по щелчку пальца, по намерению, а не от команды. Как телепорт активировался ещё до того, как Дима дотягивался до интерфейса. Как он, не думая, выскакивал из игры даже без своего стишка. Как призрачная версия себя появлялась в нужные моменты по желанию, а не по скрипту. И всё это было так быстро и так незначительно, что мозг едва успевал что-то зафиксировать и запомнить… Но что-то всё же в памяти осталось. — Какой же я идиот, — пробормотал Оскар, ударяя себя по лбу ладонью. — Г-господи, столько времени, столько лет!.. А я не видел очевидного. Серьёзно, я… — Это нормально, — мягко оседает Элис, положив руку на плечо. — Я тоже часто не замечаю чего-то, что случается прямо у меня перед носом. Потерянный выдохнул, опустил руки, снова взглянул на проводника, и в этом взгляде было всё: и растерянность, и дрожащая, неуверенная надежда, и капля страха перед тем, что будет, если он окажется прав. — Но почему именно сейчас? Почему именно так? Почему вообще… Перья? — Последнее Дима выплюнул так, словно сам смущался того, что всё чаще и чаще его одежда наполняется лишним утеплителем. — Ну, — Элис в раздумьях чуть склонила голову набок. — Кажется, ты говорил, что ваши Блоки стали бесполезны из-за Дельты… А судя по тому, как в последнее время трещит и глючит Виртуальность, думаю, она залезла в её код, либо очень к этому близка. Может, ей уже и не нужны крошки ваших сил разработчиков, потому что она уже где-то разрушает систему, и если следовать нашей теории, то всё это время она брала силу у вас, а не ваших игрушек. На Кубе больше отражался отпечаток от её действий. А перья… Ты уверен, что эта способность не может быть связана с какими-то личными качествами? Если это зависит не от Куба, то логично предположить, что причина кроется в тебе. — Нет, с чего ты… — И тут Дима осёкся. Сашка же летал.       — «Ты знаешь, Мелкий… — начал тогда Теряев, лениво вращая пальцем по краю гранёного стакана. Лёд внутри уже почти растаял. — Всё хотел спросить тебя. Игроки ведь имеют разные способности в зависимости от гибкости их психики. Верно? Тебе не страшно, ну, буквально прыгать в пламя?» Он говорил, не глядя — будто вскользь, будто между делом. Пальцы продолжали крутить стакан, а одна нога была закинута на край столика — того самого, что стоял прямо над туманным обрывом. Было ощущение, что он болтает об этом как о новой вкусной жвачке, а не о самоподжоге во имя полёта. Сашка же сидел напротив, облокотившись на стол, и скучающе разглядывал мутную гравировку на деревянной поверхности. Кажется, тогда это была одна из их первых успешных совместных миссий — заказчик всё ещё где-то задерживался, и у ребят было время. Так что теперь они ожидали заказчика в уже полюбившемся спустя время месте: за столиком у обрыва в индивидуальном пространстве «Таверны У».       — «Не-а, — без тени колебания отозвался Сашка и щёлкнул пальцами, отгоняя крошечного багнутого комара, что завис над его ухом. — Если ты веришь, что это не настоящий огонь, а просто игра, в нём нет ничего страшного. Самое сложное — убедить свой мозг, что это не боль, а спецэффекты. А дальше уже всё зависит от ловкости рук… — Он скосил глаз на Диму. — …И наглости движений.» Кареглазый кивнул, что-то промычал в ответ и поднёс ко рту стакан, но пить так и не стал.       — «А из вас двоих только Феня имеет крылья? Ты вообще когда-нибудь пробовал летать сам, без неё?» Сашка фыркнул. Его глаза чуть сузились, а уголок губ дёрнулся в озорной ухмылке — хитрой, почти лисьей.       — «А с чего вдруг такой интерес? — Он наконец оторвался от стакана и уставился на Диму, прищурившись, как будто пытался поймать за чем-то более личным. — Не завидуешь ли случаем, а?»       — «Просто любопытно, — пожала плечами Тень, качнувшись на стуле. — Не моя специальность, да и только ты из нас обладаешь пернатым другом. Огонь, жар и всё такое…» — Приятель изобразил непонятный жест руками, как будто показывая, как Феня хлопает крыльями.       — «Хех, ну да, крошка моя — форс-мажорная, — протянул Новиков с усмешкой и, не меняя позы, наклонился вперёд, уткнув подбородок в ладонь. — Но летать-то я могу как с ней, так и без. Просто нечасто этим балуюсь: ощущения не из приятных. Ноют плечи после полёта, а всё тело жжётся будто изнутри — считай, ты горишь изнутри, но при этом не загораешься. Не самый приятный микс, знаешь ли, но тем не менее с этим можно совладать: перестать чувствовать языки огня, не зацикливаться на ноющей спине и тяжести, тянущей вниз…»       — «Звучит не очень, — пробормотал Дима, и взгляд его стал чуть внимательнее. — А как ты вообще их получил?»       — «Понятия не имею, кэп. — Хмыкнул приятель. — Кажется, я имел их всегда? Или просто не заметил, как они появились… У меня вообще многое так происходит. — Он потянулся, закрыл глаза, а потом вдруг сказал уже тише, почти серьёзно: — Но если я вдруг хочу полетать, мне нужно просто вспомнить что-то тёплое. Детство. Семью. Соню…» Голос его на миг стал мягче. Щека чуть дёрнулась, словно проскользнула тень улыбки. — «Моменты с ней особенно хорошо помогают настроиться на нужный лад. Считай, это как выброс энергии изнутри, из души. Тебе хорошо — и ты взлетаешь. А когда взлетаешь — уже не страшно ничего: ни всякие амбалы-дроны, ни высота, ни смерть.»       — «И… Какого это?»       — «По началу ты вбиваешь в свою голову алгоритм: даёшь себе команду — «взмахни» или наоборот — «сверни». Начинаешь с простого: мостики, холмы… Потом крыши, балконы, пробуешь подняться с земли. А дальше — только выше. И в какой-то момент тебе уже не нужно ничего себе говорить. Мозг сам знает, что делать.» Он глянул на напарника и усмехнулся:       — «Главное — терпение. И чтобы не труханул в последний момент. Ты наловчишься. Ну и да, если грохнешься — не паникуй. Это ведь игра: здесь всё не по настоящему! Так что в худшем случае услышишь, как в ушах трещит твой сраный комп.» — Всё в порядке? Ты что-то вспомнил? — Выводит из пучин воспоминаний голос Дока. Дима всё ещё молчал, глядя на ладони, словно именно в них должен был найти ответ. Руки были тёплыми — даже слишком. Мягкий свет скользил по коже, вены пульсировали под тонкой сеткой рубца, а в плечах по-прежнему покалывало то странное напряжение — будто под лопатками затаилось что-то лишнее. Нечто, что не должно было принадлежать человеческому телу, но всё же было с ним сращено. Как будто кто-то однажды вплавил в него механизм, не спросив, хочет ли он его носить. Дима вновь поднял взгляд. Элис стояла совсем рядом, на секунду отвлёкшись и глянув куда-то вбок, туда, где стену лижет водяная гладь. Лицо её было грязным, уставшим, и всё же… Каким-то родным. До странного. До глупости. Как давно парень замечал, как она щурится от света? Как держит фонарь — не у лица, а на уровне груди, чтобы не мешал? Как почёсывает затылок, когда нервничает, и тянет «ну-у…» перед тем, как снова выдать гениальное объяснение, которое разложит хаос по полочкам. Эти мелочи застревали в нём сильнее, чем следовало. Не наваливались разом, нет, оседали, наслаивались, оставались. Сводило с ума то, что рядом с ней становилось легче дышать, даже если оба промокли до нитки. Она не любила прикосновений, и тем дороже был каждый редкий жест. Она никогда не спала спокойно, но стоило юноше её разбудить, вместо раздражения он неизменно слышал одно и то же: «Ты в порядке?». Его разбивало, когда механик хмурится, и собирало обратно, когда всё же находила улыбку. Он замечал, как она может прятать глаза, споря до последнего, и как ресница дрожит, когда латает его раны, параллельно что-то бурча. Даже её привычка отмахиваться от заботы — сухо, резко, почти грубо — ощущалась странно знакомой и всё равно тянула к себе. Его мир ломался, глючил, рушился слоями, а рядом с ней всё удивительным образом держалось: вещи имели вес, шаги ритм, движения — смысл. Оскар ловил себя на том, что всё в ней становилось для него ориентиром: интонация, движение руки, даже неровное дыхание. В мире, где не существовало постоянных величин, Элис оставалась его единственной константой. И этого хватало, чтобы взгляд снова и снова возвращался к ней, чтобы шаги совпадали, чтобы каждая мелочь переставала быть мелочью. …Чёрт. Это прозвучало внутри него — без грома, без ударов сердца, без особого пафоса, как простая догадка. Финал уравнения. Как слово, которое мозг всё это время невольно избегал. Слово, которое знал. Чёрт. Чёрт. Дима влип. И влип по самое горло. — Знаешь… — Выдохнул он наконец, чуть склонив голову. — Вся эта история с крыльями, жаром, Кубом… Я не понимаю ни черта. Я никогда и не хотел быть чем-то большим. Никогда не стремился к роли героя или… Как это… Носителя какого-нибудь дара. Просто… Иногда мне кажется, что я сломанный. Что во мне осталось слишком много пепла и слишком мало огня. Но если вдруг, — голос вдруг стал тише, чуть смущённый. Он поднял глаза. — Если всё это — правда… Если мне и правда придётся однажды пылать, чтобы кого-то спасти… То просто… Держи меня за шкирку. В случае чего. Чтобы я не сорвался с катушек раньше времени. Лады? Элис хмыкнула и, не дожидаясь пафоса, тихо вставила: — Это моё самое любимое хобби после дронов. Она подошла ближе. Не резко, без шагов с ударением, а как-то по-своему, будто скользнув сквозь тишину. Рука осторожным касанием легла ему на плечо. — И знаешь, что? Если тебе от этого будет легче… И если вдруг снова решишь, что опасен, — тихо продолжила она, — можешь обнять меня. Столько, сколько захочется. Считай, это временное разрешение. Дима широко распахнул глаза, вскинув бровь. — Это что, официальное заявление?.. — В одном экземпляре. — Гид дерзко прищурилась. — И недолговечное. Так что не вздумай растягивать удовольствие! — а то передумаю. Он хотел было рассмеяться — и даже засмеялся. Низко, хрипло, но от сердца. И, кажется, такая реакция полностью устроила гида, а потому она с тенью ухмылки двинулась вперёд, по склону, идущему вверх. Её шаги затихали в мху, как в пушистой перине. Мягкий свет фонаря дрожал на стенах, цеплялся за капли воды, освещая крохотные цветки, спрятанные в щелях. Лианы тихо покачивались, будто кто-то невидимый провёл по ним рукой, а сам грот будто замирал вслед за нею — в дыхании, в пульсе, в воде. И когда звук знакомого голоса, дыхания и даже тени растворились в светлом покачивании лиан, Дима всё ещё стоял, ненадолго задержавшись. Он шагнул следом, тихо, как по льду, — и почти сразу наткнулся взглядом на поток воды, что стекал вниз вдоль тропы одной дрожащей и почти не брызжущей полосой. Широкий, но не бурный, он сбегал прямо у дороги, будто нарочно подставленный, чтобы кто-то остановился, наклонился и набрал воды, протянув флягу. Дима так и сделал: осторожно потянулся — и замер. На тёмной глади было его лицо, такое же уставшее и осунувшееся, как прежде. Но что-то, чего юноша раньше не замечал, действительно изменилось: когда-то тёмные, почти чёрные глаза сейчас горели ярко, по-живому, словно изнутри, волосы будто выцвели, поблекли на свету — и с каждым шагом становились всё теплее, обретая медный оттенок. А за плечами — дрожащие крылья, как отблески тепла. Не баг, не иллюзия. Отражение не искажалось, не колебалось, не исчезало, стоило моргнуть. Оно просто… Было. Дима моргнул — и эффект не сошёл. Это не был сон или бред. Его силуэт периодически лагал и искажался, то возвращаясь к отражению, то крася в полностью чёрный цвет. И лишь пара белых туманных глаз чуть подсвечивалась в кромешной темноте. Это Тень? — …Всё-таки влип, — пробормотал он, выпрямляясь во весь рост. — Эй! — Голос Элис откликнулся чуть впереди. — Ты там сросся с камнем или опять не можешь отлипнуть от зеркала?! Разве история в лифте тебя ничему не научила?! Хорош, хватит с лианами разговаривать! Дима поднял взгляд, вскинув бровь и не сдержав улыбки. Промокший, с запотевшими щеками и отблесками мха в волосах, он выглядел как всегда — несуразно и по-человечески. — Просто признай, что ревнуешь меня к своим ненаглядным булыжникам, — Крикнул он в ответ и направился вверх по тропе, следом за тёплым светом фонаря. — Камень, в отличие от тебя, не тормозит посреди дороги и не пялится на воду, как философ в кризисе. Но если он начнёт в ответ трепать мне волосы и ныть про самоидентификацию — придётся признать поражение и проверяться на горячку. Но пока ты в лидерах! — О, да иду я, иду! — Закатил глаза русоволосый, но привычного азарта сдержать не смог. А впереди уже маячили края рассвета. Походный фонарь мягко мерцал, качаясь в руке Элис, пока они шаг за шагом пробирались сквозь влажную темноту грота. Здесь, под тяжестью земли, воздух был полон влаги и покоя. Под ногами шуршали камни, хрустели мхи, тихо осыпался песок с уступов. Лёгкий пар медленно поднимался от стен, а шум далёкой воды гулко отзывался в сводах, то замирая, то вновь перекатываясь, как дыхание чего-то огромного. Каждый шаг эхом откликался в глубине, но не громко — будто сама пещера смягчала звуки, не желая спугнуть редкое спокойствие, поселившееся здесь. Наконец, впереди замерцал серый, разбавленный свет. Он струился снаружи, скользя по влажным стенам, подсвечивая изнутри пыльцу и нити паутины. Элис и Дима подошли к краю — массивная арка, выточенная ветрами и временем, завершала грот, будто гигантское полукольцо, нависающее над тропой. Прямо перед ними начиналась другая реальность: мир, вырезанный из камня, ветра и тумана. Горный хребет раскинулся во всей своей безмолвной мощи — тёмные скалы, рваные и строгие, тянулись вверх, будто гиганты, сцепившиеся плечами. Между ними клубился густой холодный туман, рассвеченный тусклым светом, пробивающимся где-то сверху, из расщелины неба. Он не освещал, только обозначал присутствие другого мира, света, но без тепла. Тропа извивалась вдоль обрыва — тонкая, едва заметная полоска между двумя безднами. Слева — отвесная скала, справа — крутой спуск в чёрную бездну, скрытую туманом. Ветер был порывистым, но не злым, и носил в себе аромат камня, пыли и прошедшего дождя. Всё вокруг было безмолвным и монументальным — как будто весь мир замер, застыв под коркой толстого голубого льда. Дима остановился под аркой, бросив последний взгляд вглубь грота. Его разинутая пасть чернела всё так же без изменений, оставив лишь слабое послесвечение. Он вдохнул полной грудью — воздух стал иным, звонким, почти колким. Дыхание окутал пар. — Ну что, кэп, — хмыкнула Элис, легонько толкнув его в плечо. — Готов к восхождению на крышу этого чертового мира? Он провёл ладонью по волосам, чуть встряхнулся, будто собираясь с духом, и с нескрываемой иронией отозвался: — Морально? Ни-ко-гда. Гид хмыкнула, вытянула руку вбок, и они обменялись своим привычным жестом: короткий, крепкий удар кулаками — без слов, но с тем странным теплом, которое давно не нуждалось в объяснениях.

***

      Пятнадцатая сигарета стала иссекать. Вечер в Ржавом лесу расползался медленно, как чернила по мокрой бумаге. Цвета, будто устав от собственной насыщенности, один за другим покидали ветви, землю и воздух, охристая хвоя на склонах потемнела, слежалась, трава притихла, будто присела на корточки, и только вершины раскидистых елей и пихт были припорошены лёгким, неуверенным инеем. Первый снег, не настоящий, а как обещание, а пробовал землю на вкус, проходился по ней кончиками пальцев, присыпая почву, будто сомневался, стоит ли остаться здесь. Тишина в лесу была не просто глубокой — она дышала редкими звуками: щелчком лопнувшей сосновой коры, шелестом ветки, запутавшейся в объятиях мха, шорохом снежинки, подброшенной вихрем. Не было ни птиц, ни шагов, ни воя сломанных машин. Только сама земля, укутанная в вечерний саван, и ветер: притихший и будто поникший, словно сам изумлённый тем, что ещё не стих. Под еловыми лапами мерцали капли: дождь, не дожив до настоящего ливня, уступил место снежинкам — хрупким, почти прозрачным, оседающим на кору, обугленные доски, облезлый козырёк. Воздух был влажным, колким — пахло землёй, гнилой листвой, медью и чем-то ещё… Таким, что не описать, только вспомнить. Где-то далеко, на горизонте, сгущались облака, закрывая последние проблески вечернего света. Лес будто втягивал их в себя — медленно, тяжело, без остатка. И всё же ночь пока не наступила. Она стояла на пороге, наблюдая из-за чёрных деревьев, но не решалась войти. Полумрак был жидким, проникающим — его можно было потрогать пальцами, вдохнуть, ощутить на языке и ухватить зубами. Пламя в косой щели меж дверью мерцало, отражаясь в досках крыльца и глазах уставшего леса: в лужице под ступенькой, в каплях на досках, в трещинах, сквозь которые дышали стены. И только этот отсвет, пульсирующий изнутри, говорил: внутри кто-то есть.       Сигарета дотлела почти до фильтра — но ни одной затяжки не последовало. Дым поднимался лениво, едва различимыми слоями, растворяясь в воздухе между соснами. Дима смотрел, как он тает, скручивается, цепляется за туман и пропускает сквозь себя снежинки, словно растворяя их вместе с тревогами. Он держал сигарету неуверенно, будто чужую вещь, которую забыл вовремя вернуть. Юноша стоял здесь не ради никотина, не ради вкуса, не ради привычки, которой не было. Он нуждался в самом ощущении — в этом запахе прожжённых лет, в тяжёлом, горьком шлейфе, что въедается в память лучше любой фотографии. Таком знакомом, одновременно чужом и родном. Если вдыхать медленно, вместе с морозной стужей, ощущаешь призрачный запах кухонной гари, каплю дешёвого одеколона с подлокотника водительского сиденья и пороха револьвера. Смесь тонов вызывала одновременно отвращение и удовольствие, ностальгию и омерзение. По позвоночнику пробежалась колкая дрожь. Болезненная волна докатилась до кончиков пальцев и столкнула вниз комочек пепла. Он упал под ноги на деревянное крыльцо и тут же исчез, подхваченный ветром. Стылый воздух вперемешку с дымом резал горло при каждом вдохе. И тем не менее Дима не тушил. Пусть запах колол и стягивал лёгкие, он напоминал, что парень всё ещё жив. Здесь. Сейчас. Юноша и правда никогда не курил. Не потому, что был правильным, а потому что дым и без того был всюду. Он жил с ним бок о бок с самого начала: мама курила — часто, нервно, отец — молча, будто на зло воздуху, и даже Сашка иногда таскал пачки, лишь бы почувствовать себя старше, а потом и сам пристрастился к этому. И всегда один и тот же запах, одна и та же марка. Горький шоколад с привкусом железа. Этот тон был вечным фоном, как старая плёнка, наложенная на кадры прошлого. Игрок знал его до тошноты. Этот чёрный шоколад, кажется, доставал даже в игре: покрывал воспоминания, топил их в непроглядном тумане и раздражал слизистую, но несмотря на эффект, помогал собраться. Дым струился между пальцев, как занавес в забытом театре, и в его завесе снова проступали сцены: кухня в пятнах света, отцовские ботинки в прихожей, пальцы матери с золотым кольцом. Всё было тусклым, мутным, подёрнутым пылью, но благодаря дыму образы медленно становились резче. Каждый новый раз кто-то словно протирал плёнку изнутри, добавляя деталей. Таблетки и лекарства стирали — беспощадно, резко, без церемоний, будто кто-то мыл окна изнутри, но тёр их с такой силой, что стирал и сами пейзажи за стеклом, а дым… Нет, он не возвращал. Он восстанавливал. Медленно, по крупицам, по запаху, по звуку, по синеве, что висела в воздухе. Сигаретный тон не врывался в голову, а разливался внутри, будто развод бензина на воде. Он не звал, не пугал, а просто был рядом. И вместе с ним приходило странное ощущение: будто Дима бережно открыл ящик, достал оттуда старую кассету и прокрутил перед глазами. Молча. Без драмы и нарочитых монтажей. И вдруг — ты видишь: папа с недопитым кофе, рука у щеки, сигарета дымит на краю стола; мама, увлечённая и отрешённая, но почему-то трогательная, с зажатой в пальцах «чёрной шоколадной» и этой своей неповторимой манерой держать её строго вертикально; и Сашка — ссутулившийся, в клетчатой рубашке, что когда-то подарила ему Соня и он перенёс её в игру, с вечно чирикающей Феней под боком, но успевающий сделать глубокую затяжку перед тем, как сказать: «Ну и наворотил же ты дел, капитан». Никого из них рядом уже не было. Но сейчас… Казалось, они просто вышли в другую комнату или замолчали, чтобы не мешать. Дым, ещё недавно вызывавший тошноту, стал чем-то тёплым. Как варёное молоко в детстве или старое широкое пальто, в котором находишь забытый в кармане билетик с прошлого лета. Он больше не душил, а напоминал, и не о смерти, а о том, как было жить. Как можно было смеяться, как можно было спорить, как можно было грубить, хлопать дверью, плакать и в тот же день мириться. И сейчас, в этой синеве, в окружении ветра, голых стволов, древесной плесени и первых снежинок, Дима чувствовал, как что-то внутри стало тише. Не победа, не финал, просто… Тише. Он больше не боялся возвращаться к этим кадрам. Не шарахался от них, как раньше, а скорее… Тянулся. И, вспоминая, не шептал «прости» — просто благодарил. За то, что было. Пусть недолго. Пусть не так. Но было. Каждое лицо теперь для юноши было не приговор, каждая потеря больше не нож, а фонарик в темноте, и даже если дым снова щипал глаза, на этот раз он не вызывал слёз. Он грел. Дима выдохнул — так, как будто выпускал не табачный пар, а боль, что засела между лопаток много лет назад. Он всё ещё стоял в одиночестве, в мятой куртке, без доспехов и мантии, с покалывающей спиной и занывшими плечами — но впервые за долгое время чувствовал себя цельным. И с этой целостностью, хрупкой, как иней на стёклах, он поднял взгляд к небу. То было тусклым, как плохо проявленная фотография. Глубокая, размытая синь, будто кто-то развёл её водой. Меж чёрных сосен, за каплями и зыбкими снежинками мерцали редкие звёзды: то ли отдалённые прожекторы прошлого, то ли холодные иглы, застрявшие в небесной ткани. Никакой карты. Никаких ориентиров. Только неровный свет, сквозь который можно было смотреть часами. И если долго всматриваться, можно было бы различить… Нет, не мать. Кареглазый уже перестал задаваться этим вопросом и не верил, что кто-то наблюдает за ним сверху. Но почему-то — хотел верить, что смотрит кто-то другой. — «Ты ведь видишь меня, да?..» Слова не прозвучали, только шевельнулись на языке. Он и сам не знал, к кому обращается. К пустоте? К памяти? К тем, кого больше нет? А может — к той, что иногда молча стоит рядом, разбирая винты у костра, или смеётся, заваливаясь спиной на мох, с грязью на коленях и с гвоздём за ухом. Та, чей голос давно не греет, а расплавляет. Та, что поднимает глаза точно так же к небу, в котором не осталось ни одного безопасного бога. Ведь всё это ненастоящее: здесь нет никаких созвездий и небесных светил — только строчки кода, отсчитывающие минуты до перехода на светлую тему… Рука ненадолго легла на крыльцо, и пальцы невольно заскреблись по треснувшему дисплею часов — они всегда стремились что-то делать и дёргать, когда голова забита ватой. Сейчас на экране отображались три знакомые иконки: щит, патроны и Тотемы бессмертия. Но раньше, ещё на Поверхности, их места занимали прямоугольник, заливка и ножницы. Они были и сейчас: юноше всего лишь стоило смахнуть интерфейс вправо. Однако, несмотря на постепенно возвращающийся контроль над Тенью, остальные способности до сих пор оставались под блоком, а их логотипы высвечивались однотонным серым цветом. Дима ненадолго закрывает глаза. Раз-два, раз-два… Это не моя игра… — проносится старый стишок в голове. Мир начинает внезапно грубеть, делиться на крупные пиксели, но через мгновение всё снова встаёт на свои места, резко оборвав процедуру. Словно Дима попытался вырваться к поверхности воды, но что-то снова утянуло его на дно. И тем не менее… Это прогресс. Кажется, теория о слабеющем контроле Дельты находила всё больше доказательств. Только вот что она делает сейчас?.. И вдруг… — Э-эй. Ты там с крыльцом сросся что ли? Или опять философствуешь с пихтами? Дима вздрогнул, не сразу сообразив, чей это голос. Он опустил взгляд, но никого не увидел. Потом приподнял голову… И, конечно же, нашёл её. На самом карнизе, почти в тени, вверх тормашками висела Элис. Её голос был как ветер: прохладный, но щекотливый. Дима приподнял уголок губ. Ответ уже крутился на языке — что-то колкое, привычное, — но быстро надоел. — Ты появляешься как сбой: без предупреждения и не к месту. — Сбой? — С прищуром отозвалась Кейдж. — Если бы я была сбоем, ты бы уже намертво застыл. — Справедливо. В принципе, у меня с этим в последнее время проблемы и без тебя. — Вот и я смотрю, что ты тут… Висишь. Механик, не меняя положения, аккуратно подтянулась на руках и, мягко, без звука, соскользнула вниз, приземлившись с точностью до пылинки. Без мантии и плаща она казалась меньше: чётко просматривающиеся под свитером плечи, низкий свободный хвост, отдыхающий от вечно стягивающих пучков, и ремень с инструментами и десятками карманов. Всё в ней напоминало не проводника и бойца, а инженера, уставшую от дороги, но всё ещё держащуюся на ногах. — И… Долго ты тут стоишь? — Ступеньки дома с недовольством проскрипели под расслабленной, неторопливой поступью. — Минут десять, наверное, — пожал плечами Дима и снова взглянул наверх. — Дым красивый. — Пять дней пути, три с половиной часа ремонта, и ты решил, что именно сейчас — идеальное время, чтобы залипнуть в небо? — А когда ещё, если не на крыльце посреди тайги? — Усмехнулся он. — Романтика же. — В руинах, видимо… Спасибо, что хоть не развалился, пока я крышу чинила. Там такие щели — ветер свободно шастал, как у себя дома. — Всё заткнула? — Чем смогла. Хотела вообще крошку цемента из кладовки выгрести, но потом подумала: а вдруг мы тут не последние постояльцы. — Добрая ты, — фыркнул кареглазый, чувствуя, как жар начинает постепенно подступать к кончикам пальцев. — Хотя если бы ты знала, сколько пауков я из-под ковра выгнал, то меня бы ещё и наградила. Элис усмехнулась, опираясь локтями о перила рядом. Снег цеплялся к её волосам и лентам шершавых бинтов, но она, кажется, не замечала. — Не могу поверить, что мы дошли, — выдохнула девушка, чуть качнувшись вперёд и выпустив небольшой клубок пара. В голосе не было восторга, только притихшая, усталая нежность — как у человека, который не победил, но доволен и тем, что доковылял из точки «А» в «Б», умудрившись не потерять ни одной фаланги или кусочка плоти. — Пять дней. Три ночёвки под дождём, два раза сбились с тропы, и один раз ты чуть не угробила меня этим горным чаем. — Он был с мятой! — Вскинулась темноволосая. — Он был с иголками. И я до сих пор сомневаюсь, можно ли это заваривать. — У тебя был выбор: пить или замёрзнуть. Я выбирала за тебя. — Я вообще не думал, что у тебя хватит духу дотащить меня до сюда, — повёл плечом кареглазый. — После того спуска по корням я был уверен, что ты меня в болоте закопаешь. — Поверь, искушение было. Особенно, когда кто-то второй раз сказал, что «ещё чуть-чуть, и тут будет ровная тропа»… — Я верил в неё всеми фибрами своей души, — друг положил руку на сердце. — У тебя её нет, балда. Ты продул её в карты. — Ха! Ложь и провокация! Я никогда не проигрываю! — Нашу последнюю игру напомнить? Юноша чуть замялся, отведя взгляд. — Э-это было маленькое исключение… Не более. — Ну-ну… — Тонко и победно усмехается белоглазая, и её щеки чуть светлеют на полтона. Дима поправил шарф, словно хотел спрятать под ним следы своего позора в той партии. — Помнишь, как ты на второй день свалилась лицом прямо в папоротник? — А ты — как стукнулся лбом об сосну, когда я тебя толкнула в сторону от дрона? — Это было дерево, Элис. Просто дерево. Ты спасаешь меня от флоры. Она лишь фыркнула, почти беззвучно, и Дима ответил тем же, наигранно, закатив глаза: но от новых препираний в груди не вспыхнул огонёк азарта и желания продолжить — вместо него рёбра наполняло однотонное и ровное чувство умиротворения, смешанное с усталостью. — И всё же мы дошли. Нашли-таки домик… Отсюда до Креневейта рукой подать. — Сказала гид чуть тише. — Сможем пойти либо по торговой тропе, либо рядом, чтобы никто не заметил. Но тогда придётся пройти через небольшое болото. — Сколько нам нужно? Около дня? Темноволосая кивнула. — Около того. Не знаю, кто бросил сторожку в таком состоянии и как долго здесь не появлялись люди, но она держится на честном слове и пыли. — Плюс пара моих геройских подпорок, — буркнул Дима, — и та легендарная табуретка, которой ты в одиночку победила шкаф. — А ты не забудь, кто вымел всю кладовку и нашёл дрова. — Согласен. Ты — голова, я — веник. Только это не означало, что моим лицом можно подметать доски. — По твоим частым поцелуям с землёй так не скажешь — кажется, у вас всё серьезнее, чем я думала. Да и ты не столько веник, сколько лопата, — подмигнула инженер. — Особенно с твоим умением проваливаться в каждый второй подлесок. — Эй! Ты разбиваешь мою хрупкую самооценку! — Да кому ты врёшь, Оскар. Твою самооценку не сломает даже алмаз — это самая крепкая вещь, с которой я сталкивалась за всю свою жизнь. — Тс… Скажешь тоже. Пауза. Снег падал тише, но заметнее: теперь он цеплялся за волосы, за плечи, за ресницы, а одинокие снежинки склеивались с другими, превращаясь в более крупные хлопья. Лес стоял чёрным, как чернила, и в его глубине, под звёздами, сторожка казалась почти как в сказке. Приятно видеть нарастающий мягкий и пушистый белый слой, скрывающий чавкающую землю, жухлые листья и уже поднадоевший рыжий цвет. — Но всё равно странно, — сказал Дима уже мягче. — Когда мы сюда вошли, я вдруг понял, как сильно хотел чего-то… Простого. Не безопасного даже, а просто… Такого, где не нужно всё время бежать. — Уютной табуретки и стены, которой можно доверять? — И тарелки супа. И того момента, когда ты распахнула окно, в тебя влетел лист, и ты его съела. — Я не ела его! — Возмутилась Док. — Он залетел тебе прямо в рот, не ври! Не прекращая хихикать, юноша встормошил тёмную макушку, на что в ответ его боднули в плечо. Не отпуская улыбки, он отвёл взгляд в сторону, но вдруг замер, глядя в темноту. Небо, кобальтовое и тусклое, было почти глухо, но звёзды всё же проглядывали сквозь облака — несколько колючих точек, застывших на фоне ночного холста. — Знаешь… Иногда я просто залипаю, — с тихой улыбкой проговорил он. — Ну, на всякое. На огонь, как пламя двигается и трепещет, или на воду, когда она стекает по стеклу или капает с края крыши. Всё по капле, одна за одной. Как будто время тянется длиннее, чем должно, а всё остальное — там, далеко, пока ты просто… Здесь. На такие вещи глупо смотреть, но почему-то не хочется отрываться. Будто они знают что-то. Или просто дают время подумать. Игра будто встаёт… На паузу. Не замечаешь, как улетают часы. Здесь тоже хочется остаться: стоять и смотреть, как падает снег… Элис внимательно взглянула на друга. Без улыбки, но с теплом. — А ещё? Смотришь только на стихии в их среде? — Бегло спросила она, будто невзначай. — А ещё… — Юноша откинул изжившую себя сигарету и встряхнул рукой. — Любил на людей смотреть. Не специально, так — когда они заняты чем-то своим. Когда думают, что их никто не видит. Как они сосредотачиваются, морщат лоб или втягивают губу, когда думают, что на них никто не смотрит. Не знаю. Всегда приятно следить за чьей-то рутиной. Понятия не имею, откуда эта страсть — может, потому что самому вечно хочется спрятаться в какие-то роли: офисный таракан, спасатель, аниматор… А может, потому что сам когда-нибудь хотел бы присвоить их жизни. Их рутину. Глядя на других, невольно успокаиваешься: таких одиночек как ты много. Не ты один, и все мы разные: кто-то как я, играется с Виртуальностью и скачет между реальностью и игрой, кто-то в тысячный раз пересматривает старые чертежи, пыхтя над кодом реплик, а кто-то просто открывает консоль, ковыряется в навигаторе, заматывает руки бинтами… Как будто весь мир сворачивается до этих нескольких движений. И это, чёрт возьми, красиво. Даже… Завораживает. Особенно последнее, — выдохнул наконец кареглазый, словно последние слова были плитами, что неподъёмным грузом рухнули на его плечи и так же больно упали с них, превратившись в звук. Элис не ответила сразу: что-то мелькнуло в её лице — не испуг, не злость, скорее, пауза. Как будто кто-то случайно коснулся струны, которую давно старались не трогать. — Красиво сказано… — Тихо проговорила она наконец, — Про бинты и «быть рядом». Если так подумать, то такие мысли… Действительно усыпляют. Голос прозвучал будто бы тише, чем должен был. Дима повернул к Элис голову. Она опустила взгляд — и на этот раз, кажется, не из равнодушия, а чтобы перебрать мысль ещё раз. Прежде чем говорить дальше, она долго всматривалась в собственные пальцы, сжимающие край перил. — Не знаю, на что я залипаю. Правда. Раньше казалось, что… На свет. Особенно когда он вдруг оживает в окнах. Знаешь, в чужих домах: кто-то ужинает, кто-то играет, кто-то просто смотрит в потолок. Ты не слышишь, о чём они говорят, не знаешь, кто они и что там происходит в должной мере, но в этой теплоте, в этом блике есть… Покой. Мир, который не твой. Но ты его чувствуешь. Я часто допридумывала какую-то отсебятину, глядя в окна. Иногда это было забавно и весело, иногда стоило «оскара» за лучшую драму и комедию, а иногда свет просто выключался, и уже никто не узнает, чем закончился тот вечер для тех людей. — Хах… И когда ты подхватила эту привычку? — Раньше я останавливалась на ночь у пригородов и смотрела на свет оттуда. Потом перешла в ВебСити, а теперь… Теперь смотреть не на что — разве что на сломанных дронов и Айконов. Девушка усмехнулась, чуть облокотилась плечом о ближайшую балку, будто бы устало, и взглянула наверх, к верхушкам сосен. — А ещё, помню, я любила смотреть на звёзды время от времени, когда их видно. В них нет ни тепла, ни жизни, но они всё равно там. Смотрят сверху. Я любила находить созвездия, планеты, какие-то далёкие объекты… Без фанатизма, скорее так, сдуваю пыль со знаний и развлекаю мозг. Виртуальность с этим никак не сравнится: небо здесь фальшивое. Впрочем, как и всё, чего мы так или иначе касаемся. — Почему ты не смотришь на звёзды сейчас? — Спросил Дима, невольно заглядывая проводнику в лицо. — Просто на это не осталось времени. Работа, — только и сказала Кейдж, забавно улыбнувшись и поведя плечом. — Раньше я могла часами просто сидеть у окна. Или глазеть на своё отражение. Долго. Без цели. Не то чтобы мне нравилось то, что я вижу… Но раньше я думала, что если вглядеться, то удастся понять, кто ты. Кем ты был, когда был ребёнком — многие из нас ведь ни черта не помнят… Или хотя бы почему ты сейчас именно такой. Но всё это: и окна, и звёзды, и отражение — находятся где-то там, далеко. Вроде бы и близко, под боком, но при этом ты не здесь. Тебя никогда не было здесь. Она замолкла. Только сосны над их головами чуть качались, будто слушали — записывали в корни, чтоб погрести под землёй. — Иногда мне кажется, что я просто… Стою на обочине. Наблюдаю за окнами, за людьми, за миром. Я могу смотреть, угадывать их чувства, догадываться, что они скажут, что сделают. Я всё понимаю, но… Не чувствую. Даже не так, нет… Всё как будто через плёнку. Как будто у других — комнаты с огнями, с запахом супа, с голосами, а у меня — пустая улица за стеклом. И только ветер за спиной. Напоминание, что я всё ещё здесь. Я могу представить эти запахи, но ощущаю… Глухо. Точно вся моя шкура покрыта ороговевшей коркой, которую не содрать. А хочется… Ощутить что-то. Правильно… Верно. — Она чуть опустила голову и провела металлическим пальцем по деревянному периллу, будто и правда стирая воображаемую грань. — И кажется, ты к этому даже привыкаешь — взгляд зацепляется за бинты и железо, — ну, к тому, что живёшь здесь, а не там. И с непривычки отскакиваешь, когда кто-то случайно натыкается на тебя. Потому что не хочется рушить то, к чему привык. Но бывает… Кто-то всё же рядом. Молча. Не спрашивает, не тормошит, просто есть. И вдруг замечаешь, как это стекло вдруг исчезает. Как будто в твоём окне тоже мигнул свет. Пусть ненадолго, пусть он дрожит, пусть это даже не лампочка, а синий экран!.. Но он есть. И вдруг замечаешь, что тебе приятно, как кто-то вытягивается в утреннем зевке, сонно щурится, и аккуратно стелет спальный мешок рядом с твоим. И тогда тоже хочется просто зависнуть. Так же залипнуть, как при взгляде на волны или костёр. Чтобы это «сейчас» не заканчивалось никогда, — сказав это, с плеч Элисон будто рухнуло несколько тяжёлых бочек с камнями. Она глубоко вдохнула, чуть выпрямившись, и неуверенно взглянула на кареглазого. — А ты… Тебе этого достаточно? — Хм? — Я имею в виду… Остаться. Не здесь, не в Яме. Вообще. Просто остановиться, когда всё закончится. Когда не нужно будет бежать, скрываться, воевать… — Слова звучали ровно, но к концу сбивались, и пальцы сами собой сжались в кулак. — Как думаешь… Ты бы хотел остаться? Не тут, а… Дима не ответил сразу. Секунду он просто стоял рядом, переваривая её слова, словно хотел подобрать им место внутри себя. Ветер тронул верхушки сосен, перила на лестнице тихо заскрипели. Взгляд чуть задержался на чужом лице, но в этом внимании не было поспешности: лишь тишина и серьёзность. Потом губы тронула едва заметная улыбка — не победная и не смущённая, а… Ласковая. — Конечно. Инженер опомнилась, на миг отпустив набросившиеся на мозг мысли. — А? — Конечно бы остался, Колючка. Ты же знаешь: куда ты — туда и я, — радушно прищурился приятель. Кейдж на мгновение зависает, отводя чуть растерянный взгляд в чащу. И что-то в его словах её задело… И даже больше, чем Дима предполагал. — Правда? — Спрашиваешь ещё, — кивает партнёр, легонько потрепав тёмную макушку и приобняв за плечо. Мгновение помедлив, проводник тоже не удержалась от улыбки: кроткой и незаметной. В чаще становилось прохладнее. Крыша над головой поскрипывала под приметаемым снегом и лёгким ветром, который пробирался сквозь балки, касаясь пальцев, щёк и щекоча воздух между. Где-то под ногами потрескивало дерево, а в темноте леса криво перекатывались тени. На горизонте мелькнул тусклый свет — может, сбой текстуры, может, чужой огонёк. Далёкий, как будто за миллионы километров. Вкус вечера, с дымкой, влагой, смолой и чем-то неуловимо человеческим, висел в воздухе между ними, а разум был занят тщетными попытками запомнить как можно больше деталей. Деревья, крыльцо, одежду, ощущения… Ведь действительно этот редкий миг спокойствия не хотелось отпускать. Но Дима бросил эти попытки выцарапать воспоминание у себя на черепе. Ведь если мучить мозг в попытках зафиксировать момент, то когда этим самым моментом наслаждаться? Каждый из нас должен взять на себя ответственность за собственное счастье и покой. Требуется много времени, чтобы понять, насколько мы действительно несчастны, и ещё больше времени, чтоб осознать, что так быть не должно. Юноша пошарил по карманам, достал мятую пачку, выбрал сигарету, не глядя. Вытянул её движением, становившимся привычкой, но вместо любимой зажигалки с червивым тузом вытянул мелкое золотое перо — словно знал, что оно запуталось в мехе куртки и только и ждало, когда его заметят. Юноша коснулся кончиком табака, и огонёк тут же вспыхнул. Без щелчка, без фокуса, просто бумага стала стремительно сворачиваться и чернеть, снова навевая дым. Дима поднёс сигарету к губам и втянул, не подумав — слишком резко, слишком глубоко. — Кха!.. Тьфу, блин… — Он тут же закашлялся, согнувшись вперёд. Дым вырвался изо рта и лёг тяжёлой волной между ними, забив пространство кисло-сладким табаком. Элис, не удержавшись, хмыкнула. — Вот теперь всё понятно. Курильщик из тебя как из шурупа чайная ложка — не умеют так курить те, кто курил. Дима, покашливая, с усилием выдохнул остатки вбок. — Проклятая наука… — Он скосил глаза в сторону. — Я слишком стар для этого. — Ты слишком горд для этого. — Как знать, Колючка, как знать… Юноша снова затянулся — на этот раз осторожнее, короче, и теперь сигарета тлела ровно, с мягким потрескиванием, а морозный воздух разбавился мелким клубком дыма. Он чуть поморщился, сглатывая ощущение жжения в трахее. Глядя на это, Элис невольно улыбнулась. Тогда приятель мотнул подбородком в сторону пачки: — М? Она взяла. Медленно, как будто взвешивая на ладони что-то большее, чем бумагу с табаком, покрутила её между пальцами, прежде чем зажать в зубах. Дима вновь затянулся, уже осторожнее, и в это время Элис подалась чуть ближе — ровно настолько, чтобы наклониться к его сигарете и зажечь свою от его. Их лица на секунду оказались в одном дыхании, в одной полосе света. Юноша не ждал этого, но и не отпрянул — просто… Замер. Механик не смотрела на него — только на огонь, но кареглазый чувствовал тепло её дыхания, видел, как вспыхивает тонкая линия золы, как рука, стальная и крепкая, на мгновение коснулась его пальцев. Он покраснел. Совсем чуть-чуть, так, что это, вероятно, не заметил бы никто. Закружилась голова. Эта девушка… — Хм… Запах, — вдруг сказала белоглазая, сделав первую затяжку. Она помедлила, прищурившись, словно ловя что-то в воздухе. — Какой знакомый… Дима повернулся к ней чуть внимательнее. — Когда-то курила? — Спросил он негромко. Элис, не глядя на него, снова вдохнула, прикрыв глаз, и выдохнула в сторону. — …Было дело. Курила как прачка. С утра, на голодный желудок, прямо с балкона и окна. Классика. Дима тихо хмыкнул, услышав её признание. — Классика, говоришь… А я вот, кажется, до сих пор держу её как перо. Или хуже. Хотя в универе вроде пытался, — он чуть повернул сигарету между пальцами, и правда — как будто держал её не рукой, а клешнями. — Если бы ты был одним из моих дронов, — лениво протянула инженер, — я бы уже перепрошила тебе мозги. Приятель рассмеялся: — Ну, если бы у тебя были дроны и ты их не разбирала на запчасти, у них была бы встроенная инструкция. А у меня только ты. — Что ж… Будем считать, ты в надёжных руках. Научим, — отозвалась она, качнув плечом и щёлкнув протезом. Дым обвил её волосы и плавно утёк вверх, растворяясь в темноте, где тихо шуршали кроны сосен. Мир на мгновение застыл в одном равновесии: ни слишком близко, ни слишком далеко. Тонкая тишина между ними — как кромка воды. Далеко, за холмами, скрипнула ветряная турбина и тут же затихла. Элис нахмурилась, прислушиваясь, но звук больше не повторился. — Ладно… — Выдохнула она, как будто собираясь с мыслями. — Нам бы не остаться тут до утра. А то примёрзнем, как две статуи. Я, конечно, люблю драматизм, но без обморожения, если можно. Дима хмыкнул уголком губ, туша сигарету о влажные перила. — Принято. Выдвигаемся в тыловые помещения. Спальня почти готова, всё по регламенту: спальные мешки взбиты, плед выдан, клопов не обнаружено. — Очаровательно, — фыркнула гид, чуть заметно усмехаясь. — А подушку сам тестировал? Или из числа экспериментальных образцов? — Ручная сборка, — важно кивнул кареглазый, — никаких промышленных дронов: только моё участие. И немного одеяла. Крошки смахнуты, обезбол приготовлен, дрова закинуты. Правда, чая не будет… — Без него я как-нибудь переживу, — тихо хмыкнула девушка, поворачиваясь к двери и потушив сигарету о щёку. — Но если ты и правда застелил, то, пожалуй, только что попал в мой очень короткий список героев вечера. — Честь служить, — отсалютовал игрок. — М-м… Если ещё и дверь передо мной откроешь, я точно начну подозревать, что ты подменён. — Не раскрывай меня. — Поздно. — Механик шагнула мимо, краем плеча чуть коснувшись руки и щёлкнув по носу. — Я всё давно поняла. Но решено: пока у меня есть место, где можно растянуться, я буду делать вид, что ты настоящий Оскар. Потянуло сквозняком, запахом дерева, золы и чего-то пряного, еле уловимого — может, коры, может, высохших трав в щелях. Внутри сторожки было темно и чуть душно, как в давно заброшенном чулане, который вдруг снова вспомнил о себе. Маленькое окошко, вбитое намертво у левой стенки, едва отражало дрожащий рыжий свет. На бревенчатых стенах видны следы времени: потёки, трещины, паутина в углу. Под окном стояла деревянная кровать — её матрас, хоть и толстый, явно давно не переворачивали: края подмялись, а пружины скрипели даже от одного взгляда. Справа в стене уютно притулился камин с решёткой, и на фоне всей этой обстановки казался почти сказочным: очагом, вокруг которого собираются в долгие холодные ночи. На полу раскинулся выцветший ковёр, вспухший от пыли и времени — каждый шаг по нему поднимал тонкое облако, пахнущее старыми домами и забытыми книгами, напротив двери высился тяжёлый шкаф — такой, в которых хранят охотничьи куртки, верёвки и нелепые секреты. На крючке поблёскивал забытый кем-то топорик, а чуть правее — тёмная дверь в кладовку, откуда тянуло древесиной, железом и холодом. Там в беспорядке валялись дрова, точильные камни и какая-то ржавая пила. Но несмотря на всё это: на пыль, сырость, кривизну досок и гул ветра за стенами — сторожка казалась живой, будто внутри, под этими стенами, время замирало. И именно этим — своей тишиной и скупой теплотой — она укутывала чужих, потерянных, приютившихся в ней на одну ночь. Дверь скрипнула, щёлкнул замок, и вскоре увесистая задвижка легла поперёк входа, а под неё втиснулся ближайший деревянный ящик, чтобы тот плотно прижался к порогу. Всё на случай, если кто-то постучит слишком громко. Или вовсе не станет стучать. За окном в чернильной темноте качались ветви — чьи-то длинные, обугленные пальцы, но и их силуэт еле виден — раз, — и раму накрыла плотная ткань. Ветер взвыл. Что-то хлестнуло по крыше, как кнут, и звук гулко отозвался в балках. Но внутри было тепло — настолько, что первое движение воздуха по коже после лесного мороза вызвало почти головокружение и мягкую сонливость. Мышцы сдались. Пальцы дрожали от отсроченного напряжения. И только сейчас Дима понял, насколько истощён: не голодом, не усталостью, а именно изнутри: будто всё, что у него было, он оставил в тех последних словах, в дыме, в свете от костра. Куртка исчезла небрежным броском во тьме приоткрытой дверцы шкафа, а сам её хозяин опустился на кровать почти не целясь — плечом назад, словно провалился. Скрип пружин прозвучал почти предательски, но он не обратил внимания. Плевать. Пусть скрипит. Спина отозвалась приятной, растекающейся болью, как будто кто-то долго, очень долго сжимал мышцы руками, и теперь отпускал — медленно, по миллиметру. Грязные ботинки с глухим стуком оказались под кроватью, и Дима уткнулся лбом в мягкий валик, глубоко вздохнув. От подушки несло чем-то древним: застоявшейся в волокнах пылью, дымом и чем-то ещё… Таким знакомым и призрачным, напоминающим летние деньки на старой даче. Щёки кареглазого горели, но не от жара. На секунду он просто закрыл глаза. Чувствовал, как спину и плечи стягивают бинты — не больно, но упорно. Кожа под ними зудела, запястья гудели: от потёртостей, от костяшек, что стёрлись об камни. Под рёбрами поселилась глухая, вибрирующая тяжесть, как будто там кто-то стучал изнутри, ритмично, но без слов. Странник даже не был уверен, сердце это или бред. И всё это — в душном, неподвижном воздухе, который будто не двигался вообще. Ни сквозняка, ни струй. Словно юноша дышал сквозь занавеску, натянутую поперёк комнаты. Грудь еле-еле поднималась, и с каждым вдохом мир становился всё тише. Всё гуще. Всё дальше… Он уже почти провалился в объятия тихого, уставшего сна, утопая в слишком мягком матрасе, совсем позабыв про одеяло, что несправедливо ютилось в углу у самых ног. Но тогда раздался хруст бумаги и лёгкое потрескивание: не оглушительный и не рвущий перепонки, но достаточно чёткий, чтобы согнать дремоту. Где-то рядом, за пределами сна, огонь отозвался вспышкой. Юноша открыл глаза и чуть повернул голову, не поднимая щеки с подушки, щурясь сквозь растрёпанные пряди. Элис сидела на спальном мешке напротив камина: молча, будто её и не было в комнате, и если бы не беспощадно брошенный в пасть пламени лист, то Дима бы и забыл, что здесь не один. Девушка чуть сгорбилась, по привычке усевшись по-турецки, и на скрещенных голенях лежал её родной блокнот. Уголки страниц чуть подсвечивались, в руках виднелся погрызенный карандаш с почти изжившей себя резинкой. Свет пробегал по спине белоглазой, очерчивал контуры свитера и замотанных пальцев, лениво скользил по полу и застывал в стиснутом пространстве между ними. Она не замечала ни огня, ни взгляда — только чертила. Линия за линией. Ровно, как по инерции, тихо-тихо что-то бормоча себе под нос и будто ругаясь на что-то. Чирк, чирк, чирк — тепло шуршал крепкий грифель. Дима медлил, не решаясь сказать что-то вслух: снова наблюдал, с лёгкой ленью и любопытством. Плечи Дока напряжены, как у человека, который борется с собой — не за рисунок, а за право продолжать, не провалиться, не остаться один на один с пустотой. Что-то в этой её неподвижности было слишком знакомым. Слишком одиноким. Интересно, что она вообще с такой злостью бросила в огонь? Неудавшийся чертёж? Испорченную карту? Первую попытку записать весь сегодняшний вечер? — Ты же… Вроде собиралась спать? Рука Элис дёрнулась: совсем немного, как если бы её окликнули во сне. — Ага… Говорила. Просто легче засыпать, когда голова занята. Так есть хоть какой-то маленький шанс, что отключишься из-за измотанного мозга. — Ты… Всегда так делаешь? — Угу. Ты знаешь, какие у меня отношения со сном, — всё ещё не оборачиваясь, девушка покрутила руку с зажатым между пальцами карандашом, сделав неоднозначный жест. — Всё же это куда лучше, чем просто лежать, пялиться в потолок, сложив руки на груди, и надеяться поймать сон за призрачный хвост. — Хм, — Дима слабо улыбнулся, приподнявшись на локтях. — Звучит как тренировка терпения. Или пытка. — Скорее последнее. — Элис чуть наклонила голову, продолжая водить карандашом по странице. — Только ты сам себе надзиратель, и сам себе узник. Они оба на секунду замолчали. Огонь потрескивал чуть громче, будто комната слушала вместе с ними. — Я… — Дима почесал затылок. — Я, наверное, никогда не думал об этом. Мне практически не доставляло труда засыпать. Закрыл глаза — и всё. Уехал, — юноша сделал широкий жест рукой, рисуя призрачный горизонт перед собой. — Вот именно. — Механик фыркнула, закатив глаза и вновь вернувшись к рисункам. — Ты везунчик. У тебя нет этой вечной канители: поворочаться, отвернуться, потом снова перевернуться… Потом начинается кино в голове, потом — философия, дальше подушка с матрасом нагреются так, что становится тошно. Ещё внезапно постучит по вискам мигрень, а там глядишь — и уже утро. Напарник кивнул — с пониманием, но и с какой-то неловкой виной. — Бывает, — тихо сказал он, лёгши на спину и глянув на потолок, — что я просыпаюсь и даже не понимаю, как заснул. Как будто кто-то вырубил или переключил рубильник. Раз — и меня нет. И вообще… Это пугает. — Мне бы так. А то вечно или валишься без сил и видишь в полудрёме какой-то бред или валяешься, слушая, как у тебя в голове шумит двигатель. Она замолчала. Дима тоже. Он смотрел на гида, на свет, скользящий по полу, на линии, что она чертила наугад — и почему-то чувствовал, будто эти каракули не просто про ночь. Он опёрся спиной о стену, медленно вытянул ноги вперёд, снова уставился в потолок — но теперь не из усталости, а чтобы не мешать тишине. Она казалась правильной. — А что ты рисуешь? — Негромко задал вопрос русоволосый спустя пару минут. — Или просто рука движется? — Да… Что угодно. Что всплывает. Образы, детали, шестерёнки всякие. Утиль для ума. Иногда… Иногда кажется, что я будто выцарапываю эти штуки изнутри. Чтобы стало полегче. Ну знаешь, как советуют рисовать спонтанные линии, а потом подкрашивать их пересечения для какой-то терапии. — И помогает? — Немного. Элис снова провела линию — на этот раз кривую, уходящую в край страницы. Пальцы сжали карандаш чуть крепче, будто механик на миг задумалась. Дима украдкой наблюдал за ней: на то, как немного дрожит тень от плеча, как отбрасывает на чёлку отблеск огня. В этой позе, в полутьме, она напоминала кому-то рассказанную историю. Ту, в которую верят, даже если она звучит слишком уставшей, чтобы быть правдой. — Ты… Давно так? Ну, вообще. — Сколько себя помню, — не оборачиваясь, ответила напарница. — Знаешь, как это бывает? Все говорят: «ты просто плохо засыпаешь, тебе б отдыхать и следить за режимом»! А ты будто бы… Всё время уставший. — Хм… Есть у меня одна идейка на такой счёт. — М? — Хочешь, покажу один трюк? — Вдруг спросил парень, слишком обыденно, чтобы это прозвучало как нечто серьёзное. Элис чуть повернула голову. Взгляд прищуренный, в голосе лёгкое подозрение: — Если ты сейчас скажешь «закрывай глаза», я в тебя что-нибудь кину. — Ой, да ладно, — Оскар закатил глаза. — Это не заклинание сна, а просто альтернатива. Лично мне она всегда помогало. Может, поможет и тебе? — Ты же не хочешь петь колыбельную, да? — Ну, разве что шёпотом. И уж не колыбельную, а какой-нибудь «Hidden In The Sand». Только певец из меня как из тебя алкоголик. Юноша подтянул ноги, сел с края кровати, наблюдая за партнёром с лёгкой, ленивой полуулыбкой. Взгляд у него стал мягким, почти детским — как у человека, который хочет поделиться чем-то своим. — Просто… Иди сюда. Без фокусов, клянусь. Элис молчала: лишь повела плечами — не отказываясь, не соглашаясь. На лице будто смешались сомнение и гордость. Она склонила голову на бок, глядя на него из-под тёмной чёлки. Несколько секунд — как в раздумье, будто мысленно сличая этот момент с десятками других. И всё-таки механик ответила: просто, не вставая, легонько похлопала рядом по мешку — раз, два — и вернулась взглядом к огню, будто ничего не произошло — как в её стиле и полагается. Дима послушно встал и медленно подошёл — с тихим шорохом старого ковра под ногами. Чуть помедлил у края, словно спрашивая разрешения, но белоглазая не отвернулась. Только отдала чуть больше места, сдвинувшись к самому краю, при этом избегая взгляда партнёра. Чего это с ней? Приятель присел сбоку. — Эй… Я ведь… Всё ещё могу обнять тебя? — Разрешение бессрочное, вроде как, — пробурчала проводник. — Пользуйся. И едва слышно добавила, отвернув голову прочь: — …Только не души, а то растёкся тут, как меланхоличный кот. — Хех, это я-то меланхоличный? — Ага. Ты. Самая большая ложка обнимашек на квадратный ме-етр! — голос Элис подскочил ближе к концу, потому что Оскар, не дослушав её и до середины, мягко, почти автоматически обвил её плечи. Сделал он это как-то по-домашнему, без нажима, но плотно и уверенно, словно возвращал одеяло, которое вот-вот сползёт. — Попалась, — хихикнул напарник и притянул её так, чтобы ноги могли удобно переплестись. — Видишь? Ничего страшного. — А-ага… Разве что меня схватило пернатое недоразумение, — буркнула механик, пытаясь устроиться удобнее. Она ворочалась, будто не знала, куда деть руки, но через пару секунд подбородок юноши лёг ей на макушку, а руки сомкнулись в плотный круг. Тело девушки уже протестовало: плечи напряглись, спина вздрогнула, но бунт был всё же подавлен. Она не отстранилась. Не вскочила, не фыркнула, не пошутила — даже не попыталась. Только выдохнула глубже, позволяя уронить голову ему на грудь — неуверенно, как пробу, шаг на хрупкий лёд. — Ты же знаешь, что я это не люблю, — голос не был сердитым — совсем-совсем сиплым. — Знаю, но сейчас это нужно нам обоим. Дай минуту — и станет легче. Вот увидишь. — Пари? — Предложила она спустя паузу. Парень ухмыльнулся: — Пари. — И кто что получит взамен? — Если это поможет, — он небрежно потрепал тёмное гнездо, — то ты останешься со мной. Уж дрыхнуть на полу, так вместе. А ты… Она не договорила за него. И не требовала продолжения. Просто чуть сильнее прижалась, позволив себе не сопротивляться. А напарник, не сдержав улыбки, продолжал держать — как держат чашку с горячим чаем: просто чтобы он остался тёплым как можно дольше. — Ясно всё с тобой, хе-хе… — Угу… Очень смешно… — Угу-угу, — снова передразнивает кареглазый. — Кажется, кто-то тоже начинает обрастать птичьими повадками. Несколько мгновений спустя, будто что-то внутри окончательно разрешило — себе, ей, моменту — юноша позволил ладони скользнуть вверх, по плечу, к затылку, где тонкие мускулы под кожей напряглись, будто проволока в старом механизме. Он замер, прежде чем коснуться, выжидая, не вздрогнет ли хакер, но Элис не шелохнулась. Тогда он продолжил. Пальцы осторожно расправили выбившиеся пряди, стянув ленту бинта вместо резинки, прошлись по ним, как по траве. Мягко, без задачи, без попытки что-то сделать. Просто быть рядом, пока всё остальное — шум, жара, огонь, дни — рассыпается по сторонам. Волосы Дока были чуть влажными от прошлой прогулки, но уже тёплыми от дыхания огня. Несколько прядей прилипли к щеке, и странник аккуратно заправил их за ухо. Ладонь осталась у виска — не сразу ушла, очерчивая круг по грубой коже, словно такой возможности — вот так смотреть, — больше не будет. Ведь Док тот ещё зверёк: никогда так просто не дастся. Оскар смотрел на её волосы, гладил их, запоминая текстуру, податливость, запах пепла и электричества. Он ощущал, как кончики прядей щекочут запястье, незаметно накручиваются на него, будто просят: не переставай. Спутанные и всё же мягкие, будто их сушило солнце, а не огонь. Механик не говорила ни слова. Не отстранялась, но и не отвечала. Она просто… Медленно оттаивала. Тело её то и дело чуть вздрагивало от микродвижений — как у человека, у которого нет привычки к прикосновениям, но который всё-таки пытается их выносить. Или — выносить в буквальном смысле: вынести, донести до конца. Дима не знал, что прямо сейчас творится у девушки в голове: может, бегущей строкой она мысленно прогоняет все маты и проклятия, какие только знает, может, считает овец или опять прикидывает какие-то цифры, может, она вообще не думала ни о чём! А может, действительно пыталась расслабиться. И вот опять Дима ловит себя на мысли, что завис между двумя абсолютно полярными вещами: желанием утолить свой интерес и страхом перед неизвестным. Ведь он действительно хочет, чтобы проводнику стало хоть чуточку легче. Быть не рядовым раздражителем, что и резкие звуки и слетевшие с катушек машины, а помощью. Понимать, что она в порядке… — Тише ты, тише, — вдруг бормочет механик, чуть приподняв затяжелевшую голову и вырывая из раздумий. — Твоё сердце сейчас кульбит сделает. Расслабься. Не буду я тебя бить за эту выходку… Взгляды напарников пересекаются — и что-то в этом затуманенном, чуть рассеянном взгляде подруги кольнуло, точно лёгкий стук по хрусталю. Он на выдохе улыбнулся, едва касаясь тёмной щеки. — А что, было желание? Но на удивление, девушка примкнула к ладони сама. — М-м… Было. Не люблю, когда что-то не контролирую… Но… Просто хватит… Хватит шугаться, будто я какая-то нечисть, — Кейдж отвела взгляд прочь, и лишь спустя долгие мгновения Дима расслышал в словах девушки нотки обиды. Глухой и угрюмой, что по-доброму смешила от своей простоты, лишь удваивая улыбку на лице. — Хех… Хорошо. Постараюсь спокойнее, — наконец соглашается он. — Просто… Это важно для меня. Знать, что тебе лучше. — Знаю, — медленно кивает белоглазая, водя кончиками пальцев по хребту — мелкая дрожь. — Мне это… Тоже важно. То, что ты… Здесь. В порядке. — Её ладони осторожно погладили спину русоволосого, чуть задержавшись на лопатках. — И буду. У нас ещё целая ночь! — Да… Целая ночь… — Отстранённо отзывается Кейдж. Кажется, она хотела сказать что-то ещё, уже набрав побольше воздуха в груди, но вместо этого шумно выдохнула, прижимаясь к напарнику ближе. Ещё немного. Совсем чуть-чуть… — У меня так давно этого не было… — Спустя долгие минуты шепчет она. Дима не усмехается — лишь продолжает улыбаться, поглаживая тяжёлую голову и островатые плечи. Итоги пари уже были предопределены. Впрочем, он сам лишь недавно осознал, что за последние несколько лет страсть как изголодался по прикосновениям. Чтобы кто-то тоже его обнимал, трепал по голове, ложил ладонь на плечо и сцеплял пальцы. И понял он это здесь, в игре. Когда осознал, что ждёт именно её касаний. Пальцы двигались медленно, как будто подстраиваясь под дыхание, ловя паузы и провалы. Озз чувствовал, как с каждым циклом подруга чуть расслабляется. Это было почти магическим: будто Потерянный гладил не волосы, а саму усталость. Убирал её по прядям, распутывал из тревожного клубка в ровные линии. Её голова лежала неровно, неудобно, но инженер не двигалась — словно боялась, что любое шевеление разрушит этот тонкий, дрожащий покой. А может, её просто всё устраивало: в конце концов, в отличие от того же Теряева, она практически не меняет позы сна… Не считая метаний во время кошмаров. Вдруг механик едва заметно вздрагивает. Нельзя ничего разрушить, но Дима всё-таки делает это, случайно, не намеренно: не просто приглаживает, а пропускает пряди сквозь пальцы. Грубо говоря, нельзя сказать, что Кейдж этого не просила. Ведь так? Она замирает и спрашивает спустя секунду: — Что ты только что сделал? — Я… Тебе не нравится? Она молчит ровно столько, что Диме кажется, будто прошла целая вечность, и механик сейчас встанет и уйдёт. Но потом Кейдж говорит: — Нет. Всё в порядке. Продолжай. И снова устраивается у него на груди. Прямо как кошка. Юноша вновь осторожно дотрагивается до её волос, и теперь это даже удобнее — ну, насколько может быть удобно в его положении. Стук в груди Элисон размеренный. В отличие от него: сердце скачет, как бешеное, мысли путаются, а чернильные локоны просто растекаются, заполняя собой всё вокруг — в этот момент весь мир кареглазого сосредоточен здесь. На этой голове. Игрок старался ничего не думать. Просто гладить. Просто быть здесь. Но всё равно в голове всплывали её ладони: в мазуте, в царапинах, в обломках микросхем. Слишком сильные, чтобы просить помощи. Слишком усталые, чтобы от неё отказываться. И Потерянный подумал, что, быть может, Док ни разу и не чувствовала, каково это — когда тебя кто-то держит. Не ради выгоды. Не ради утешения. Просто… Потому что может. Возможно, он вообще единственный, кому она позволяла так делать. А сама Элисон действительно похожа на котёнка. Хотя даже не котёнка, а дворовую кошку. Очень сердитую кошку, которая готова сбежать в любой момент от малейшего неловкого движения, но именно таких и хочется приласкать. Поначалу Оскар даже не воспринимает это всё всерьёз: ну, ничего страшного, правда ведь, этих пушистых бестий можно гладить без оглядки на окружающих. И он не особо обращает внимания на то, как она доверчиво прижимается к нему в такие минуты, и уж тем более не замечает, как механик задерживает дыхание, когда он задерживает руку на её голове. Бесконечное одиночное путешествие по трассам Штатов, падение на Изнанку, раны, полученные от Айконов и Креста, странствия по заброшенным, разрушенным и нелогичным руинам, кровавые миссии, что взваливались на одинокие плечи… Кажется, совсем неудивительно, что ей так нужно что-то… Простое. Пусть даже глупое и детское, и всё же безобидное. То, чему можно было бы довериться, не испытывая при этом страх. Когда Дима позволил руке опуститься ниже — к лопатке, к середине спины — подруга вздрогнула снова: мельком, но не отстранилась. Напротив: плечи чуть осели, будто позвоночник поддался, позволив себе сгиб, а на сонное лицо легла тень улыбки. — Скажи, если перебор. — Просто… Чуть странно. — Не привыкла, что кто-то здесь, а не там? — …Да, — с задержкой отвечает темноволосая. — Именно… Юноша провёл ладонью к пояснице, будто приглаживал складки на пледе. Туда-обратно. Без давления. — Ты же… Не уснёшь, пока не изведёшь себя до конца? — Уже надоело? — Я всего лишь… Нет, стой, — слова сорвались, и только Элис подалась назад, Дима мгновенно, почти инстинктивно притянул её обратно. — Мне не надоело. Даже близко. И вряд ли надоест. Механик вздрогнула. — Ну так что? — Он чуть склоняется, будто проверяя, слышит ли она его вообще. — На вопрос ответишь? — Тс-с… Да катись ты… Лишь пальцы чуть сжались на свитере — неуверенно, как касание в полутьме. Жест в сторону ответа? Просто рефлекс? Приятель лишь улыбнулся, покачав головой: снова никаких внятных слов… Он обвёл кончиками пальцев изгиб её плеча. Подумал, что этот вечер стопроцентно отпечатался в голове — ведь он снова увидел Элис такой… Такой. Как будто то, что она всегда держала за щитом — едкость, иронию, холодок — вдруг выпустило из себя хрупкую, уставшую часть. И потому он не спешил. Просто держал и просто гладил. Пока она позволяла. Пока эта хрусткая, почти невесомая тишина держится на прищепках. Время текло неторопливо, словно река в летний зной, обтекая все острые углы. Дима ощущал это каждой клеточкой, точно все органы чувств разом обострились: исходящее от Эл тепло, приятную тяжесть, тишину, которая не сжимала тисками, а окутывала, подобно мягкому пледу. Он был на седьмом небе от счастья и в то же время словно опьянён — дурманило всё: её близость, треск брёвен, редкие смешки, слетающие с уст, запах пороха, въевшийся в свитер, и собственное сердце, которое никак не хотело сбавлять темп. Элис давно прикрыла свинцовые веки и уже не подскакивала от шершавых рук, но мысленно пыталась угадать, где они окажутся сейчас. Её будоражили эти тёплые движения: пальцы, заправляющие пряди, жар ладони, на миг задержавшейся у виска, неловкая щекотка щетины на макушке, случайное касание о металл, от которого кожа словно отзывалась эхом. Тепло. Тепло. Тепло. Тепло… Даже запах пепла и листвы в его волосах, лёгкая дрожь дыхания, редкие тихие слова — всё это сбивало её с привычного ритма, будто каждое новое ощущение пробивало тонкую броню, которую механик выстраивала вокруг себя. Ни игрок, ни Потерянная не могли сказать, сколько они провели времени вот так, в объятьях, пока проводник отпускала всю скопившуюся за день усталость и боль. По ощущениям прошли сущие минуты, — максимум двадцать! — но вот на деле… Когда-то слабо присыпающий снег, точно занесённая солонка над тарелкой с дымящей едой, теперь рвал и метал, разразившись настоящим бураном: ветер свистел за окном, раскачивал великие и крепкие пихты, а небосвод окончательно почернел, затянувшись тучами. Камин всё ещё ласково горел, похрустывая дровами, но постепенно угасал. Слишком долго, уже совсем за рамками приличия и обычных касаний… Однако, сколько бы Оскар ни держал гида в своих объятиях, рано или поздно приходилось признать, что усталость одолевала его: подкрадывалась незаметно, словно зыбкое покрывало, и нависала огромной тенью, готовая в любую минуту обрушиться на юношу с головой. — Ложись, — пробормотала вдруг Элис, не открывая глаз, утыкаясь в изгиб тёплой шеи. — У тебя спина не железная. Парень коснулся её волос лёгкой улыбкой и, не ослабляя хватки, бережно сместился, позволяя телу опуститься на бок. Элис не выразила ни малейшего протеста. Напротив, подалась следом, чуть повернувшись, и улеглась рядом, близко, но без навязчивости. Их колени почти соприкасались, дыхание слилось, как предвестник умиротворения. Всё вокруг затихло. Дима прижимался подбородком к тёмной макушке, ощущая, как тонкие волосы щекочут кожу, а Док, не меняя положения, то ли поддавалась его прикосновениям, то ли просто позволяла быть рядом, не нарушая хрупкого равновесия. Медленно, шаг за шагом, сон начинал окутывать, стирая границы между реальностью и грёзами. Дыхание почти что растворилось в треске брёвен. Грудные клетки поднимались вровень, синхронно: один вдох — один выдох. Другой. Третий. Дима почти не слышал этих звуков, только чувствовал их: щекой, кожей, под рёбрами. Пальцы всё ещё лежали у Элис на плече, чуть согнутые, как если бы обнимали во сне подушку. Сон накатывал не по-детски, зашивал веки изнутри, мысли путались, как спутанные провода, а подступающий мрак больше не пугал — скорее обволакивал. Он уже не помнил, в какой момент точно закрыл глаза. Не то чтобы намеренно — просто позволил себе. Ненадолго. Просто немного отдохнуть, побыть в этом тёплом между. Где-то на границе забытья юноша вдруг вздохнул — не громко, скорее глубоко, чуть сбив ритм. Затем осторожно, почти вслепую, он потянулся свободной рукой за краем пледа, что скомкался у подушки. И этого оказалось достаточно, чтобы нарушить тонкую равномерность. Элис вздрогнула. Не от испуга — скорее, как человек, который резко что-то потерял. Пальцы её шевельнулись, ища точку опоры, и через пару секунд девушка приоткрыла веки — в ползрачка, без фокуса, зыркнув в пустоту перед собой, где всё ещё плясали тени огня. Сначала она просто лежала. Наблюдала. Прислушивалась к окружению. Пыталась уловить, как ровно и спокойно дышит рядом другой человек. А потом, убедившись, что ничего не угрожает, позволила себе повернуть голову чуть дальше, на каких-то пару градусов. Будто просто сменила позу. Будто в полусне. Но нет — она смотрела. Вглядывалась. И интерес невольно завис не на окне, не на тенях огня, а на нём. Свет камина играл на лице Озза мягкими бликами, подсвечивая изгибы и детали: знакомые, родные, отчасти даже заученные… Но не до конца. Элис выдохнула носом, едва заметно. Надо будет потом зарисовать. Она и правда зачастила с этим: запоминала подбородки, линии скул, архитектуру тел, нащупывая какие-то пропорции, что считала верными. И сейчас, пока напарник спал, можно было пополнить этот внутренний архив. Вот — родинка на шее, вот — тонкая линия вдоль скулы и те два шрама на щеке: один — длинный, чуть кривоватый, словно разорванный след лезвия; второй — параллельно, чуть ниже, более мелкий и прямой; третий, почти невидимый — тонкий белёсый след над одной из бровей, заметный только при определённом освещении. Кто-то другой мог бы сказать, что это портит лицо. Элис же… Просто запоминала. У этих шрамов была своя топография, собственная карта, и она впечатывала её в память. Потом — глаза. То, что у неё получалось хуже всего, наравне с руками. Пусть и прикрытые, с дрожащими ресницами, даже так они оставались выразительными, будто излучали остаточное свечение: золотистое, тёплое, сказочное. Иногда инженеру казалось, что она смотрит на костёр, на угольки, заключённые внутри взгляда. И, наконец… Рот. Касание взгляда почти неуловимо, но и его она не смогла обойти. Едва приоткрытые губы, выдохи, которые щекочут собственную щёку… Всё это тоже запоминалось. Почему-то. Просто так. Механик даже мысленно успокаивала себя: мол, ничего странного, это просто наблюдение, просто референс, просто привычка. Просто… И всё-таки, в какой-то момент она осеклась. Внутри кольнуло что-то неловкое. Как будто девушка случайно переступила ту самую черту между «смотреть» и «вглядываться», между рефлексией и… Чем-то лишним. Кейдж резко отвела взгляд, будто внутренне обрывая импульс. Словно слишком близко подошла. Поймала себя. Её пальцы осторожно коснулись руки, сжимающей плечо, — не отталкивая, не отстраняя, а будто проверяя: правда ли друг всё ещё рядом. Дима не шелохнулся. Только дыхание чуть сбилось — будто бы русоволосый чувствовал: она проснулась. Пусть даже так. Инженеру всё равно не стоит надолго оставаться. Кто-то из них точно успеет другому навредить — временем проверено: даже во сне странники умудрялись бодаться локтями, отвоёвывать плед, пинаться пятками и ворчать сквозь дрёму, будто продолжая бесконечный спор, начатый ещё наяву. Вечер и правда выдался удачным: было весело. Было тепло. Но хорошего всегда должно быть по чуть-чуть, разве не так? Кровать полностью свободна — и лучше сейчас механику перебраться туда. — Эй. Мне нужно… Она не успела договорить. Юноша не отозвался. Не пошевелился. Даже дыхание будто не изменилось: такое же тёплое, медленное, убаюкивающее. Может быть, он уже спал, а может, просто притворялся, в любом случае, ответа не последовало. Элис помолчала ещё пару секунд. Затем с неохотой потянулась вперёд, пробуя аккуратно, без рывков, выскользнуть из объятий. Миллиметр за миллиметром, словно выбираясь из капкана, не желая спровоцировать защёлку. Но стоило ей податься чуть дальше, как рука, оказавшаяся у неё на талии, сдвинулась и снова притянула её, крепче, как прижимают ко сну подушку, что вот-вот выпадет. Без возможности договориться. Механик застывает. Не сопротивляется, но и не сдаётся сразу. Губы сжимаются в тонкую линию, а в уголке глаза появляется тот самый напряжённый, острый смешок — больше похожий на скепсис. — Притворяешься, да? — Бормочет она в пространство, тихо, почти ласково, трепля русую макушку. — Или ты правда так быстро уснул? Никакой реакции. Даже не моргнул. И тогда Элис подаётся назад ещё раз — чуть сильнее. Но в этот самый миг что-то мягкое, почти невесомое, опускается ей на спину. Словно одеяло, но не тканевое. Словно рука, но не человеческая. Тепло, будто от огня, но без жжения. В нём — перо к перу, чуть шелестящее, чуть тянущее и странное, почти священное ощущение того, что это не баг, не эффект, не глюк. А что-то… Настоящее. Крыло. Оно не придавливает и не захлопывает, как капкан, не ограничивает свободу, а принимает её в себя. В этот кокон. В эту тишину. Как если бы весь мир на мгновение выдохнул и сказал: «Хватит. Останься. Здесь не нужно убегать». — М-м?.. — Не открывая глаз, Оскар неосознанно сжал руки в ответ на сопротивление и снова вдохнул, будто бы успокоился. Элис не двигается от удивления, затем от чего-то другого. Пальцы сжались, будто поймали тепло, которое давно хотели утащить в карман, но не смели. Внутри вспыхнуло что-то, похожее на страх, похожее на печаль, а может быть, просто тоску. Хакер медленно, почти не дыша, дотянулась до того, что ощутила за спиной. И под тканью, ощутимо, не воздух, не плед, а нечто иное: мягкое, тёплое, но с заметным весом. Край крыла, лёгший поперёк спины, не давил, но чувствовался как настоящий: перья щекотали шею, цеплялись за ворот свитера, чуть касались уха. От них пахло дымом, костром и чем-то несказанно близким, и всё тело, казалось, отозвалось на это прикосновение. Глухо. Теплом между рёбрами. Дрожью в пальцах. По спине пробежал ток — будто кто-то открыл дверцу в персональную зиму Кейдж и на секунду впустил туда весну. Ей захотелось обернуться — увидеть, потрогать, убедиться! Но она лишь сильнее вжалась в плед, будто пряча это странное прикосновение от мира. От себя. От него. — Да чтоб тебя, Дима… — Прошептала она еле слышно. В голосе сквозило лёгкое раздражение, как будто она выругалась не на него, а на саму себя — за то, что позволила телу расслабиться и попасть в клетку. В ответ Дима что-то промычал: его брови нахмурились, губы чуть дёрнулись и в целом теперь приятель походил на взлохмаченного воробья. — Да не ухожу я, — устало добавила Элис. — Остаюсь… Она чуть пошевелилась, устраиваясь удобнее: неловко ткнулась в угол чужой шеи, руками обхватила предплечье. Его тепло, тяжесть ладони на боку, приглушённое дыхание где-то над макушкой — всё это успокаивало, словно кокон. Даже шум за окном теперь казался не столь назойливым. Даже гул в висках от недосыпа отступил. Инженер устроилась в этом странном объятии, как пушистый зверь в коробке, чуть тесной, чуть неловкой, но удивительно тёплой. И всё же… Тело напоминало о себе. Молчаливо. Настойчиво. Каждое действие в этой пусть приятной, но крохотной тюрьме приходилось выверять с особым вниманием и осторожностью, боясь случайно пнуть, зацепить железом за взъерошенные перья, сжать слишком сильно и оставить неприятный след. Ведь механик просто не поймёт, что сделала больно. Она это даже не почувствует… Её тело всегда было тяжёлым. Неподъёмным, увесистым, тащащим назад. Ноги всегда подгибались, утаскивая тушу вниз, а плечи и спина нещадно болели, словно хакер несла на себе по сорок килограмм железа, а вдобавок к этому огромный пресс сплющивал её сверху, пока механик упиралась в него, пытаясь сопротивляться. Иногда ей казалось, что она вовсе скованна в собственной же оболочке: такой неповоротливой и медлительной белоглазая казалась самой себе. Она всё чаще начинала обращать внимание на вес протезов. Всё чаще ловила себя на том, что мышцы словно в шаге от того, чтобы лопнуть, а кости дрожат, готовые раскрошиться в пыль. Хакер прикладывала всё больше усилий к каждому новому шагу и всё чаще подмечала, что действует медленнее, дольше. Будто теряла собственную хватку. Но ведь мир не ждал, не замедлялся вместе с ней и продолжал взаимодействовать — но Потерянная не ощущала этого контакта. Её металл никогда не почувствует жара. Её железо никогда не ощутит, что вот-вот сломает кому-то рёбра, стоит лишь сжать в объятиях чуть крепче. И это пугало. Не на шутку. Инженер часто отмахивалась от этого. Говорила себе, что дело в усталости, в погоде, в количестве дел, но всё чаще и чаще, особенно в моменты покоя, накатывало ощущение, будто она живёт в броне, на которую не соглашалась. Что с каждым днём этой корки становилось больше, а её — меньше. Словно бы это чувство сжирало собой всё пространство, заполняло комнату дымом и гарью. Тяжело дышать, голова наливается свинцом, а глаза щиплет. Ей это не нравилось… Железные части отторгали и пугали, и странница терпеть их не могла. Каждый шрам с его грубой коркой, каждую железку, заменившую ей плоть. Как же это… Мерзко. — М-м… Док?.. Всё хорошо? — Чуть продрав глаза, Дима замечает усилившуюся хватку объятий, граничащую уже с болью. Но в ответ его лишь с задержкой треплют по голове. — Нормально. Просто… Всякие дурные мысли. Не бери в голову… Юноша кивнул и чуть придвинулся, поправляя крыло так, чтобы оно легло ровнее, плотнее, закрывало не только тело, но и мысли, о которых Элис не решилась говорить. — Глупая, — едва слышно пробормотал он. Не с упрёком — с теплом, тихим, как остывающий костёр. Элис не ответила: только хмыкнула, и этот короткий, ленивый звук прошёл по коже током. Дима чуть поёжился, укрываясь крыльями с головой, запирая этот тёплый кокон до самого конца ночи. Мир за окном всё ещё трещал по швам. Снег вился злобными спиралями, цеплялся за ветви, бился в рамы, не в силах пробраться внутрь. Ветер выл, как голодное животное, пробуя на прочность старую дверь. Всё это было рядом, где-то в пределах шага… Но не здесь. Пламя в камине догорело почти до углей, осело и теперь тлело, чуть подрагивая в ритме чьего-то сна. Воздух стал глухим, густым и гладким, как вода. Пропитанным дыханием, тёплым и монотонным. Мир стал меньше — сузился до запаха дыма, шелеста перьев и едва ощутимого движения воздуха между тел. Остальное исчезло. Тьма теперь была не врагом, а убежищем. Всё стало мягким: ткань под щекой, чужое плечо под ладонью, спутавшиеся волосы и перья. Даже собственное тело, железное, угловатое, больше не мешало и не резало плоть. Словно где-то в этих скомканных складках ночи и тепла нашлась точка, где не нужно было оправдываться. Не нужно было думать. Не нужно было считать минуты до нового рассвета. Может, оно и правда не продлится долго. Может, с первыми лучами утра придётся снова одеть изжившие себя ботинки, натянуть увесистую защиту, вспомнить, сколько шагов осталось до конца. Но сейчас — ещё нет. Сейчас можно было просто быть. Не думать, не существовать, не планировать. Быть. Зная, что это бытие не брошенное, а встреченное кем-то. Принятое. Ценящееся. И Элис осталась.

***

      Сначала была тишина. Густая, словно ватная, и в ней едва слышался глухой шорох за окнами: ветер возился в верхушках разлапистых сосен, встряхивал снег, сдувал его комьями с кровли и раскачивал занавешенное окно. Тонкая полоска холодного света — бледно-голубая, почти серебряная — медленно расползалась по полу, задевая край спальника, скомканный плед и стоптанную подушку. Рядом — пусто. Тепло ушло, и лишь запах — тот самый, от старой одежды, найденной в Большом Каньоне, от горького шампуня и ночного пепла — ещё витал в воздухе. Камин почти догорел: едва тлел край последнего полена, потрескивая при каждом шевелении воздуха. Нос был полон тёплых запахов: немного дыма, немного шерсти пледа, немного того самого — человеческого. Какой бывает только в комнатах, где кто-то недавно засыпал не один. Было прохладно — не холодно, но и не уютно: как в доме, где только-только перестали жить. Дима не открыл глаза сразу. Поначалу он просто лежал, в полусне, позволив телу заново ощутить вес одеяла и тяжесть головы на сгибе руки. Он чувствовал, как чуть-чуть покалывают пальцы, как приятно ломит поясницу, натянувшуюся за ночь, как между лопаток рассыпался ровный жар — не огонь, а скорее ощущение воспоминания о нём. Ему было тепло. Тело будто запомнило, как это — не мёрзнуть, какого это — делить сон с кем-то другим. Веки налипли. Голову тянуло обратно в сон: и в нём, совсем рядом, жила тень вчерашнего вечера. Она пахла древесным дымом и волосами Элис, звенела мягким смешком, вспоминалась касанием руки, что тихо гладит тебя по голове — не из жалости, а просто так. Потому что ты рядом. Потому что ты здесь. В теле всё ещё гуляли сонные остатки, будто бы остаточные волны после тихого, ласкового шторма. И странник бы и дальше лежал так, обняв подушку, но что-то шевельнулось у щеки. Чужое, лёгкое. Мягкое, но при этом колкое — как пушинка. Или… Перо. Юноша чихнул. Так резко, что золотая волна отлетела в сторону камина, угодив прямо в его разинутую пасть. — Проклятье… — Сипло выдохнул русоволосый, зажмурившись и проворчав себе под нос. Протерев глаза, он увидел десятки, нет, сотни золотистых перьев, рассыпавшихся по спальнику, полу, пледу и, кажется, даже по пепельнице. Одно прилипло к его виску, другое — торчало из рукава. Маленькое, тёплое перо с золотистыми краями, сияющей нитью в центре. Игрок фыркнул. Сел, провёл ладонью по лицу — пальцы хрустнули, — и огляделся. Хижина всё ещё была полна следов вчерашнего. Сумка Дока так и осталась покорно стоять у стены, в её «углу», плед скомкан у изножья, а в спальнике наискось осталась вмятина от её тела. Стало как-то странно пусто. Словно смолк последний аккорд симфонии. И всё же — было хорошо. Тело отзывалось на воспоминания, как после долгой дороги и мягкого привала. Голова ясная, руки не дрожат, в сердце ровно. Дима не чувствовал жжения за грудиной. Ни разу за ночь не просыпался от вздохов, паники, лязга металла, и, кажется, за всю его игровую жизнь это была самая спокойная и тихая ночь, которую он смог пережить. Вчерашний вечер был тёплым. Ему хотелось зарыться обратно под плед, остаться в этом медовом утре, никуда не идти, просто перевернуться на другой бок. Но… Элис ушла. А это означало, что утро началось. Пора двигаться дальше. Кареглазый встал. Потянулся. Плечи хрустнули, как старые створки шкафа. Собрал волосы в кулак, пригладил — они чуть электризовались от сухости. Ботинки и куртка оказались там же, где он их и бросил прошлым вечером: под кроватью и на самом дне скрипучего шкафа. Однако Дима не помнил, вешал ли он одежду на крючок и ставил ли обувь у самого изголовья постели. Впрочем, сейчас это было не так уж и важно — важно сейчас отыскать механика, которая опять успела куда-то незаметно улизнуть. Накидывая куртку на плечи, он поднял взгляд на окошко, с которого кто-то так же любезно убрал покрывало: снег сверкал сквозь толстенное стекло. Он был вовсе не ослепительным, не колол глаза белизной, как это часто бывает в полдень, а наоборот был мягкий, разбавленный утренней синевой, заполняя помещение тихим светом, будто кто-то разлил по полу молоко, смешав его с небом. Снаружи завывал ветер: не злобный, не вьюжный — тягучий, ленивый, словно бы мир только просыпался. Дима вышел, придерживая плечом дверь, всё же немного щурясь после выхода из полумрака. Снег шуршал под подошвой. Лес, ещё недавно казавшийся ржаво-серым и укутанным в туман, теперь почти полностью утопал в белом и оттенках серого: каждую ветку, каждый сучок укутало тонким, но густым покрывалом, а небо заволокла ещё более густая и непроходимая пелена. Поваленные деревья стали похожи на забытые в углу скатерти, пни — на праздничные кексы, даже бурые клочья земли скрылись под мягкой, зыбкой кромкой. А воздух… Казался другим. Здесь пахло снегом, смолой, холодной хвоёй и чем-то новым. Чистым. Оскар вдохнул поглубже: захотелось выпрямиться, встряхнуть плечами, раскинуть руки — и на мгновение показалось, что если прыгнуть, действительно можно взлететь. Наверху небо было тусклым, мутно-стальным, но на горизонте проступала тонкая прорезь света — почти рассвет. Он моргнул. И только теперь заметил, что кое-где в верхушках деревьев маячит что-то тёмное. Или кто-то. На миг он подумал, что ещё спит. Тень, нарушающая ровные линии ствола… Но слишком крупная для веток. Теряев прищурился. Да нет. Это точно она. Темноватый силуэт в плаще, слегка ссутулившийся, один ботинок свисает с ветки, второй, кажется, стоит на ней же. Крепкая спина сливается с тёмным стволом, а волосы развеваются от ветра, как сигнальный флажок на вершине горы. — …Ты издеваешься, — выдохнул напарник. Он сделал пару шагов, и всё сомнение исчезло. Это определённо была она — вполне себе реальная, вполне себе живая. Сидела там, как ни в чём не бывало, на высоте метров двадцати, словно это было обычное место для утреннего кофе. Секунду Дима просто стоял, задрав голову, прикрыв глаза рукой от света, и прикидывая цифры в голове. Бесспорно, ему было интересно, что заставило механика забраться на такую высоту и потратить на это своё драгоценное время утренней идиллии (вместо того, чтобы, например, остаться с ним и наконец выспаться?), но всё же более насущным казался вопрос «как»? Среди близстоящих деревьев подходящего для подъёма не было. Ни канатов, ни крючьев, ни даже просто заметных зацепок кареглазый нигде не засёк. Хотя некоторые ветки самой пихты всё же были треснуты, а парочка сломана, будто на них ступали не осторожно, а с прыжка. Неужели Поинт? Дима прищурился. Вполне в духе Элис — ни предупреждений, ни логики, просто телепортироваться на самую верхушку дерева посреди заснеженного леса, чтобы… Чтобы что? Посмотреть на облака? Или опять рисует? Юноша шагнул ближе, остановился. Лёгкий ветер гнал снежную пыль вдоль ствола. Над его головой, на самой верхушке, Элис сидела как на балконе: спокойно, даже грациозно. Что-то делала. Что-то чертила. И совершенно не спешила возвращаться вниз. Вот что бывает, когда вы доводите социофоба. Он усмехнулся. А если бы я… Тоже так смог? Мысль возникла внезапно. Тихо. Будто озорной голос в спине подтолкнул его: «А ты чего стоишь, командор?» Дима провёл рукой по затылку, потом по плечам — и замер. Под пальцами ощутилось что-то… Тёплое. Почти пульсирующее. Будто он касался не ткани, а живой, дышащей поверхности.       — «Ты знаешь, Мелкий…» Память отозвалась смехом Сашки. Тепло, ленивый тон. Гранёный стакан, обрыв, багнутый комар — и щелчок пальцами.       — «Если ты веришь, что это не настоящий огонь, а просто игра, в нём нет ничего страшного. Самое сложное — убедить свой мозг, что это не боль, а спецэффекты.» Дима на секунду закрыл глаза. Здесь не было реального ветра. Не было настоящих ветвей. Ни сосен. Ни даже холода — если подумать. Всё это было лишь иллюзией, голографической симуляцией, багами в пикселях, обёрткой. Он глубоко вдохнул. …И он вспомнил. Холодные пальцы, сжимающие рукав. Щеку, уткнувшуюся в шею. Голос, шепчущий: «Остаюсь…» Костёр. Пальцы в его волосах. Крыло на плечах. Он вспомнил — и позволил себе захотеть. В ответ на это что-то внутри будто выпрямилось. В груди защемило, в лопатках — щёлкнуло. Тепло разлилось по спине, побежало вниз, в руки, в колени. Оскар не издавал ни звука, не делал резких движений — но уже чувствовал, как нечто горячее медленно разворачивается у него за плечами. Он сглотнул. Просто вспомни, что это не боль. Просто игра. Это спецэффекты. Просто спецэффекты… Он шагнул вперёд — и в тот же миг земля ушла из-под ног. Вспышка жара — короткая, яркая. Что-то внутри разжалось. Воздух загудел то ли в ушах, то ли действительно. Дима инстинктивно подался вперёд, Спина сжалась в странной дуге, будто его вытянули за позвоночник вверх и забыли отпустить. Руки болтались — ненужные, лишние. Он почти дёрнул ими — по привычке, как при падении, но вовремя осёкся: не мешай. Не сбивай баланс. На пару секунд закружилась голова — тело не ожидало такого скачка. Голову забили сразу несколько голосов одновременно, точно собаки, накинувшиеся на мясо: один говорил держать спину прямо, другой боялся, как бы не задеть случайно ветку, а третий кричал, что сейчас они сожгут весь лес. Дима судорожно втянул воздух. Под рёбрами горело. Будто внутри был не воздух, а раскалённое железо. Нервы натянулись, как струны. На висках — холодный пот. И всё же… Он держался. В воздухе. В нескольких метрах над землёй. Руки чуть дрожали, крылья — настоящие, отчётливо ощутимые — расправились и поддерживали его, будто были продолжением позвоночника, ветвями нервной системы. Каждое движение — как тянущее усилие из глубины спины. Жар разливался вдоль рёбер, под ключицами, по плечам. Так вот оно какое — пламя… Крылья словно слышали тревогу и дрожали вместе с хозяином. Их трудно было контролировать, точно ими управляли не мышцы, а сама паника. Дима ощущал каждую перьевую дугу, как натянутую пружину, и если расслаблялся — планировал, если дёргался — падал вбок. Это было странное, зудящее и назойливое ощущение, перемешивающееся с напряжением и дрожью, но постепенно он к нему привыкал. Спина расправилась, дыхание выровнялось. Деревья, стоящие по краю поляны, больше не казались стеной — они стали точками опоры, фонами, промежутками между… Свободой. Полностью опустевшая голова, точно мольберт с пролитой на него водой, теперь гудела от тишины, но на самом деле, наоборот, мозг без остановки работал, пытался в должной мере понять, что происходит с телом, отдавая приказы. Монотонные взмахи, сдержанное дыхание — всё это было на нём и приходилось проговаривать в мыслях, громко, чётко, как команды для дрона. Взглянув наверх, Дима попробовал набрать высоту. Снег и ветви шуршали под ним. Хижина — теперь внизу. А рядом — верхушки сосен, колышущиеся от ветра. А вот она. Элис сидела на самой верхушке, как если бы это было кресло. Спокойно, сосредоточенно, с блокнотом на коленях и ручкой в зубах, что-то сравнивая со старыми набросками. Ветер трепал её волосы, лицо было чуть нахмурено — видно, высчитывала что-то. Дима даже не сразу понял, что она делает. Только когда заметил, как её локоть ведёт аккуратные, чёткие линии, он осознал: чертит. Карта? Да… Значит, так ты сюда и попала? Всё же Поинт… Он усмехнулся — и подлетел ближе, со спины, будто только сейчас вспомнив, что вообще-то её хотел снять. Словив тень на блокноте, Элис обернулась, чуть подняв голову — и, кажется, подпрыгнула бы, если бы не сидела. — Господи, ты что, псих?! — Выдохнула она и резко сжала блокнот. — Сюрприз? — Дима повис в воздухе чуть выше и прищурился. — Хочешь спуститься — вызывай такси. — Такси? — В смысле — я. Юноша плавно завис на уровне верхней ветви, аккуратно поставив правую ногу на толстую, чуть покрытую инеем изгородь, прежде чем полностью опуститься. Древесина потрескивала под весом тела, но держалась. Парень выдохнул — медленно, словно выпуская из себя остатки жара, трепещущего под рёбрами, и к небу устремилось крупное облачко пара. — Ну, — пробормотал он, усевшись на ветку и свесившись вниз — прямо как кое-кто прошлым вечером, — теперь признавайся, какой чёрт тебя дёрнул залезть на бедную пихту. — Да так, — отозвалась Элис, подняв на друга взгляд и стукнув карандашом по носу. — Надеялась хоть на мгновение побыть наедине с собой, но даже тут до меня добираются всякие марабу. Ты вообще в курсе, что такое личное пространство? — В курсе, — Дима изобразил глубокую задумчивость, глядя вниз. — Это когда ты не хочешь, чтобы к тебе подходили, но тебе всё равно подносят чай, еду и плед. Или, ну, забирают на ручки с верхушки дерева. Кстати, тебе не кажется, что у этой пихты уже травма на нервной почве? Судя по сломанным веткам, тут недавно кто-то устроил паркур без страховки. — Зато эффективно. Не ножами же мне карабкаться сюда? А абордажный крюк кое-кто посеял ещё в горах. Да, мистер «да расслабься, срежем тут»? — Механик чуть оттянула щёку кареглазого, заставив того поморщиться. — Да найду я тебе новый, найду, клянусь… Ты бы ещё флаг на вершине водрузила! — Подумала, но у меня закончились знамёна. — Как так? А твой пафос на чём держится? — На силе воли и скотче. — Девушка пожала плечами и вновь склонилась к блокноту, делая тонкий штрих. — Кстати, раз уж залез — не дыши мне в ухо. — Прости, ветер такой. — Дима слегка отстранился, а затем, понизив голос: — А ты что тут вообще высматриваешь? Гнездо для зимовки? — Направление, — спокойно пояснила она, указав карандашом за плечо игрока. — Если хочешь знать, с этой точки идеально виден наш путь до Креневейта. Юноша поднялся и скосил взгляд туда, куда она кивнула, и впервые за все странствия по Ржавому лесу действительно увидел его просторы почти как на ладони. С высоты открывался целый горизонт, затянутый рваными слоями туч, под которыми простиралась замершая чаща: тяжёлые тени сосен, заломленные белые спины берёз, рваная тропа, тонко вьющаяся между сугробами, будто кто-то невидимый разматывал серебряную нить среди серого полотна. Где-то между складками холмов угадывались остатки старой торговой дороги — теперь едва различимой под снегом. А далеко-далеко, почти в тумане, вырисовывался титанический силуэт третьего острова: чуть выше остальных, он поднимался над лесом своим скалистым боком, а где-то у края второго, тонкими чернильными чертами, торчали очертания башен. Маленькие, как будто нарисованные неуверенной рукой на фоне мрачного неба, что юноша едва разглядывал. — Видишь? — Элис снова обратилась к другу. — До границы не больше двух дней пути, если не будем тупить. Осталась одна гора, сквозь которую идёт торговая тропа. Поэтому я и уточняю маршрут: я не ходила по главной тропе и не знаю, как она идёт, а свернуть с неё легче простого: здесь она пересекается со старыми туннелями, и если мы ошибёмся — можно застрять до вечера. Или хуже. Плюс, кажется, скоро нас опять накроет буран. Так что чем быстрее мы доберёмся до ворот города, тем меньше будет забот. — А жаль, — пробормотал Дима, откидываясь чуть назад на ветке. — Такая панорама, а ты уже спешишь вниз. — Спешу не вниз, а вперёд. — Проводник поджала губы, оглянулась на карту и на местность и сравнивая результат. — У нас, между прочим, ещё световой день в распоряжении, а снег снова собирается. Я это кожей чую. — И что говорит твоя кожа? — Он прищурился. — Что пора бы тебе перестать трепаться и дать поработать. — Девушка дернула бровью. — Если, конечно, не хочешь заночевать в этих ветках. — Заманчиво. Но ты как всегда права: нам стоит двигаться вперёд… — тихо хмыкнул Озз и подался ближе, заглядывая в блокнот. — Ну что, координаты сверены? — Почти. Остался один ориентир… — Она не успела договорить: вдруг ладони оказались в воздухе. — А?.. Дима, ни слова не говоря, мягко подхватил её под спину и колени, как будто это было делом обыденным. Как будто он всегда так и поступал. — Эй-эй-эй! Ты что творишь?! — Механик взвизгнула, инстинктивно хватаясь за его ворот. — Спасаю твою гениальную голову от верной смерти, а что? — Поставь меня на место! — А вот и нет. Ишь чего захотела, мы, между прочим, на высоте в двадцать метров. — Нет, я серьёзно! Я сейчас упаду! — Чего-чего? Ты мне не доверяешь? — С притворной небрежностью игрок ослабил хватку, позволив телу чуть провалиться — ровно настолько, чтобы она успела вскрикнуть, но тут же подхватил крепче. — Упс! Ай, кажется, пассажир паникует. — Дима, твою мать! — Прошипела проводник, вцепляясь в плечо друга, но, кажется, даже не собираясь вырываться. — Если я сейчас из-за тебя выроню блокнот и посею карту, КЛЯНУСЬ, я тебя… — Ну всё, всё, не выражайся, я понял. Тебе не помешает небольшая встряска: кое-кто совсем не умеет расслабляться после работы! — Ч-чего?.. Нет, даже не вздума-ай! — Элис не успела договорить: воздух сорвался с её губ, когда Дима резко нырнул вниз, делая виток вокруг ствола. Они пронеслись сквозь снежную пыль, оставляя за собой лёгкий вихрь, точно сорванные листья. Хлопнуло крыло — раз, другой. И всё — тишина. Земля встретила их мягко, снег промялся под весом и чуть скрипнул под подошвой. Ещё секунду Дима стоял, не разгибаясь, пока тело успокаивалось, а затем аккуратно опустил Элис на ноги. Та едва стояла на ногах, опасно покачнувшись. — Вот видишь, — выдохнул он. — Целая, невредимая, с блокнотом наперевес. С Вас чаевые. — Парень щёлкнул пальцами, натянув фирменную улыбку на лицо. — Я больше никогда в жизни не позволю тебе брать меня на руки! — Бросила проводник, стараясь вернуть себе хотя бы иллюзию достоинства и тяжело вздохнув, оперевшись о ближайший ствол. — Ну и зря. Я же всегда могу подставить плечо, руку… Или, скажем, всё сразу. — Дима облокотился о то же дерево, нарочито картинно, демонстративно, глядя на проводника сверху вниз. — И долго ты будешь с берёзой обниматься? — Аргх, ревнуй дальше! — Ай! Эй, шишкой в глаз между прочим больно! — И правильно! Боже, дай мне сил с тобой… — Она перекрестилась, причём затянуто и медленно. — Док, это святотатство. Ты некрещённая. — Да с тобой хоть в черта из табакерки волей-неволей поверишь, — с обиженной укоризной протянула механик. — Хоть в алкоголики сразу иди… — А что, — Дима вскинул брови. — Если напиваться, то только по особым случаям. Например, когда кто-то впервые признался, что с моими крыльями ей было… Удобно. — Это ты называешь «удобно»?! — Элис покачала головой и спрятала блокнот за спину. — Я думала, ты меня уронишь! — Зато теперь знаешь, каково это — зависнуть в воздухе. Всё же я тебя поднял. В прямом и переносном смысле. — Ты поднимаешь только своё самомнение, Кэрролл. — А ещё мораль, настроение, уровень глюкозы, — не унимался он, лениво потягиваясь. — Весь спектр поддержки. Местами даже техподдержки. Элис прыснула. Тихо, но слышно. — Ладно. Чёрт с тобой. — Она покачала головой и, наконец, немного выдохнула. — У нас остался кусок пути. Надо спуститься с пригорка, дойти до развилки и свернуть на торговую тропу. Успеем дойти до Креневейта до ночи — заночуем под навесом. Не успеем — снова будет палатка, снег и твои жуткие истории у костра. — Ты сама просишь их каждую ночь, между прочим. — Я просила отвлечь, а не травмировать. — Не начинай, это был отличный рассказ о чумных баранах с острова №2. До сих пор считаю его недооценённым. — Потому что ты единственный его слушатель, — буркнула она, разворачиваясь. — Идём. Пока я снова не залезла на дерево или не сожгла его к чёртовой матери. — Элис? — Что? — Я же тебя поймаю. В любом случае. Она не ответила. Только чуть дольше смотрела вперёд, чем нужно. А потом — кивнула. Почти незаметно. И они пошли, назад к хижине.

***

«Where have you gone? I am calling on you!

My siren's on and there's so many things that I need you to do.

Be my mentor, be my guide

Show me when to run and where to hide

I know you would've known just what to do

With all the things that life could throw at you.»

***

      Вечер разливался медленно. Лес редел, становился суше и ниже: корни расползались по камням, стволы тянулись тонкими копьями, уже не образуя хвойной крыши, что раньше прикрывала голову от капель дождя, а теперь — от мелких лезвий снежинок. Чем ближе странники подбирались к окраине острова, тем громче поднимался гул — не ветер и не зверьё, а ритм человеческого жилья. В воздухе проклёвывался запах угля и железа, будто сама земля начинала ржаветь быстрее, а торговая дорога, по которой напарники шли, становилась всё оживлённее и оживлённее. Вдалеке виднелся холодный жёлтый свет — единственный ориентир в сплошной мгле, не считая фонаря в руках. По бокам от них ехали пошатывающиеся колесницы с выкраденными с Поверхности осликами и глюкнутыми лошадьми, везущими товар к приоткрытой пасти ворот города, а хмурые люди — серые, высушенные и будто изнеможённые, — плелись и едва поспевали за полурасчищенной дорогой, таща на своих плечах огромные мешки и даже клетки. Потягивая сумку на плече, доверху забитую частями дронов, Дима придвинулся к Элис поближе. — Чего это ты? Боишься, что жеребец укусит? — Усмехается гид знакомым для Озза мужским тоном. — Животные-то ладно, — отозвался юноша, не отводя взгляда от ворот, где виднелась первая охрана — и помимо двух стражников неподалёку безликими статуями стояли чёрные силуэты дронов, сжимающих какие-то странные, точно собранные из разных частей автоматы. — Я вот людей боюсь больше. У них лица такие, будто они сами себя давно запрягли. Элис поправила сумку, задела плечо друга и наклонилась чуть ближе, чтобы шум дороги не заглушил слова: — В городах Креста по-другому нельзя. Если не запряжёшь сам себя — найдётся тот, кто сделает это за тебя. Дима усмехнулся краем губ. — Весёлое местечко… Ты прям вдохновляешь идти к этим воротам… — Я же экскурсовод, — отрезала гид. — Просто тур у нас без страховки. Лошадиное ржание позади сменилось механическим визгом — один из дронов перехватил мужчину с мешком, потянул его за воротник. Толпа не пошевелилась: лишь ускорила шаги, стараясь пройти мимо. Дима стиснул зубы, но Элис сжала его руку сквозь ткань рукава — коротко, предупреждающе. Её голос почти растворился в шаге: — Запомни: не смотри никому в глаза и не говори первым. За нас говорит лицензия. Пока её нет — всё остальное только выдаёт нас. Поэтому экономь шаги. Дима кивнул, прижимая сумку повыше. — Ладно. Язык за зубами. Но если что — у меня их аж тридцать два. Хватит надолго. — Главное, чтоб тебе их не пересчитали, — кратко ответила Элис, и в глазничных щелях Колибри блеснул холодный огонёк. Сначала показались трубы: рваные, перекошенные, вросшие в обрывы. Затем — тонкий звон цепей, обрывки голосов, вспышки огня в печных колпаках. Город не возник внезапно — он сочился из трещин леса, вытеснял его шаг за шагом: там, где ещё вчера трепетал мох и капала дождевая вода, теперь ждали стены, камни и металлический привкус. Они обогнали последнюю колесницу и вышли к узкой арке между серыми постройками. За спиной — тишина леса, впереди — рой голосов, рынок, движение. Элис чуть поправила капюшон, приглушив свет на маске. Дима вгляделся в улицы и поймал себя на том, что город напоминает яму, только вывернутую наружу: в ней тоже давило сверху, только не толщей земли, а человеческим взглядом. Город жил на вдохе и выдохе железа, утопая в чернеющей мгле, разгоняемой маслянистым жёлтым светом керосиновых ламп. Узкие проулки шуршали подвесными проводами, вывески дрожали в туманной сырости растаявшего снега, стеклянные витрины были покрыты мелкой солью, словно накануне здесь проходил короткий шторм. Слои ржавчины сходили пятнами с поручней и карнизов, под ногами вязла смесь из пыли, угольной крошки и дождевой слизи. У каждого дома, сжимающегося над возвышавшейся стеной — странный глазок, у каждой лавки — тонкая антенна, у каждого перекрёстка — красная стойка Креста с белым крылом на эмблеме. Взгляд повсюду натыкался на вездесущие флаги, символику и плакаты о пропавших без вести. Соколы зависали в тенях стен, как незакрытые скобки, переливались экраном статуса, перетекали из арки в арку, бесшумно наблюдая за потоком людей. Они казались лишь элементом декора — но только вплоть до того момента, пока их белые глазницы не зажгутся, а когтистая рука не схватит нарушающего порядок пользователя. Люди говорили тише, чем шумели машины, и чаще смотрели вниз, чем друг другу в лица. Они здесь были похожи лишь на тени от самих себя: сутулые, выжатые до последней жилки, горожане плелись по улицам, закутанные в серые тряпицы и заштопанные куртки, из которых торчали нитки и прорехи. Кожа у большинства — землистая, обветренная, словно впитавшая в себя всю копоть города. На лицах — не выражение, а привычная маска усталости: глаза в ноги, губы сжаты, плечи прижаты к телу. Редкие смехи или выкрики звучали резко и тут же гасли, как будто кто-то сверху повернул регулятор громкости — словно лишний звук карался моментальным ударом под дых и пристальным взором охраны в алых банданах. Среди горожан мелькали и редкие шубы торговцев, ненамного выделяющихся более опрятной формой, голосом и взглядом, зазывающим людей. Они и были основным шумом, царившем на торговых улочках. И если купцы сливались с общей толпой: редкими странниками и горожанами Креневейта, — наращивая какую-то однородную массу, то крестоносцы были ей совсем чужды и противоположны: одежда такая же грязноватая у низов, тёмная и со швами, но будто более опрятная, выглаженная и тёплая; повидавшие немало дорог сапоги начищены до сухого скрипа; прочная броня делает их силуэты больше, шире, прижимая к узким стенкам проходящих мимо людей. Они шли будто по другому городу, чужие в этой грязи, но чужие с правом командовать. Их взгляд смотрел не вниз, а сквозь толпу, выцепляя каждого странного и чуть непохожего на местных человека. Оружие — тяжёлые секиры, длинные лезвия на древках и редкие винтовки, пистолеты и автоматы — блестели свежей сталью, что было чуждо облезшим фасадам вокруг. Дима замечал кобуры далеко не у всех. — Скажи… В Креневейте всегда было так много Крестов? — Произносит он, обходя ларёк с горячей едой, откуда лился приятный рыжий свет. — При Амбессе — нет. Их было в разы меньше, — ответила механик. Маска Колибри и капюшон скрывали её хмурый взгляд, но юноша был более чем уверен, что сейчас взор белых глаз был прикован к исполинским машинам, нависающим над людьми. — Возможно, дело в том, что в последнее время завелось много мятежников и «других» людей. Ну знаешь… «Другие», — гид сделала мелкий неоднозначный жест. — А может, в страже появилось побольше дронов… Раньше были Пауки и рабочие, но их было так мало, что количество едва переваливало за половину стражи. — А Соколы? — Их не было. Видимо, тогда ещё не нашли. — Ясно… — Цыкает про себя Теряев, подтягивая лямку сумки. — Держи оружие как можно дальше, — тихо произносит Элисон и кладёт тяжёлую руку на плечо, когда те заворачивают, и впереди рисуется низенькая каменная арка с лестницей, ведущей в ещё более концентрированную толпу. — Если далеко не у каждого крестоносца на руках огнестрел, то аж два пистолета у подмастерья неизвестного торговца, пришедшего издалека — уже предмет интереса. Нам не нужны чужие глаза. — Понял, — кивает игрок. — Мне стоит тебе с чем-то помогать? — Не нужно. Говори только тогда, когда к тебе обратятся. Что угодно может вызвать твои перья, а человек, к которому мы идём… Специфичный. — Чуть тянет слова темноволосая, подталкивая русоволосого вперёд, и шум рынка тут же проглатывает последнее слово, как каплю дождя. Каменная лестница показалась будто порталом, приведшим странников в совсем новый слой города: исчез стук колёс о камень и глючное ржание, скрежет механических частей реплик и тихие-тихие шепотки. Теперь воздух наполнился ароматом еды, масла и керосина, постоянными криками, музыкой, игравшей где-то за углом, хохотом людей и чьими-то пьяными воплями. Торговцев стало в разы больше, а выжатые жизнью горожане получали здесь будто новый глоток кислорода, ненадолго смывая с себя угрюмые маски уныния и гнёта. Рынок не пел — он гудел низко, как верный трансформатор. Запахи шли полосами: копчёная рыба, горелое масло, кислый уксус кожевенников, сырой металл мастерских, редкие островки сладкого сиропа. На прилавках Дима разглядывал пачки линз в бумажных пакетах, наборы для пайки, импровизированные жгуты, самодельные защитные маски из марли и пластика. Между рядами растянуты брезентовые навесы, под ними — длинные столы, а под столами — глухие ящики с чужими историями. На дальних стенах — следы прежних плакатов, поверх — свежие приказы о проверках и плакаты разыскиваемых. И какого же было удивление, когда на одном из столбов взгляд засёк заключённую в рамку тёмную макушку и белый глаз. Однако когда Дима хотел тихо окликнуть своего «мастера», та уже смотрела в его сторону. Её взор осмотрел плакаты лишь на мгновение — через секунду механик молча повела «подмастерье» прочь по дороге, пока один из стражников с нечитаемым взором за ними наблюдал. В углах, в очередных тенях и между прилавками, снова стояли часовые Креста, неподвижные, как стойки освещения: без выражения, без спешки, с привычным правом не объяснять, почему они здесь. Но людей среди них было всё же побольше… Что странно: разве не на таких улицах, где люди могут напиться и тут же устроить мордобой, должно быть как можно больше охраны? Может, дело снова в мобильности Соколов? Без кукловода над ними они ведь всё равно ничто, а здесь так много толпы… Кто угодно может случайно получить оплеуху или что похуже. Город слушает их. В окне шевелится тень, дверь лавки закрывается слишком быстро, женщина у витрины дольше обычного проверяет замок, мужчина с тележкой внезапно разворачивает её поперёк узкого прохода. Не крик — движение, не указ — вздохом: недоверие здесь живёт в телах, в привычке не помогать и не мешать слишком явно. Впрочем, мешать всё же готовы: на перекрёстке сразу двое «случайно» растягивают верёвку с бельём, перекрывая прямую траекторию, а у светофорного столба вспыхивает белый шум камеры — лицо лучше не подставлять. За спинами — мягкий ропот, вызревший из одной короткой фразы: «Смотри, чужие». Не ярость — осторожность, из тех, что выживают дольше гнева. — Не отставай, — окликает кареглазого Элисон, чуть ускоряя свой шаг. — Мы почти пришли. — Напомни, куда мы вообще идём? — Дима поравнялся с подругой, снова подтягивая впивающуюся в кожу лямку. — Я уже говорила, что дорога на третий остров здесь одна — через торговый мост. Но я более чем уверена, что и там охрану усилили: если скажем, что мы странники издалека, могут не пропустить. Возможно, даже задержат. — Поэтому ты мне дала сумку и сложила туда часть своих протезов? Кейдж медленно кивнула. — Нам нужно алиби — торговая лицензия, если хотим пройти мимо стражи. Она есть у каждого купца, заезжающего на территорию Креста. Но чтобы её получить, необходимо уже иметь средний бизнес и неплохую выручку, а после сутками стоять в очереди за тысячей бумажек, чтобы добиться оформления. Никому из нас не хочется столько ждать, а вдобавок ко всему этому, Крест вытряхивает из людей всю их подноготную и грязное бельё, что тоже нам не подойдёт. Поэтому мы сделаем это чуть быстрее… — На последних словах Док подозрительно усмехнулась, и Дима уловил чёрную суть этого «чуть побыстрее». — Думаешь, мы найдём тех, кто торгует этим? — Не просто найдём, а уже нашли. Знаю я одного местного рипер-дока-подпольщика… Гельмо как-то рассказывал о нём вскользь, когда я восстанавливалась у него. — Он его знал? — Какое-то время они работали вместе, пока не разошлись во мнениях. Его друг, Гронт, сам выбрал сторону Креста, найдя в этом выгоду. Не удивлюсь, если сейчас он об этом очень сильно жалеет. — Думаешь, он пойдёт нам навстречу? — Уточнил Теряев, хмурясь, но не сбавляя шаг. — За деньги — пойдёт. За тишину — тем более. Пока стража не заявится к нему на порог, можно неплохо заработать, — коротко бросила Элис. — Вопрос только в том, не захочет ли он потом продать уже нас. Кареглазый выдохнул и невольно сжал сумку на плече. — Знала, что я просто очень люблю твоих знакомых? — Потерпи. Лучше зайти и проверить, чем бродить без лицензии и ждать, пока нас сами спросят, кто такие. Странники завернули в другой узкий проулок, где среди облупленных фасадов и ларьков остановились у невысокой двери с железным покосившимся козырьком, чьи очертания выхватывал свет керосиновых ламп с соседнего прилавка. Над дверью криво держалась почерневшая вывеска с облезшими буквами: «Техник-реплик. Рипер-док». Элис постучала костяшками пальцев и тут же толкнула скрипучую и увесистую дверь. За ней хлынул запах сварки, кислого уксуса, дешёвого табака и плавленого железа. Воздух был плотный, насыщенный гарью и едким дымом флюса, и казалось, будто он оседает на языке горькой плёнкой. Помещение оказалось длинным и узким, будто вытянутым вглубь чрева дома. Стены здесь были заставлены тёмными металлическими стеллажами в два ряда, упирающихся в низкий потолок: на них без всякой системы громоздились ящики, бочки и замусоленные коробки с наклеенными от руки надписями — «Оптика», «Суставы», «Фильтры», «Электрика». Между банками и контейнерами виднелись тёмные клочья бинтов и инструменты, забытые и брошенные как попало. Пол местами блестел от пролитого масла, и каждый шаг отзывался липким чавканьем. Где-то в глубине, за ленточным ПВХ завесом, слышалось приглушённое гудение аппарата и металлический стук — словно кто-то закручивал болт или фиксировал протез на месте. Иногда к этому примешивался резкий треск паяльника и короткий всхлип — не то человека, не то плохо закреплённой детали, и чей-то приглушённый бубнёж. В углу у входа на шатком стуле покоилось радио: хриплый динамик гнал наружу половину мелодии, половину шипения. Музыка звучала будто из-под земли — то марш, то обрывки танго, перемешанные с помехами. Всё это вместе складывалось в странный ритм — скрежет, бас вентилятора и дребезжание радиоприёмника. Лавка не выглядела магазином: скорее, это была мастерская-подполье, где вещи не продавали, а чинили и приспосабливали. Над стойкой из ржавого железа висела единственная лампа без плафона, и её свет расплывался пятнами по поверхности: по паяльникам, по груде отрезанных проводов, по скрюченным крюкам для инструментов. Воздух звенел напряжением, будто само помещение слушало чужаков, ожидая, кто первым заговорит. — …И не смей возвращаться ко мне без денег! — Слышится конец фразы. Тут полупрозрачная завеса в глубине дрогнула, и гул инструментов стих. Показалась фигура клиента — сутулого мужчины с перевязанным глазом. Он держался за стену, шаркал по липкому полу, пока его ноги подкашивались и дрожали от боли. На месте правого глаза торчала новенькая линза, тускло отсвечивавшая в жёлтом свете лампы. Мужчина не смотрел на странников: только что-то бормотал себе под нос и, морщась, потянулся к двери, словно хотел как можно скорее оказаться в привычном шуме улицы. Следом за ним из-за занавески вышел хозяин мастерской. Мелькнула жёлтая линза, в тусклом свете блеснули жирные и скудные, серо-коричневые пряди, спутанные, залипшие машинным жиром и пылью. Гронт двигался неторопливо, с вечной прямой осанкой, но каждый его шаг отдавался в помещении неприятным звоном — будто внутри него скрипели разные механизмы, не до конца согласованные друг с другом. Серая ткань его халата была изъедена кислотой и пропахла железом, на груди тускло блестела поддельная эмблема Креста. Лицо резало напополам: одна сторона человеческая, бледная, рыхлая; другая — тёмный каркас шрамированного протеза с мутной оптикой. Жёлтый механический глаз мигал, расширялся и сжимался, словно у насекомого, а человеческий — вяло скользил по комнате, застревая на мелочах. Он щёлкнул пальцами резким, хищным звуком, и закашлялся — шея издала щелчок, будто кто-то провернул внутри ржавую шестерёнку. Гронт вытер металлическую клешню о прожжённый бок халата, оставив на серо-зелёной ткани новый тёмный мазок, будто пятна были ему привычнее, чем чистота. При этом он даже не взглянул на клиента, уже шаркающего к выходу: вся его внимание было приковано к новым фигурам в зале. — Хм. Кто пожаловал? — Сиплый голос потёк через лавку, ломаясь на вдохе. — Лицо вроде новое, а запах — старый. Железо ищете? Или чего на замену? Элис шагнула вперёд, опустив руку на край стойки. Голос под маской вышел низкий, ровный, сдержанный: — Нам нужна лицензия на мост. В одну сторону. Жёлтый глаз мигнул, увеличился, потом снова сжался — линза фокусировалась, скользя по силуэтам. Человеческий глаз, тусклый и уставший, при этом словно нарочно уходил в сторону, будто не хотел видеть слишком ясно. — Лицензия, говоришь… — Он усмехнулся, пальцы-зажимы тихо щёлкнули по столешнице. — Откуда знаете? — От хорошего человека, — гид наклонила голову вбок, — а тот узнал от другого. А тот — ещё небось откуда. — Ясно… — Кряхтит и выплёвывает рипер-док, оценивающе оглядывая темноволосую. Наконец он плюхнулся на стол и ответил, расщёлкнув клешню: — Быстро тут не работают. Тут бывает дорого. Заплатишь — и посмотрим, с чем можно поработать… Дима остался позади и чуть влево, ближе к стеллажу, но чувствовал, как жёлтый глаз хозяина лавки всё равно скользнул по нему. — Мы заплатим, — коротко кивнула проводник, не поведя и бровью. — Назови цену. Там, думаю, мы споёмся. Гронт ухмыльнулся, будто именно этих слов и ждал, и завёл уже заученную песню для всех покупателей: — Цена для чужаков? Для тех, кто прячет лица и пытается обмануть стражу? — Он щёлкнул клешнёй, и звук прозвенел, будто ножницами по металлу. — Для вас она выше. Гора-аздо выше… Уверен, что покроешь, парниш? Элис наклонилась чуть ближе. Маска приглушила голос, но интонация пробила сквозь неё: — Не беспокойся за это. Покроем. Ибо я знаю, что для тебя гораздо ценнее монеты… Гронт прищурил человеческий глаз, а механический жёлтый вытянулся в узкую линзу. — Ценнее? Ну-ну… Удиви-ка старика. Элис аккуратно развернула сумку и выложила на стойку несколько линз, точно колоду карт. Холодные круги оптики отразили тусклый свет лампы, будто чьи-то чужие зрачки глянули в ответ. Гронт не шелохнулся, но механический глаз дрогнул — чуть расширился, втянул свет, как у насекомого, заметившего добычу. Человеческий глаз, наоборот, ушёл в сторону, пряча блеск интереса. — Этого мало… — Протянул он сипло, щёлкнув клешнёй по железной столешнице. Слово звучало лениво, но в хрипе угадывалась жадность и усмешка: теперь презрение хозяина сменилось на любопытство к страннику в маске. Элис не дрогнула. Она спокойно переложила на стол суставы и пальцы Соколов, сложенные аккуратно, будто в витрину. Металл блеснул матовым светом. А потом достала из сумки толстый журнал с облезлой обложкой, заляпанный маслом. Пальцем она перевернула первую страницу, где схемы эндоскелета и маркировки шарниров были начертаны рукой инженеров А.К.О. И в довершение — на стол легла голова Сокола: пустые глазницы, но целая, с кабелями, будто срезанными с живого тела. — Уверен, что такой трофей не улучшит твою коллекцию? — Белоглазая неоднозначно взглянула на металлическую часть лица рипер-дока, а после кивнула на стену, где заместо голов лис, оленей и волков красовались маски реплик разных маркировок. Хозяин лавки на миг замолчал. Его клешня разжалась, пальцы-зажимы щёлкнули в воздухе. Жёлтый глаз дрожал, перемещаясь от детали к детали, словно не мог выбрать, что схватить первым. — Хех… А вот это уже разговор, — выдохнул он в итоге, и в уголке рта блеснула влажная усмешка. Дима всё это время стоял сбоку и чувствовал, как внутри скручивается узел. Он помнил, как Элис берегла эти детали, как перебирала пальцы Соколов, почти ласково, как будто они были частью её самой, и как один раз уснула на техническом журнале, уткнувшись на разворот с подробным описанием и строением предплечий кукол. И теперь она выкладывала всё это, всё, что собирала и копила для себя, как плату за билет. В груди сжалось, и кареглазый сжал кулаки: дорого. Очень дорого. В мыслях он коротко пообещал себе: раздобудет ещё. Найдёт и принесёт ей новых рук и линз, столько, чтобы она не пожалела ни об одной из этих жертв. Гронт между тем уже поднялся, сцепив пальцы-клещи, разминая их, и его жёлтый глаз сомкнулся в точку. — Любопытные трофеи… Особенно для тех, кто называет себя просто «странниками», нося при этом маску одного из них. Кто ты? Откуда их достали? — Он опёрся руками о стол, нависнув над деталями и не сводя пристального взгляда с инженера. — Я наёмный человек. Моя задача сопровождать и защищать, где бы мы ни были, что бы ни случилось и кто бы ни напал. — Ровно ответила девушка. — А детали… Всего лишь плата за дорогу. Вещи текут рекой, если знаешь, где искать. Сегодня у нас Соколы, завтра может быть что-то ещё. У тебя хватит ящиков, чтобы всё уместить? Гронт не сразу ответил. Его человеческий глаз прищурился, а жёлтый наоборот, раскрылся шире, втягивая свет, будто пытаясь прожечь маску Колибри с лица проводника. Лапа скользнула по краю стола, издав неприятный скрежет, словно нож по стеклу. — Хм… Длинная дорога, говоришь, — протянул он. — Только не всякая дорога оставляет за собой такие следы. — Он сдвинулся, глухо скрипнув сапогами по липкому полу, и сгрёб все детали со стойки. Линзы звякнули о суставы, пальцы и обломки кабелей, когда мужчина медленно понёс всё это к ближайшему железному ящику. — Соколы — редкость в наших краях, — хрипло произнёс он, щёлкнув пальцами, как будто отбивая ритм. — Не каждый умеет снять так чисто. А чтоб уж линзы не треснули… Это требуется работа знатока. Крышка захлопнулась с гулким звуком, будто ставя точку — вещи перестали быть их и стали его. Старик бросил взгляд на Диму. — Неужели это сделал твой… Подмастерье? Дима напрягся, но промолчал, стиснув зубы, как только ощутил на себе липкий взгляд. — Так-так… А ну, глянь-ка сюда. Долго не смотри вниз. — Гронт наклонил голову набок, и его сиплый смешок больше походил на ржавый скрип. Половицы заскрипели. — Что-то в тебе не сходится. Слишком ровные движения, слишком чистые зенки… Дима поднял взгляд, и янтарный отсвет в его зрачках выхватил свет лампы. Элис стояла всё так же ровно, но игрок почувствовал, как её взор — даже сквозь маску — упёрся в него, предупреждающе. Этого не было в плане. — Ага… Не настоящие. Протезы, да? Или мод? Механика чужая? — Сипло прошипел Гронт, механический глаз дрожал, втягивая свет. — Это глаза, — сухо отрезал Дима, не мигая. — И смотри в свои, если так любопытно. — Ха, — рипер-док скривился в ухмылке. — Тоже с характером. Видал я таких, как ты, щенок. С какой барахолки ты вылез? Рыжие беглецы у нас в городе нынче как-то в моде! Особенно те, что бегают с непонятными типами под масками… Элис плавно шагнула вперёд, чуть заслоняя собой друга, но голос оставался такой же спокойный. — Мы расплатились. Нам нужны только лицензии. Делай то, что должен. — А иначе что? — Щурится мужчина, склоняя голову набок. — Сдадите страже? Ха! Вперёд, тупица! Только без лицензии вы двое пойдёте следом за мной под петлю. Хотя как знать… Может, к страже пойдёт только один из вас. А второй — на металлолом. Клешня щёлкнула в воздухе, скользнула ближе к капюшону. Дима инстинктивно подался назад, но тут же встал твёрже, сжал кулаки так, что костяшки хрустнули. Элис, не дожидаясь следующего движения, чуть оттолкнула его плечом за себя. Правая рука скользнула к бедру, где под плащом был нож, пальцы едва не легли на рукоять. — Я сказал: хватит, — её голос под маской прозвучал низко, отрезал воздух, будто лезвие. — Не заставляй нас устраивать друг другу проблемы. Гронт ухмыльнулся, смещаясь вместе с ними — словно нарочно зажимал обоих в углу стойки. Жёлтый глаз дрожал, зрачок сужался в точку. — Ха… Заступничек какой. А сам-то уверен, что знаешь, кого прикрываешь? — Его тон стал мягче, но от этого только липче. — Странничек ты, да? Видел, что с небом творится? Да наш остров кишит аномалиями и багами! Тебе ли не знать, что игра сходит с ума? Тебе ли не знать, что пустые аккаунты вдруг стали оживать и бродить без своих хозяев? Знаю я таких! Видел я подобных! Сколько ещё их успело наплодиться?! Может, ты сопровождаешь вовсе не человека, а тикающую бомбу! Может, того, кем он представляется, давно уже нет! Им управляет что-то иное! Откуда тебе это знать?! Гронт резко шагнул вперёд и всей тяжестью вдавил Диму в стеллаж. Металл заскрипел, банку с чем-то едким снесло на пол, запах резанул в нос. Клешня упёрлась в его шею, вдавила ткань и приподняла над землёй, и янтарные глаза оказались прямо напротив жёлтой линзы рипер-дока. — А ты… Ты вообще уверен, что человек? — Сипел мужчина так близко, что каждое слово отдавалось кислым духом и щёлканьем вставленной шеи. — Я таких уже вскрывал. Мясо натянуто, оболочка приличная, а внутри — провода. — Он рванул капюшон чуть вверх, пальцы-зажимы щёлкнули у лица. — Ты и сам не знаешь, из чего собран. А глаза твои… Просто хорошие линзы. Но я-то вижу вас, ублюдков, насквозь… Я всё выведу на чистую воду! Дима стиснул зубы, вцепившись в металлическую руку. — Отойди, — глухо выдохнул он, но клешня только сильнее сжала его шею. — Эй! — Голос Элис резанул, и нож уже блеснул в её пальцах. Она шагнула в сторону, пытаясь обойти Гронта, но тот взвёл курок револьвера, заслоняя собой парня и не давая ей пролезть ближе. В обойме блеснули синие пули. — Тише, святоша, — прохрипел он, не глядя в её сторону. — С тобой мы потом разберёмся. Жёлтый глаз снова уткнулся в Диму. Клешня сильнее вдавилась в горло, заставляя воздух рваться сквозь зубы. — Знаешь, что я с такими делаю? — Сипение рвалось вместе с запахом гнили и еды. — Разбираю по суставам. По слоям. Провода в ящик, микросхемы на продажу, а если повезёт… — Он ухмыльнулся, шея щёлкнула, — Что-то приживу себе. Твои глазки, например. Красиво светятся… Думаю, это будет хорошими чаевыми за ваши пропуска. Дима сквозь сжатые зубы выдохнул: — Н-не… Трожь! Клешня качнулась ближе к глазу, скрежеща по коже на скуле. — Хочешь правду, рыжий? Ты пустой, — Сипел Гронт, вдавливая металл в шею и продолжая поднимать над землёй. — Для всех ты не человек. Ты товар. Хороший набор запчастей. Глаза — линзы. Я их сниму, вставлю себе и буду видеть в темноте лучше любой твари. Кости пущу на переплавку, сухожилия — на протезы, кожу стяну, натяну на обшивку и никто даже разницы не заметит! — Заткнись! — Прошипел Оскар, но в ответ его голова стукнулась о металлическую полку. — А знаешь, что самое забавное? — Мужчина улыбнулся криво, так что человеческий глаз и жёлтая линза дрогнули вразнобой. — Когда все узнают, что ты такое — от тебя отвернутся, до единого. Не «кто», слышишь? А «что». Потому что для них ты всегда будешь пустой оболочкой. И этот твой проводник — тоже! — Хриплый смешок сорвался из глотки, резанул по воздуху. — Ты думаешь, он будет прикрывать кусок мусора, когда поймёт, что внутри него пустота? Думаешь, всегда будет на твоей стороне, помогать и защищать, когда увидит, что твоё лицо — просто панель? Когда поймёт, что ты есть на самом деле?! Клешня чуть дрогнула, будто собиралась ухватиться за глазницу. Он прижал сильнее, так что воздух вышибло из груди Димы, и прошипел прямо в упор: — Да ты никогда человеком и не был. Просто чужой труп, натянутый на эндоскелет. С этими словами он резко дёрнул капюшон вверх, и на миг Диме показалось, что металл уже рвёт кожу. Жар ударил в грудь, и пальцы сами вцепились в холодную сталь. — Я сказал… — Зубы свело, голос сорвался на рычание, — ОТОЙДИ! Он рванулся. Внутри ладоней раздался сухой треск — и клешня зашипела, темнея, будто её вели по горну. — Что за… — Вырвалось у Гронта. Хватка дрогнула, он чуть ослабил давление, ошарашенный, как будто впервые держал в руках вещь, которую не мог контролировать. Этого хватило. Дима рванул вниз и всей силой пнул его в живот. Металл жалобно треснул, и рипер-дока отбросило к противоположному стеллажу. Тот рухнул на него, обрушив банки и ящики. Одна из канистр ударилась о деревянный пол, и густой запах керосина моментально наполнил лавку. Гронт завыл сипло, одной рукой держась за расплавленный протез. Жёлтый глаз дёргался, губы пересохли. — Ты… Ты не… Ч-что ты… — Он захрипел, захлёбываясь словами, будто язык запутался в горле. А Дима стоял, тяжело дыша. Из его волос и плеч сыпались золотистые перья, старые доски под ногами темнели, выжженные пятнами жара. Глаза горели ярко-жёлтым, выхватывая из полумрака каждую деталь, каждую каплю горючего на полу. — Оскар! — Элис рванулась к нему, схватила за руку. — К чёрту лицензию. Уходим! Она потянула его к двери. Стеклянные банки за их спинами уже трещали от жара, керосиновая лужа собирала в себе первые язычки пламени. Они выскочили наружу, и дверь за ними хлопнула. На секунду город замер. А потом лавка взорвалась. Пламя рвануло вверх, выбив чёрный дым в узкий переулок вместе с дверью. Музыка стихла, смех умолк, и на улицу будто пролилась чужая пауза. Все взгляды разом повернулись к языкам огня, вырывающимся из-под крыши. Раздались крики: — Пожар! Пожар! — Зовите Крест! — Поджог! Это они! Держите их! Толпа разорвалась, и сквозь неё, будто из чрева города, вышли первые стражники. Алые банданы мелькнули в дыму, лезвия на древках блеснули под светом керосиновых ламп. Элис стиснула руку Димы крепче. — Бежим, — выдохнула она. И странники ринулись прочь сквозь толпу. Камни под ногами скользили от воды и грязи, лужи вспыхивали отражениями огня за их спинами. Слева проносились лавки с закрывающимися ставнями, справа кто-то захлопнул калитку прямо перед лицом. Толпа зашевелилась, как пузырящееся жидкость, маячила перед глазами, одновременно мешая и расходясь прочь: люди отскакивали, кто-то выглядывал взглянуть и едва не оказывался сбитый с ног, а кто-то бежал прочь. Гул сапог разрастался за спиной. Крики — всё ближе. — Ловите их! Не дайте им уйти! — Гремел мужской голос, и звон оружия добавлял ритм шагам преследователей. Заворот за заворотом — и улочка становилась всё теснее. Они обгоняли нагруженные телеги с гружёными мешками, лавки с навесами, на которых торговцы судорожно пытались убрать товар, спасая от толчеи. Кто-то из уличных музыкантов, не понимая, что творится, продолжал бренчать на струнах, но его аккорды тонули в нарастающем топоте и выкриках. Дима краем глаза заметил, как у перекрёстка мелькнули алые банданы: Крест перегородил путь и с этой стороны. Впереди мелькнул свет — широкая арка. Элис резко дёрнула его влево, в сторону ближайшей двери, и запах жареного мяса, дыма и пролитого спирта ударил им в лицо. — Сюда! — Бросила она, и они юркнули в поток шума. Столы с едой и выпивкой стали единственным коридором. Странники рвались сквозь ряды, не разбирая лиц, плечами и локтями отталкивая тех, кто оказался слишком близко: кто-то выругался, кто-то схватился за нож — но они уже были дальше. Посетители, привыкшие к дракам и шуму, даже не поняли, что происходит. Несколько человек с кружками подняли головы, кто-то засмеялся, думая, что это очередная забава. Но когда вслед за беглецами в дверях мелькнули алые банданы, общий смех оборвался, и по залу прошёл гул, как по барабанной перепонке. На краю стола Дима успел зацепить керосиновую лампу. Стекло зазвенело, жидкость плещется внутри, пахнет остро и жирно. В следующую секунду они распахнули чёрный ход, и холодная сырость пустых улочек снова хлынула в лицо. Они вырвались в спальный район: узкие переулки, где между стен сушились мокрые простыни, натянутые так низко, что приходилось рвать ткань плечами. По камням тянулись бледные полосы мыльной воды: вонь сырости и морозной стужи висела тяжёлым слоем, будто сам воздух был липким. Шаги за спиной не стихали. Стража не теряла след. Изредка доносился свист — короткие сигналы, по которым Крест перекликался, сжимая город вокруг них. Дима видел, как в боковых окнах мелькали лица: кто-то выглядывал исподтишка, кто-то, наоборот, спешно закрывал ставни, лишь бы не оказаться втянутым в эту охоту. — Постой! Есть идея! — Парень вырвал у девушки лампу с перьями. Она коротко кивнула. И когда из арки за их спиной показались первые силуэты в алых банданах, Дима метнул лампы о булыжную дорогу. Стекло взорвалось осколками, и керосин мгновенно загорелся. Вспышка рванула вверх, полыхнула по простыням, и те превратились в горящий занавес. Пламя лизнуло стены и легло полосой поперёк переулка, отрезая путь. Стражники резко отшатнулись, кто-то выкрикнул ругательство. Те, кто шёл впереди, замедлились, а огонь и скользкая жижа сделали улицу на секунду непроходимой. — Быстрее! — Выдохнула Элис, и они рванули дальше, пока за их спиной пламя трещало и ревело, запирая преследователей. Спальный район будто сам пытался остановить их. Узкие улочки уходили зигзагами, стены давили с обеих сторон, и каждый поворот нёс в себе риск упереться в тупик. Где-то наверху качался бельевой канат с выстиранными рубахами — они хлопали от сквозняка, словно чужие руки, пытавшиеся схватить беглецов. Шаги за спиной вновь множились. Эхо кричало громче самих стражников: — Живее! Они рядом! — Рявкнул кто-то, и топот сапог раскатился по переулку. Элис резко свернула в сторону, и они выскочили на более широкий проход. Там на булыжнике уже стояли двое в алых банданах, загораживая путь. Их оружие сверкало в желтоватом свете — лезвия на древках блеснули, как хищные улыбки. — Назад! — Бросил Дима, дёрнув Дока за локоть. Они нырнули в проём соседней арки. Узкий проход встретил их вонью мусора и каплями дождевой воды, что стекала по стенам. — Мы не уйдём так долго! — Тогда придумай что-нибудь! — Рявкнула Элис, но это был не гнев, а отчаянный вызов, как удар по барабану. Дима скосил взгляд на белую ткань, развешанную в узком коридоре между домами. Он зацепил её плечом — и на долю секунды задумался. Рука сама легла на мокрый край. Внутри что-то рвануло жаром, и ткань вспыхнула, словно пропитанная маслом. Пламя ползло по верёвке вверх, к другим полотнищам. В узком переулке запахло гарью и палёной пылью. Беглецы проскочили дальше, пока за их спинами крики стражи захлебнулись в гуле пламени. Но огонь не мог сдерживать долго. С другой улицы донеслись новые шаги. — Нам нужно укрытие! — Выдохнул Дима, чувствуя, как спина липнет к свитеру от пота. — Укрытие нас не спасёт, — отрезала Элис. — Только выход. И в этот миг они выскочили к арке, упершейся в высокую железную решётку. Тяжёлый замок блестел в полумраке, будто насмехаясь: тупик. Дима остановился, стиснув зубы. За спинами уже гремели шаги, и алые банданы мелькали всё ближе. Но справа от решётки приоткрытая дверь скрипнула, впуская тёплый свет. Сквозняк тянул оттуда запах масла и зерна. Элис первой заметила: сквозной склад. — Туда! — Её голос сорвался, когда юноша потянулся расплавить металл. Они влетели внутрь, и дверь с грохотом захлопнулась за спиной. Склад встретил резким холодом и тьмой: ряды деревянных стеллажей уходили вглубь, пахло плесенью, мазутом и мышами. Где-то капала вода, где-то тянуло сыростью от мешков с солью и селитрой. Дима пригнулся, втянул голову в плечи и рванул за Элис между стеллажами. Металлические банки грохотали о пол, когда их сбивали на бегу, на лицо сыпался пыльный песок и мука. Позади послышался топот и крики: ещё несколько силуэтов ворвались внутрь. Где-то рядом бочка звякнула, пуля пробила её стенку, и в воздухе запахло газом — сперва едва уловимо, потом навязчиво и сладко, заполняя грудь. Свет едва пробивался — только узкий прямоугольник у дальней стены, приоткрытая дверь, словно спасительный выход. Всё остальное пространство резали вспышки: сталь, глухие выстрелы, от которых деревянные балки дрожали. Пули с визгом вонзались в ящики, срывали щепки, разлетались искрами по металлическим поверхностям. — Давай сюда! — Выкрикнула Элис, перекрывая звон выстрелов. Дима хватал воздух ртом, чувствуя, как ноги едва касаются земли. Ещё несколько перьев слетело с его плеча — и ткань одного из мешков, лишь коснувшись их, вспыхнула, оставив за беглецами дымный шлейф. На мгновение это задержало ближайших преследователей, но лишь до того, как те снова бросились вперёд, пригибаясь под языками огня. Они почти добрались до прямоугольника света впереди, когда воздух сзади содрогнулся. Выстрел — и искра врезалась в бочку. Взвизгнул металл, и новая струя газа ударила наружу. Пламя за спинами лизнуло воздух, с жадностью бросаясь к утечке. В следующую секунду мир ослепил светом. Ударная волна сорвала их с ног. Мир сложился гармошкой: сначала тьма, потом вспышка, только потом звон и туман в глазах. Дима понял, что валяется на холодных камнях улицы лишь тогда, когда ощутил их сырость ладонями. Грудь жгло, дыхание вырывалось рваными глотками, в ушах всё ещё стучало железом. Перед глазами плясали искры, будто кто-то разогнал сварку прямо в голове. Склад рванул вверх дымом и жаром, и всё погрузилось в звон, треск и раскатистый удар. Он моргнул, и сквозь мутное пятно проступила фигура Элис. Она пыталась подняться, но нога подломилась. На бедре — не кровь, а чёрный ожог, ползущий по ткани, словно угольный мох. Она стиснула зубы, упираясь ладонью в землю, но тело вздрогнуло, будто её одновременно ударило током в сотне мест. По коже и одежде поползли чёрные прожилки, но они тут же рассыпались в рваные квадраты. В них мигали баги, надписи «ERROR», пустые окна без текстур. Каждый новый рывок глитча ломал её движение, выворачивал суставы, сжигал нервами и драл плоть, заражая чёрной хворью. — Чёрт… — Выдохнул он сипло и подорвался к ней, едва вставая на ноги. — Элис! Элис стиснула зубы, опираясь на руку, но подняться не смогла. Она едва повернула голову к нему, глаза в маске дрогнули, но слов не было. — Что случилось? Это пламя? Огонь? — Юноша в отчаянии схватил её за плечи. — Н-нет, — девушка с хрипом закашлялась, когда её лицо перекосила ошибка. — У них не п-ƞростые вNнтовки. Там Ʃ-3апчасти от АйкƠн0в… — Твою ж… — Теряев стиснул зубы, подхватывая её под руки. — Бежать сможешь? — С-смоƧу, — кивает механик, — н0 н-нƎдолго. Ɣ нас ма/\о вр-ƥемен-нN… Ноги девушки подломились, тело дёрнулось ещё раз, и Оскар едва удержал равновесие, когда сверху, из распахнутых дверей склада, прорезались силуэты — стража уже оклемалась, поднимала оружие. А позади, со стороны арки, единственного выхода из скруглённого двора, на свет шагнули двое других. Чёрные корпуса Соколов блеснули, белые глазницы вспыхнули, как фонари. Они шли медленно, но уверенно, перекрывая единственный выход. — {}зƷ, — Голос Дока похолодел и сорвался, каждая буква резала её тело новой вспышкой ошибок. — УходN. Те6-6я ȜдесƄ быть н-нɆ DолжǶ0! — Да ни хрена, — прорычал он, и руки сжались крепче. — Пусть выкусят! Его плечи вспыхнули болью, огнём — и крылья рванули наружу, раздув пепел и дым вокруг. Взмах — и их сорвало с земли, выкинуло вверх, к черепичным крышам, оставив внизу и Соколов, и стражу, которые уже поднимали стволы. Черепица ударила под ноги, скользкая от дождя и мха. Дима едва удержался, прижимая Элис к груди, сердце колотилось так, что казалось, ребра лопнут. Он заскочил на гребень крыши и первым прыжком перебросил их через узкий проулок. Воздух хлестнул по лицу, ступни едва коснулись новой черепицы — и уже нужно было отталкиваться снова. Элис бежала рядом, но каждый её шаг был, словно через вязь: тело дёргало сбоями, движения запаздывали, и временами она будто спотыкалась об саму себя. Но механик упрямо и даже со злобой рвалась вперёд, через боль и баги, будто злясь, что вообще получила травму! Ошибки мигали по аватару, оставляя пустые прорехи и рваные квадраты, и Дима чувствовал — любая задержка станет смертельной. Он держал её за руку, иногда подталкивал или перехватывал за талию, когда очередная волна боли едва не роняла её на крышу. Прыжок, ещё прыжок. Но каждая попытка удержать равновесие с её весом давалась тяжелее: гид вздрагивала в руках, сбои срывали дыхание, тело то напрягалось, то обмякало, и игрок ощущал, как темп уходит вниз. — Держись! — Выдохнул он, перепрыгивая через проулок. — R сŦар-Ƿаюс6… — Сорвалось у неё, и на последнем слове лицо снова скривила ошибка. Ржавые перила звякнули, дрогнули, но выдержали. Они пронеслись сквозь чужое бельё, застывшее каплями влаги, и влетели прямо в раскрытую дверь. Внутри кто-то вскрикнул, отшатнулся, уронив глиняный горшок. Дима не задержался: проскочил комнату насквозь и выбил ставни на другой стороне, перелетая сразу на крышу соседнего дома. Снизу уже визжали когти по камню — один из Соколов карабкался по стене, поднимаясь рывками, как насекомое. Второй держался на земле, но двигался не медленнее, выслеживая траекторию. Дима снова сорвался в прыжок, но с каждым разом чувствовал: ноги подламываются, дыхание сбивается, руки сводит от усталости. Элис становилась не просто грузом — её тело дёргало сбоями, и каждый рывок чуть не выбивал у него равновесие. И всё же они бежали — по черепице, через тени и скользкие скаты крыш. Мир сжался до прыжков, коротких касаний и резких толчков. И именно в этот миг, когда они почти выровняли темп, скрежет когтей раздался сбоку: первый Сокол вылез на крышу, перерезая им путь. Дима дёрнул Элис в сторону, увёл от прямого столкновения. И в тот же миг снизу вспыхнули белые глазницы второго дрона. Воздух рассёк визг выстрела — и заряд вонзился прямо в его правое плечо. Боль вспыхнула, как нож в кости. Рука отнялась мгновенно, тело дёрнулось, и хватка на Элис ослабла. Сначала это было похоже на удар молота: хруст, рывок, словно сустав вырвали из гнезда. Но через долю секунды боль изменила форму. Плечо вспыхнуло, будто туда вогнали раскалённый лом, и вместе с этим зрение рванулось белым шумом. Перед глазами вспыхнули алые строки: «ACCESS VIOLATION», «RENDER FAIL», и всё врезалось в сознание, как ножом по глазам. Тело скрутило током. Нервы превратились в дрожащие провода, пальцы сами судорожно сжались, дыхание оборвалось на полуслове. Боль растекалась не только по плоти — она шла глубже, ломала код: плечо на секунду перестало принадлежать телу, превратившись в обрывок текстуры, чужой кусок реальности. Слух захлебнулся писком, как будто рядом включили десятки старых модемов. Мир качнулся: крыши на миг превратились в кубы с неровными текстурами, а Элис рядом расплылась в пиксельное месиво, пока снова не собралась воедино. И в этом хаосе, на фоне глитчей и визга, Дима на миг почувствовал чужой взгляд. Не просто прицел дрона, а что-то за пределами — система, отмечающая его как аномалию, решающая, оставить ли его или стереть. Дима выдохнул с хрипом, пошатнулся — и мир осел вместе с ним. Он попытался удержаться за край, но черепица пошла трещинами, и земля вырвалась из-под ног. Они сорвались вниз. Ветер вырвал крик из груди, обломки черепицы летели следом. Всё слилось в единый шум — крики, звон и гул металла. Сверху снова визжали Соколы. Но тени уже падали на них — стража искала цель. Времени не было. Громоздкие дроны сомкнулись у края, белые глазницы вспыхнули в тумане. Их бездушный невидимый сканирующий луч скользил по камням двора, высвечивая в клубах дыма лишь обломки черепицы и пятна сажи. Крестоносцы в алых банданах сбежались плотнее, обыскивая двор. — Там! Они должны быть здесь! Но ответом стал только гул улицы и завывание ветра в щелях крыш. Словно город сам решил спрятать беглецов. Под этим каменным дном, в промозглом чреве Креневейта, притаились двое. Там, где не было ни факелов, ни глаз Креста, только холодная тьма и гул воды. Сырые стены сочились влагой, по ржавым трубам стекали тонкие струйки, срываясь каплями и разбивая мёртвое эхо тоннеля. Воздух был тяжёлым, пах плесенью и старым маслом, словно всё здесь давно выдохлось, умерло и гнило в одиночестве. Элис лежала на боку, вцепившись пальцами в щербатую и влажную плиту: каждый рывок боли отдавался глитчами, и её силуэт то и дело рвался вспышками пустоты, словно ткань реальности пыталась разорвать её пополам. Дима, дрожа от удара и боли, привалился к стене — правая рука безвольно висела, взгляд метался, пытаясь сфокусироваться сквозь искры красных ошибок, всё ещё плавающих перед глазами. Его тело безостановочно глючило и смещалось, оставляя проплешины прямо в груди, на плечах и ногах, а любое касание сулило зудом и новой «ERROR» перед глазами. Израненная кожа темнела и сползала с контура, заменяясь чёрным дымом — таким, из которого состояла третья учётная запись. Перед глазами дернулся интерфейс: «> SWITCH ACCOUNT: NUM1 → NUM3 > ЗАПРОС… > ОШИБКА! СМЕНА НЕВОЗМОЖНА. > КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ ПОВРЕЖДЕНИЙ.» Ошибки мелькнули, но не исчезли: строки дрогнули, побежали вниз, и игра будто сама решила за него. Тень не загружалась — она прорывалась наружу, как вода через трещину. Он слышал, как сердце колотится, как зубы сжимаются до скрежета, и понимал лишь одно: они выжили. А сверху ещё долго гремели шаги и выкрики, но здесь, под землёй, они звучали как далёкая буря за каменной толщей. — Ŧ-ты… ЖNв-ва? — Выдохнул он сипло, с трудом подбирая слова. — Ǝщē н-не стĒрлǢсь… — Скривилась Элис, стиснув зубы. Голос дрожал от багов, но в нём всё ещё звенела упрямая насмешка. — А-Æ Ŧ-тÞ|? — Đ-дышY… З-ǯна4иt, жNв, — попытался усмехнуться напарник, но тут же перешёл в кашель, сжав раненое плечо. Они замолчали, только капли с труб стучали рядом, словно счётчик оставшегося времени. — 兀р-ǷосȾи, — наконец глухо выдавил он. Голос прозвучал тише шёпота, но в гулкой тьме отдался громче, чем хотелось бы. — 3-за вс-Čё єт0… В л-/\авkе. Ęслn б-6b| R YдержÆлс-Ćя… Элис дернулась. Искажение пробежало по её силуэту, как треск по старому экрану. Она выдохнула шумно, больше устало, чем сердито, и даже улыбнулась — искривлённо, но с облегчением. — χа-Ха-хƌ… ℼрNдYроƘ. Д-ÐумǢш6, R бы ∏рƎдпоч/\а, 4т0бы {}н WывЕрȠƴл те6е глƌƹа? — Она мотнула головой, морщась от боли, и на миг её силуэт снова дёрнулся в рваном глитче. — Н-неƬ, 0сƘƣр… ȽлAвнœ, 4-4т0 ты жNв. Её пальцы дрогнули, но всё же сомкнулись на его ладони. — Жuв[]й и ƛпƿƦмыN, — продолжила она, — эƮ-тог0 достƣтƟчнƍ. Слова легли на него тяжелее пули. Дима отвёл взгляд в сторону, к стене, где зелёные полосы мха тянулись в темноту, и почувствовал, как всё внутри сжалось. — R… ВƇё Ƥавно вNноваƬ, — тихо выдохнул он, почти не двигая губами. — Из-3а меȠ-ня заг0ре/\ос6. Иȝ-за мен-Ƕя онN нас тǽпеǷь nщуȚ. Он ожидал упрёка, или хотя бы сухой фразы — но услышал только её неровное дыхание рядом. И когда пальцы темноволосой слабо сжали его ладонь, в этом движении было куда больше прощения, чем в словах. В подземелье снова воцарилась тишина. Только капли воды срывались со ржавой трубы и разбивались о камень, будто ставя точки в их молчании. Дима слушал дыхание Дока — сбивчивое, прерывистое — и вдруг поймал себя на том, что впервые за всё время чувствует его важнее любых слов. Он прикрыл глаза, стиснул её пальцы в ответ. В груди защемило, но не от раны. И только после этой короткой передышки, когда сердца успели чуть замедлиться, Элис перевела взгляд в глубину тоннеля. Там, впереди, воздух дрожал тьмой, в которой мерцали капли, как крошечные звёзды. — Н-нȧm наDо ǷешаȚь, — сказала она уже тише, садясь на колени. — М-мы 0ба елƎ с-сȾоNм на н[]гах. Еȼли Ƴйдём ƨлYбжɇ в кана/\ы, может-Ƭ, нас обойÐут Ȼторон{}й. Дадuм себе врем-mя. Но е-Ʒсли остɋнемȻя сɅиuuKом д0лго… Ƙрест 兀ерекƿоет вс-Се вы×0ды. Мы окажɇмся в ɅовYшкǝ. Дима стиснул зубы, покачал головой. — ∏ряТатьȻя — зна4ит ждɊть, ㄇ-пока онN-и сомǨнут к{}льцо. — Он посмотрел на неё, глаза жгли жёлтым светом даже в полумраке. — Мы []ба ƿанǝны, но поƘа еuųĒ m-МожеM бƎжаȾь. НаÐо прорывɊться сǝйчас. — Ⱥ если мы вывƌɅимся прям0 на Nх зɋгон? — Девушка вскинула голову, белые глаза под маской сверкнули в тусклом отблеске воды. — Мы н-Ƞе выве3ем ещɆ один бǾй. Мы сгори-mm тɊм, как в лȺвкƎ. — /\-лучшƏ Ɔгореть в 6-б0ю, ч-4ем Ɛадо✘нуƮься в этой сыростu, — отрезал Оскар, но тут же сбавил тон, выдохнув сквозь зубы. — Я не х0чY сновƌ сиÐеть и ждɋть, ㄇока петɅя 3атянеƮся. Элис медленно склонила голову вбок, и на мгновение их взгляды встретились. Она тяжело выдохнула, плечи дёрнулись, будто от холодной воды. — Ты к-каƘ всегда ƤвёшьƆя в兀ерёÐ… — Сказала она устало, но без осуждения; с лёгкой тенью улыбки. — /\-Ʌадн0. Но ес-Ɔли 𝞹ойдём н-нав-Wер✗ — нам прNдётся двигаȾься {}чень остȯǷƟжȠо. И []чеȞь б-6ысƬр0. — Н-нƎ боиƆь. ∏ока рYка Ǝщё не ƘрошNтся, поƘатаю тƎб-6я. Элис хмыкнула — коротко, будто смех застрял где-то в горле. — Т-tольк0 兀опробYй меня Ʃщё раз уронn-nть, герƠй. Св{}и крыɅья те6е буÐет н-не на 4т-т0 раƸмен-Нят6 — выщNпаю д-dо пǿслȨднего пер-Ƿа. Дима усмехнулся, но глаза оставались напряжёнными. Он поднялся, помог ей опереться на стену и поправил ремни сумки за плечом. Влажный воздух каналов тянул сыростью и ржавчиной, будто сама земля шептала: «Останьтесь. Спрячьтесь. Не высовывайтесь». Но оба знали — если остаться, то в этом шёпоте они и утонут. — Ʃн-нɊчNт, нƣв-Вер✘, — сказал он твёрдо, глядя в тёмный проём ближайшего ответвления. — 兀р-Rо4ь 0-отсюÐа. ПоǨа ȽоRод дYмаƎт, чȾо м-mы ㄇря4емȼя п{}д ноsамN. Элис кивнула, прикусив губу. В её движении не было уверенности — только необходимость. Она подтянула капюшон, будто маска сама по себе уже не скрывала её достаточно. — Т-тогÐа держNсь бл-Ʌиже, — тихо бросила она. — Ʃдеȼь довɇряƮь mожн[] т0льkо дрɎг дǷугɏ. Они обменялись коротким взглядом, и на секунду напряжение улеглось. Но над головой снова что-то грохнуло — шаги, железный звон. Время вышло. Дима крепче сжал её пальцы и повёл дальше по тоннелю, туда, где темнота обещала новый выход. Каналы тянулись бесконечными кишками, пахли сыростью, плесенью и гарью сверху. Стены сочились водой, где-то наверху лязгали механизмы, как будто город дышал сквозь решётки. Элис шагала неровно, прихрамывая, и держалась ближе к стене. Дима поддерживал её за локоть, но сам то и дело морщился от боли в плече. Их шаги отдавались в тишине слишком громко — любой звук казался предательским. — Кƴда Ƭе∏еǷь? — Тихо спросил он, бросив взгляд вперёд, где тоннель делился на три направления. — Мы шɅ-vи п0чтn пǾ краю КǷенев-Вейтƃ, — ответила механик, снимая маску. — Ǝс-Сли uдтN вправ[], Țо mожн{} выйтU к лесƴ. Т-Ⱦам х-⨉отя бы спря4емСя… — Она запнулась, ковыляя вперёд. — Н-нȱ поƬом бYдет Əщё ƈVожнее пробǷаться на mосt. Тоннель тянулся всё уже и уже, пока каменные стены не слились в одно целое. Воздух впереди постепенно менялся — сперва лёгкий сквозняк, потом шорох листвы, запах мокрой земли и резкий холод свободы. Где-то вдалеке шумела вода: узкий поток срывался вниз и уходил в лесной ручей. Дима и Элис остановились у поворота. Тьма за их спинами осталась гулкой, сырой, с запахом плесени и ржавчины. Вперёд же веяло совсем иным миром — свежим, диким, живым. Они переглянулись: ещё шаг, и город останется позади. Но шаг так и не прозвучал. — Ⱥ есvN ср-Ƿа3у k неm-му? — Напарник вскинул голову, будто хотел убедить и её, и себя. — 兀-поkа онN дYмают, чт-Ƭ0 мы Ƚде-т{} ∏оD ƩемлƏй… Y нас m-m0жет 6ыть шанс ∏роско4nть. Остановившаяся впереди Элисон зависла. Спустя долгое мгновение она глухо отрезала: — Эт-t0 рNсƙ. Ес/\ư там ужƎ кǾрд0ны — нас ǷаздǟвяT, как ǨрыȻ. — ƹато в лесY раƩдавят мƎдленНо. К-ǩак mы тоsдƣ сможƎм ㄇрǪбратьȼя, есv-Ли 0χраȞу ещё больƜе усилят, пустят Паȳк}{в про4ёсываƮь чащY, ƣ мы ок[]нчательно ∏отеряƎм по Ǩон-Нечн{}сти? Они оба остановились, глядя друг на друга сквозь полумрак. В воздухе висел не только запах плесени — висел и вопрос, от которого зависела их жизнь. И именно тогда из глубины тоннеля, где тьма казалась плотнее воды, раздался чужой голос. — Забавно слушать, как вы выбираете между двумя смертями. Эхо дрогнуло по стенам, словно их слова только что вернулись, но исказились, превратившись в насмешку. Дима резко выдохнул, кулаки сжались сами собой. Элис замерла, пальцы легли на нож, но дрожь в руках выдавала, сколько сил уже ушло на то, чтобы просто идти. Их взглядам открылся проём: из разверзнутого конца тоннеля бил свет, словно приглашая наружу. Только силуэт в этом свете перечёркивал дорогу целиком. Чёрная фигура стояла неподвижно, перекрывая выход, будто он всегда принадлежал только ему. За спиной у неё — фигуры стражников в алых банданах, два Сокола с холодными линзами, ловящие каждый отблеск, и массивный Паук, вросший лапами в камень, словно в паутину. Дима рывком притянул Элис к стене, прижал её к сырому камню. Сердце колотилось так, что гул шагов заглушался собственным стуком в висках. — Т-Tв0ю mаȾь… — Выдохнул он, едва не срываясь на шёпот. Их дыхание растворилось в сырости. Они не делали ни шага, но знали: их уже видели. Путь назад обрезан Креневейтом. Вперёд — стена из железа и плоти. Ловушка сомкнулась. Тьма не отвечала сразу. Лишь шаги — гулкие, медленные, будто по каменной шахматной доске. Сначала из мрака отделился силуэт: высокий, с тяжёлым плащом, чей мех на плечах дрожал от сквозняка. Белые, спутанные пряди волос тускло сверкнули в лучах фонаря. А потом показалось лицо, будто разломанное на две части: одна половина бледная, почти мраморная, с красным глазом, вспыхнувшим в полумраке; другая — искажённая ожогом, почерневшая, словно сама игра оставила на нём свой знак. — Лес или мост. Побег или смерть. Ты снова мечешься, как и тогда, — заговорил Кью негромко, и слова его тянулись, будто камень сдвигали по мокрой плите. — Хотя итог всегда будет один и тот же: ваша партия давно сыграна. Тебе ли это не знать?.. Он остановился, глядя бездушным взглядом в густеющую мглу. — Ты ранена. Твой напарник тоже. Каждая минута приближает вас к потере собственных частей. Вы выдохлись, и пути назад больше нет. Сбежать, как в тот раз, у тебя больше не получится, — бросил глава, и его правая сторона лица глюкнула на восклицательный знак. — Но если тебя это волнует, я пришёл не за головами обоих. В моём приоритете только ты. Он сделал ещё шаг, и сапог гулко хрустнул по камню. — Ты ведь знаешь: игра не прощает. Упал — значит проиграл. Проиграл — значит должен исчезнуть. Она честна потому, что лишает лишних. А ты нарушила правила ещё тогда, когда посмела вернуться в наш лагерь. Ты держалась слишком долго. Но теперь партия кончена, Элисон. — Он говорил её имя, будто вбивал гвоздь в дерево. — У тебя нет силы продолжать. У тебя нет права. Ты — ошибка, которая смеётся в лицо системе. И каждый баг должен быть исправлен. Если не исчезнешь сама, я сделаю это за игру. Огонёк фонаря дрожал на его лице, и ожог в полумраке казался чёрной трещиной, идущей глубоко под кожу. — Семнадцать раз я проверял, что ты падёшь. И ещё раз до этого. Но ты возвращалась. Снова и снова, снова и снова… Словно правила игры для тебя ничего не значат. — Кью усмехнулся сухо, почти беззвучно, и красный глаз сузился, отражая тусклый свет. — Ты обманула систему. Переписала ходы, подменила смерть на продолжение партии. Но ведь это не победа: это всего лишь отсрочка. — Его голос стал тише, и именно в этом тоне слышалась угроза. — Каждое твоё возвращение делало тебя слабее. Посмотри на себя: тело ломается, баги разрывают изнутри, твои шаги — как эхо по пустой шахте. Это не жизнь. Это ошибка, затянувшаяся дольше, чем должна. Мужчина сделал шаг вперёд, и вместе с ним двинулись тени позади — тяжёлые силуэты Креста и Соколов заслонили проход, оставив лишь узкую полоску воздуха. — А знаешь, что делают с ошибками? — Глава наклонил голову чуть набок, ожог на лице дрогнул в тени. — Их исправляют. И ты знаешь, почему я здесь: я сюда пришёл далеко не спорить. Я пришёл поставить точку. Он остановился, и эхо затихло. Мгновение тянулось, как тишина в шахматной партии. А потом голос упал: — Сдавайся. Это единственный ход, который у тебя ещё есть. Эхо ещё держало последнее слово Кью. Сырая тьма будто сомкнулась, приглушая каждый вдох. Элис медленно выдохнула, тяжело, словно сбрасывала с плеч весь вес последних часов. Она не спешила — просто стояла, вслушиваясь в гул крови и далекий стук шагов. — Я даю тебе время: три минуты, — прозвучало спокойно, почти мягко. — после я сделаю выбор за тебя. Девушка стояла к напарнику спиной, но Дима видел, как дрогнули её плечи. Секунды тянулись вязко: будто весь тоннель ждал ответа. Механик повернула голову чуть вбок, и на секунду Диме показалось, что за прорезью маски мелькнуло что-то слишком живое. — Ð-дNmÆ… — Её голос прозвучал низко, будто пробивался сквозь камень. Она снова замолчала. Казалось, слова застряли в горле, но вместе с ними застрял и воздух. Только тогда, с новой силой, твёрдо, но тихо: — Y✘-х0ди. Кареглазый моргнул, не сразу поверив, что расслышал правильно. — Ч-4то? — Его голос сорвался в сип. — Т-Ⱦы сƎрьёзн0?! — УхƠдn под кƌрTу. — Девушка шагнула ближе, пальцы её неожиданно крепко сомкнулись на его ладони. — Nm нYжна т-тȏл6ко R. — Ǣ теƃя чтǾ, пƿ0ст0 оȼтǠвNть?! —Дима едва не рванул её к себе. — На RастǝрзанuƎ? т-Ⱦы сɅышала ег{}?! Ǿн веƉь те6R… Его слова оборвались, когда красный глаз Кью лениво дрогнул в их сторону. — Упрямство, — глухо сказал он, не повышая голоса, — не меняет правил. Сто двадцать секунд. Элис будто и не слышала. Она стиснула зубы, резко сунула руку в карман куртки и достала компас. Её пальцы дрожали, когда она несколько раз повернула колесико, перенастраивая координаты. — Ŧы нє пσnιмǢшь. — В голосе её вдруг прорезалась спешка, отчаяние. — Еслї ᵽопȺдёш6c-Ся Kґεсту, ǫнn Yзнают, ч-4то ты Nгр0k. — Н0 0н же тƄбя YбƥƎт! ОдųмȺйся, у нιх ŦґетьR стυпєнь! — Ⱥ тeБe нӯжнȺ к[]пиЯ «WєbLifє»! Yмρёш6 т-Ƭы — ѕледσм πøйдёτ вc-Ся Vιrtuɑⱡьнσсτ-Tь! — Она вдавила в его грудь компас, сумку и ПОЛИГЛАЗ, почти с силой, будто боялась, что он выронит. Она отдавала всё, что у неё было: блокнот, перо, Беретту, Поинты и все свои протезы! Только чтобы ничего не досталось им. — Пр-Rост{}… 兀р0ст[] ух0дu. Теͤб-6е нƩлƿзя Ʒдесь 0стаƁатƄсR. Я-я чτø-нибųдь πρиDуmɑю, н-Nо τƄ| д0лжен YйτN! Эτøτ {ч}еͤлσвεк ȕкȺжeτ д0ρ0гу к Nулεвыʍ. []н π0мøжƎτ и ∏ρ0ведёτ τεб-6я, еслї… Ǝслї R… — Механик осеклась, единственный глаз блеснул влагой, — …Н-нε ςπρȺв/\юcƄ. Χ0ρøш0? — Элns, хʋɑτNτ… — Горло странника сдавило, слова вырывались с трудом. — R н-Ȟе см0гY… Она резко дёрнула его за ворот, прижимая ближе. — Πø0бεͤщaN! — Её голос треснул, словно сама игра дрогнула. — Кv-Ʌянись, 4т-Ⱦо нε нɑρυбNшь δρ0в, чт0-[] нƎ п0стɑƁишƄ вc-Ƈё π0д Yдɑρ, чт0 мн-Ƕѐ нε πρиƉётСя зǷ τεб-6R волнøвAτьcR! Тишина сомкнулась, как холодная вода. Только дыхание гулко отдавалось в каменных стенах, и капли со свода падали в темноту, разрывая паузу. Дима не двигался. Её пальцы всё ещё держали его за ворот, но он смотрел на неё так, словно впервые видел по-настоящему. В глазах — боль, в сжатой челюсти — ярость и отчаяние, а в руках — дрожь, что не хотела подчиняться. Он попытался что-то сказать, но горло свело. Слова застряли, а пульсирующая ярость, готовая вырваться огненным вихрем, превратилась в тлеющие угольки. И лишь спустя долгую секунду, тяжёлую, как сама тьма тоннеля, он выдавил: — …КлɌǶyсƅ. Элис будто выдохнула вместе с этим словом. Её плечи дрогнули, дыхание сорвалось прерывисто, но в нём мелькнула тень облегчения, такая тонкая, что её сразу смыло новой болью в глазах. На мгновение она позволила себе опустить голову, прикрыть ресницами блеснувший взгляд — и только после этого разжала пальцы на его вороте. — Ч-4уDн0… Т-Țы ∏р-Rост{} чYд[], kэ𝞹. — Время вышло. — Раздался голос издалека, — ты свой выбор сделала. Кью кивнул двум дронам за спиной, и те беспрекословно шагнули вперёд, намереваясь схватить обоих. Дима шагнул назад. Его силуэт дрогнул, края фигуры задрожали рябью. Тень, словно оторвавшись от камня, расползлась, закрыла его целиком — и он исчез, утонув в глитче. Только эхо его последнего вдоха успело ударить по стенам тоннеля. Элис осталась одна. Бросив под ноги маску и плащ, она шагнула вперёд — навстречу свету. Сквозняк тронул её волосы, и в тусклом отблеске фонаря чёрные трещины ожога сверкнули, как разлом. Двое дронов вышли из тени и моментально сомкнули на бинтованных запястьях белые наручники. Вместо цепи между ними дрожал тонкий ток, чистый и ослепительный, как нить молнии. Он зашипел при соприкосновении с её кожей, впился в нервные окончания и тут же натянулся, будто живой. Тело Элис дёрнулось резкой дрожью. Она перехватила дыхание, стиснула зубы и выровняла спину. Взгляд остался прямым, и ни один мускул лица не дрогнул — будто этот удар был пустяком. Такие оковы не разорвать — только отключить ключом, которого у неё не было и быть не могло. — Всё кончено, — произнёс глава тихо, голосом уставшего судьи. Но на его лице играла ледяная полуулыбка — не обещание пощады, а предвкушение завершения работы. Элис подняла голову, и в её взгляде промелькнул вызов; губы разошлись в упрямом оскале. — В Єт0й 兀артNu — Ǝщё нƷт. Мужчина склонил голову набок, словно записывая её слова. На мгновение его лицо застыло, будто он обдумывал ответ, а потом угол рта чуть дрогнул. — Партия закончится тогда, когда я скажу. Очередь за мной, — произнёс он сухо. — А теперь уведите её. Девушку подхватили под руки Соколы, увлекая прочь, словно сломанную куклу. Квентин проводил её взглядом, пока её силуэт не поглотил свет. И лишь после этого он обернулся к двум стражникам, застывшим у стены. — Передайте по всем каналам. Второго искать немедленно. Перевернуть каждый квартал, каждый тоннель, каждый выход к лесу. Он — сообщник, а вместе с тем — такая же ошибка, как и она. Никаких вопросов не задавать. Найдёте — связать и доставить в ГлитчТаун. Живым. Там мы наконец покончим с начатым…

***

      Падение оказалось длиннее, чем Дима ожидал. Камень и ржавые трубы мелькнули мимо, и мир сорвался в рябь. Его ударило о влажный бетон, так, что грудь выжгло от боли. Воздух сдавило, в глазах вспыхнули ошибки — красные строки, будто насмешки самой Виртуальности. Он остался лежать, уткнувшись в сырой пол. Своды вокруг были ниже, темнее — ещё один уровень канализаций, запущенный до состояния гниющей шахты. Вода стекала с потолка вязкими каплями, в углу шевелились крысы. Запах стоял удушливый: ржавчина, тухлая плесень и что-то химическое, въедливое, будто здесь давно утекло топливо. Дима попытался подняться на локоть, но правая рука снова вспыхнула болью — ожог от Айкона будто пробегал током по каждой жилке. Вскрик застрял в горле. Он потянулся за компасом — и понял, что ладонь пуста. Металлический круг прокатился по полу, оставляя на влажном бетоне дрожащий след, и остановился на границе тьмы и чьего-то фонаря. — Эй, парень! — Раздался голос, живой, звонкий, но удивлённо-добродушный. — Ты откуда тут взялся? Дима поднял взгляд сквозь муть перед глазами. Перед ним склонился молодой юноша в поношенном плаще, с лохматыми рыжими волосами, собранными кое-как, и странным шрамом на одном из глаз. Он уже держал в руках компас, вертя его между пальцами. — Чёрт… Да ты весь как после пресс-машины. Ты живой вообще? — Неизвестный присел рядом, и в его голубых глазах мелькнуло беспокойство. — А?.. Железный компас?.. Так ты из Коалиции! — О-[]тдƢй… — Прохрипел Дима, пытаясь дотянуться. — Эт-Ⱦо m0ё… — Спокойно, спокойно! Брать я ничего не собирался! На, забирай, — парень сразу протянул ему компас обратно, вложив прямо в ладонь. — Господи, твой голос… Так. Не рвись, слышишь? Видок у тебя такой, будто ты сейчас сам выкатишься из своих рук… Он оглядел Диму ещё раз, цокнул языком и протянул руку, чтобы помочь подняться. — Ладно. Сейчас что-нибудь придумаем. Ты как вообще? Встанешь? Нет? Или мне тебя волоком тащить? — Он сказал это с лёгкой усмешкой, но в глазах оставалась тревога. — Я, конечно, не из добрых самаритян, но бросать кого-то в таком виде… Нетушки. Так что подъём! Дима замер на секунду, сжимая компас, и только потом позволил себя подтянуть. — Вот так. Держись за меня. — Парнишка подставил плечо. — Тут грязно, тесно и дышать нечем, но… Лучше, чем одному умирать, верно? Дима с трудом поднялся, опираясь на чужое плечо. Ноги подгибались, будто налились свинцом, но рядом слышался голос — звонкий, живой, цепляющийся за каждую паузу. — Вот, видишь? Уже лучше. Стоишь. Это почти победа, — парень хмыкнул, помогая удержаться. — Дальше пойдём медленно. Не бойся, я умею ходить и с грузом потяжелее. Орин поднял фонарь выше, разгоняя мрак, и на секунду задержал взгляд на компасе в руках Димы. — Серебряный компас.… Чёрт возьми, и откуда у тебя такие игрушки? — Он улыбнулся, но в голосе мелькнул интерес. — Ладно, не говори. Сейчас важнее другое: дышишь? Дышишь. Значит, жив. Они двинулись вперёд. Тени крысиных хвостов мелькали в отблесках света, вода под ногами чавкала. — Т-тp|… К-kт0 т-Ŧы в[]обuųĘ?.. — Тихо выдавил Оскар. — Ну вот, другое дело: уже говоришь, — парень усмехнулся, но голос его звучал мягко. — Я Орин. Можешь пока не отвечать, если язык ещё в узел завязан. Главное — шагай. Любят тут у нас добивать упавших. Я тебя не знаю, ты меня не знаешь… Но это не повод дохнуть здесь, среди плесени. Я не стану спрашивать, откуда ты и кто тебя гонит. Раз держишься за компас, значит, у тебя уже и так за плечами вся эта чёртова мясорубка. И пока идёшь рядом — я за тебя. Понял? Дима моргнул, словно проверяя, не мерещится ли всё это, и только кивнул. Слова застряли в горле, но тепло от чужой решимости пробивалось сквозь усталость и боль. Он сжал компас крепче, ощущая, как сквозь боль пробивается странное чувство — будто судьба всё же оставила ему шанс. Тоннель впереди раздваивался, но теперь дорога казалась не такой гулкой и пустой. В шаге рядом шёл тот, кто протянул руку не ради выгоды, а просто потому, что не мог пройти мимо. И когда свет фонаря выхватил очередной пролёт ржавых стен, кареглазый ощутил, что эта ночь — ещё не конец. Где-то впереди был новый путь. Выход отсюда.