Beyond the Virtuality: Project Δ.

Now do you hate me? Are you afraid of me?

Are you able to feel culpability?

Come forth and kill me! Bow down and worship me!

Take your time all we have is eternity

Now with a new start

Broken and torn apart

Nothing in me in me resembles a human heart!

My name is unknown

Something I've never told

On my own

I declare

«I DON'T WANNA GO HOME!»

***

      «Кажется, Вы хотели со мной о чём-то поговорить? Судя по Вашим сообщениям, Вы были испуганы и расстроены из-за того, что с Вами случилось. Что ж, панические атаки всегда кажутся ножами в спину, не так ли? Но меня удивляет, как же быстро Вы в этот раз от неё отошли… И либо это неимоверно огромный шаг вперёд в Вашем лечении, либо… Я предложил Вам записать, что именно Вас испугало. Вы попробовали это сделать? Знаете, я работаю с людьми всех возрастов, от маленьких детей до пожилых людей, и все реагируют на трагедию по-разному. Трагедия всегда приводит к чувству потери. Люди теряются в эмоциях, путаются в собственных мыслях и нередко теряют связь с собой. Каждая травма приводит нас к дыре, которая… Порой даже кажется забавной со стороны. Не так ли? Вы улыбаетесь. Вы вспомнили что-то смешное? Нет? Оу… Вас рассмешил поступок матери. Кажется, Вы только рады случившемуся с Вами. Что ж… Если бы Вы могли описать свои чувства, то как, по Вашему мнению, это повлияет на Ваши фантазии и мысли? Вы бы их сохранили такими, какие они есть?»

***

— Слушай, а если мы умрём от скуки до того, как доберёмся до хоть какого-то ориентира, это будет считаться героической потерей? — Достойно премии Дарвина. — Ну надо же что-то делать с этим, не находишь? — Если будешь и дальше так сильно доверять своему затылку, то проблему с пропитанием явно решишь. — Каким образом? — Шею свернув. Иди аккуратнее. — Да понял я, понял… — Как колено? — Жить можно. Но нам жизненно необходимо идти по непроходимым маршрутам? — М… Скажем, не помешает. — А нормальные дороги у вас как класс вымерли? — На нормальных дорогах обычно шастают те, кто хочет тебе голову открутить. — Справедливо. Тогда беру свои слова назад: кочки наши друзья. — Чёт ты какого-то плохого мнения о друзьях. — А друзья эти дрянные, вывихнуть хотят, не по-дружески это. — Просто кто-то очень красноречив, грех за язык не дёрнуть. — Не спорю. Но если мы всё же найдём здесь хоть что-то кро-оме листвы и кочек, то… — Дима, — Элис покосилась через плечо с взглядом "сейчас получишь". — Всё-всё, молчу, — приятель поднял руки. — Уже и шашлык предложить нельзя. Но в тайне кареглазый ухмыльнулся. Он капал так на мозги проводнику уже пятнадцать минут подряд и было ли ему стыдно? Не-а, ни капли! В очередной раз он познавал глубину спокойствия своей попутчицы, которой она овладела в мастерстве. Или игнорирования? Ещё не разобрался.       Рыжий лес дышал. Не громко, не хрипло, а устало, как организм, переживший бурю, и теперь ждущий, когда наступит покой. Сквозь пепельно-жёлтую листву пробирался туман — вязкий, почти маслянистый. Он плыл меж деревьев, забираясь под кору, вмораживаясь в мох, заполняя собой каждый промежуток между стволами, словно пространство не терпело пустоты. Над головой нависали тяжёлые тёмно-серые облака. Изредка до уха доносилось гудение и грохот — в эту сторону ползла сухая гроза. Два силуэта шли сквозь эту безмолвную чащу — медленно, порой спотыкаясь, срывая листья с веток и оставляя за собой тонкие следы на мху. Элис шла впереди, чуть пригнувшись, пробираясь сквозь густую, оседающую дымку. В ней исчезали ноги, таяли края фигур, словно лес специально пытался вырезать их из пространства. Рыжая листва кружилась над головой, оседала на плечах и шарфах, прилипала к волосам. Деревья стояли по стойке смирно, но были разбросаны по всему периметру, создавая непроходимые преграды. Ветки — высоко, кроны — густые, все оттенки от ржаво-красного до сожжённого медного. Никакой зелени. Только осень, запертая в вечности. Воздух был тяжёлым и липким: пахло гнилью, прелой хвоёй, сыростью, будто лес запотевал. Дима шёл позади, иногда поправляя шарф, задевая грибы ногой, вскакивая на кочки и оглядывая овраги. Где-то за спиной прошуршала игла, но он не обернулся — смысла вглядываться в пустоту не было. — Вот скажи, — опять начал кареглазый, сунув руки в карманы, — а у нас вообще есть план, или мы снова идём наобум, как в Большом Каньоне? — У нас всегда есть план, — отозвалась механик, перелистывая страницы потрёпанного блокнота. — Просто он иногда слегка… Обгорает по краям. — И что у нас на повестке в этот раз? Они свернули за поваленный ствол, корни которого выглядели так, будто их выжгли изнутри. Сквозь туман проступала дальняя крона деревьев, но расстояние не ощущалось. Лес будто не имел масштаба: что близко, что далеко — всё сливалось в рыже-серую массу. — Кхм-кхм. Итак, — произнесла девушка, пролистывая повидавшие огонь и воду страницы и остановившись на тёмных картах и чертежах, нарисованных её же дрожащей рукой. — Слушай внимательно. Ржавый лес — это последнее пространство, которое отделяет нас от Нулевых Координат. Но в отличие от всех других мест, что мы с тобой встретили, он далеко не ограничивается одной локацией. Это три острова, связанные между собой мостами, переходами, пригородами, а иногда — виадуками. И нам… — Она провела пальцем длинную дугу на схеме. — Предстоит пройти через все-е три. — Три? — Дима прищурился, чуть подаваясь вперёд. — А ты уверена, что нас не ждут ещё пара бонусных островков, скажем, по акции? — Бонусные уже давно раскололись и стёрлись, — отрезала Кейдж, но уголки губ всё же дрогнули. — А остальные либо слишком далеко, либо нестабильны. Иногда мы будем натыкаться на небольшие поселения или пригороды: почти половина всех жителей Ямы не путешествует, а живёт здесь, ведь тут не так уж и много аномалий, машин и вирусов — прямо райский уголок во всей Яме. На нашем пути встретятся несколько аванпостов, но надолго в них задерживаться мы не будем: у нас нет времени. Вдобавок, это слишком опасно. — И почему же? — Вскинул бровь Дима. В ответ Элис перелистнула две страницы и показала свою схему: на ней чёрными гелиевыми чернилами был изображён третий остров леса — самый крупный из всех, а также лидер по количеству лагерей, железных дорог и прочих следов проживания людей. — Третий остров больше всех урбанизирован и даже имеет рабочие поезда, — произнесла Элис и указала на юго-восток, на большое пятно, помеченное неутешительной подписью «ГлитчТаун», — и именно там находится главное гнездо Красного Креста. Примерно семьдесят пять процентов Ржавого леса находится под его контролем, а его подчинённые разбросаны по всем аванпостам К.Н.М. на островах. И если кто-то нас увидит, нам крышка. — Полагаю, тебя давно уже объявили в розыск? — Думаю, ещё с момента, как мы покинули город Н через то окно. Когда ты уже спрыгнул в портал, я немного задержалась… Помнишь ведь? И это было моей ошибкой. Ибо там стоял он. — Кью? — Уточнил Дима и получил положительный кивок. — Тц… Зараза… — Я человек мерзопакостный для Квена… Так что нахожусь не то что «в розыске», скорее на «первой прихлопнуть». — Ну, хоть кто-то здесь знаменит. — Можешь гордиться: ты гуляешь по лесу с местной легендой, — фыркнула механик, пожав плечами, — почти как с волком из сказки, только с отвёрткой. — И без корзинки с пирожками. — Извини, сегодня только мультитул и парочка вырванных конечностей. — Понятно… — Протянул Дима. — А вообще… У нас есть алгоритм действий? — Да: не умирать. — Звучит надёжно. А второй пункт? — Не привлекать внимания. Особенно моим лицом. — Оно у тебя довольно привлекательное. Сложно не обратить взор. Пауза. Элис вскинула бровь и кинула косой взгляд на игрока. — Смотри-ка, у кого-то опять язык развязался. — А что? Это стрессовая реакция. Чем дальше мы идём, тем одно место хуже предыдущего, не находишь? — Парировал напарник с серьёзным лицом, — когда вокруг слишком тихо, организм требует хоть какой-то разрядки. — Кто бы знал, что твоей разрядкой являюсь я. Надеюсь, твой организм не начнёт танцевать, когда мы встретим Айконов? — Всё зависит от музыки. Элис усмехнулась: задорно, но тихо. Она продолжила: — Впрочем, если нам будет необходимо остановиться за припасами или на ночь, мы сможем себе это позволить. Однако придётся мне поискать какую-то одёжку и маску… — А разве мы не можем просто разводить костры в лесу? Зачем оставаться в городах на ночь, если так опасно попасться кому-то на глаза? — Потому что с наступлением темноты появляется больше Айконов и оставаться на поверхности всё равно, что оказаться в пустоши перед танком. На территории Ржавого леса очень мало точек сохранения, а потому стоит быть предельно осторожными. И под этим я подразумеваю больше никаких прыжков веры в пропасть! — С нажимом произнесла белоглазая, с кислой миной зыркнув на Оскара. Тот просиял улыбкой Чеширского кота. — Ну не виноват же я, что за спиной вечно кто-то стреляет, а под ногами платформы заканчиваются, — пожал он плечами. — К тому же… Как будто большие высоты уже не такая проблема. — Что ж… Это правда. Хотя, честно, настораживает. Приятель нагнулся, сорвал с ближайшего кустарника ржавый лист, подбросил его, и тот тут же исчез в дымке. С плеча Димы едва заметно сползло золотое перо — будто само выросло на вороте. Ветер подхватил его, закружил, и оно, искрясь, как уголёк, проплыло мимо головы Элис, едва не коснувшись её щеки. Перо с тонким треском вспыхнуло, оставив после себя в воздухе запах горелой пыли, и тут один из сухих листьев в траве задымился — Теряев резко придавил его подошвой, и вверх заструился тёмный дымок. — Ты лес весь не подожги, феникс ты домашний, — скрестила руки на груди механик, склонив голову вбок и сощурившись. — Иначе мне придётся тебя хорошо общипать. Дима лишь ухмыльнулся в ответ, пряча руки в карманы и делая вид, что ничего не произошло. Золотое перо, словно искра божественного гнева, напомнило Элис о непредсказуемости друга. Его способности — тёмная лошадка, чей бег мог обернуться как спасением, так и гибелью. И остаётся только гадать, повезёт ли им в этот раз или нет… — Путь будет долгим, так что приготовься: шагать мы будем несколько дней, — переключилась на другую тему Потерянная, подкинув блокнот в ладони и перескочив через поваленную берёзу. Она стала загибать пальцы: — Нам нужно пройти самым коротким маршрутом, не умереть, желательно не нарваться на патрули Креста… А ещё подстроиться под местное время. — Подстроиться? — Переспросил игрок. — Что, у нас снова смена часового пояса? — Не совсем. Тут логика работает немного… Иначе. — Элис вздохнула и остановилась, давая Диме догнать себя. — Помнишь, ещё в Большом Каньоне я тебе рассказывала, что в некоторых местах Ямы время идёт не вровень с действительностью? — Хм… Припоминаю, — на секунду погрузился в воспоминания Дима. — Видишь ли, Ржавый лес — не просто изолированная зона: это кусок пространства, где время течёт по своим выдуманным законам. Один день в реальности здесь как неделя, иногда даже больше. Он нахмурился. — Подожди… Тобиш, если пробудем в игре, скажем, трое суток, пройдёт больше двадцати виртуальных дней? — Примерно так. И хуже всего то, что без часов мы не узнаем, сколько прошло минут, потому что ночь может настать в любой момент, ровно как и день, и перехода между ними мы не увидим из-за плотных облаков. Они очень редко расходятся. — А если мы тут застрянем на месяц? — Тогда снаружи пройдёт всего около четырёх суток. Но мы будем… Не в лучшей форме. — Я Уже чувствую, как прилипаю к сиденью… И обрастаю. — Крыльями только много не маши, к'кей? Хватит и того, что ты шелушишься, как ёлка на Рождество, — фыркнула белоглазая. Дима посмотрел на плечо, где уже лежало ещё одно перо. — Ну, раз уж мы живём неделями за часы… Может, стоит и отпуск устроить? Была когда-нибудь на природе? — Хм… Не особо, — ответила инженер. — В основном я ночую в трейлере и практически из него не выхожу. А в игре я предпочитаю весь Ржавый лес обходить стороной. Уж лучше с дронами тесниться, но там, где меня не достанет ни одна группа. — Ясно. Тогда считай, что это твой первый опыт кемпинга. Уж со мной ты не заскучаешь, — уверенно улыбнулся Теряев, приобняв гида и потрепав по тёмной макушке. Потерянная, поправляя плащ, лукаво прищурилась: — Это уж точно… Приятно познавать что-то новое. Особенно с тобой. Она замолчала и, подняв взгляд, остановилась. Дима встал рядом и обратил на неё свой взор, не особо-то и скрываясь. Разглядывать напарницу ему всегда было интересно: даже с самого начала их пути он то и дело поглядывал на её лицо и руки, а сейчас осматривал уже всю — одежду, волосы, жесты. Особенно внимательно кареглазый за ней наблюдал в те моменты, когда Кейдж выходила за пределы своего ровного тона, позволяя увидеть себя иной, более живой. И каждый раз для Димы это было как вызов: он старался запомнить каждую мелочь, каждую деталь, точно его мозг боялся больше не увидеть этот прищур и улыбку. Но на юношу всегда накатывала волна облегчения, когда проводник улыбалась снова — и всё чаще и чаще она это делала без причины. Элис всегда ловила его взоры, просто игнорировала их. Но в последнее время странники часто так пересекались, и если раньше глаза отводил Оскар, не выдерживая напряжённого молчания и взгляда девушки, то теперь уже инженер отворачивалась от него. И, что странно, её лицо будто на секунду меняло свой цвет. Глюки? Дима всё же надеялся, что нет. Он осмеливался думать, что в случае чего механик не станет утаивать и прямо скажет, что ей нехорошо и под кожу пробралось несколько вирусов. Больше всего игрок беспокоился, что с кем-то из них двоих может что-то случиться… Но сейчас, глядя на лицо проводника, юношу вдруг озарила странная мысль: чего-то не хватает. И через мгновение он понял, что именно: — Так… А что стало с твоим сенсором? — А?.. — Сморгнула точно задумчивость Кейдж и коснулась уха. — Ха, и правда… Странно. Сейчас взглянем. Странники продолжили путь, но чуть сбавили шаг, выйдя на более ровную и не петляющую тропу без дыр. Покрутив несколько режимов и попытавшись получить отклик хоть от одной из программ, Элис сняла механизм — тот никак не отвечал. И сощурившись, внимательно оглядев вещицу, девушка чертыхнулась. Оскар вопросительно выгнул бровь. — Похоже, он треснул, когда мы только рухнули в Ржавый лес… А может и раньше, пока были на заводе, — пробормотала Кейдж. Её лицо заметно помрачнело. — И с этим ничего нельзя сделать? — С толикой надежды спросил напарник, чуть склонившись к подруге. Теперь и он видел приличную трещину, разделившую сенсор на два неравных куска. И судя по всему, он готов вот-вот распасться на части. — Здесь придётся заменять почти все части… У меня есть примерно половина, но этого всё равно недостаточно. — Покачала головой белоглазая, с шумным вздохом убирая механизм в карман сумки. Затем она чуть приободрилась, подняв взгляд на друга: — Но ничего страшного, я что-нибудь придумаю. Постарайся не забивать голову негативом, хорошо? Мрак тебе не к лицу. И, прежде чем он успел ответить, она чуть улыбнулась. Не броско, не театрально — просто по-человечески, с каким-то почти домашним светом и ободрением. Как будто подруге и вправду было важно, чтобы напарник не терял себя в тревоге. И эта улыбка, пусть такая же неполная и неяркая, показалась самой славной из всех, что Дима когда-либо видел на её лице. Он не знал, что подразумевал сам, назвав её «славной»… Но что бы это ни было, это был хороший знак. Грудь слегка сжалась от чего-то неожиданно тёплого. Дима кивнул, опуская глаза. Слова рвались наружу, но он сдержался. Потому что иногда достаточно просто быть рядом. — Если вдруг станет хуже… Ты ведь скажешь? — Всё же выдавил он, тихо и запоздало. Элис снова кивнула, уже чуть более серьёзно. В её взгляде сквозило что-то похожее на обещание — без лишних клятв. Но даже оно звучало совсем иначе — солнечно, расслабленно и спокойно. — Конечно скажу. Механик ловко подхватила ладонь напарника и потянула за собой, кивнув на дорогу. — Пойдём. А то состаримся оба, так и не сдвинувшись с места! Дима не стал сопротивляться, с готовностью позволив своей спутнице увлечь себя вперёд. А про себя подумал, что был бы совсем не против немного задержаться. Раз уж здесь такая мощная временная аномалия и странники неплохо экономят время, почему бы действительно не позволить себе отдохнуть? Особенно сейчас, после всей этой суматохи, что началась ещё с самой Игровой. Как думал Дима, они оба заслужили хотя бы один денёк, где никто и ничто не пыталось бы их прихлопнуть и нашинковать на шашлыки. Но в то же время стоило поторопиться: теперь, когда друзья так близко к заветному письму, игроку не терпится поскорее со всем покончить и поставить жирную точку. Больше никаких «Дельт», демонтажа Виртуальности и чёрных дыр на всё небо. Привычная тишина в Яме, суматоха и краски ВебСити и один вечерок на крыше… С пледом, термосом, несколькими бутербродами и приятной компанией. Разве он так много хочет? Всего лишь спокойствия… Но уже не для мира, не для себя — для неё.       Они шли медленно, утопая в тишине, что казалась осязаемой, плотнее тумана. Воздух был густым, спёртым, словно из него выкачали жизнь, оставив лишь концентрированные запахи — прелой листвы, гниющей древесины, влажной хвои и еле уловимый привкус пепла. Из недр чащи доносился случайный хруст — то ли сломанная ветка, то ли чья-то неуверенная поступь. Звук умирал, не успев повториться, — казалось, сам лес не повторялся, каждый раз вздыхая по-новому, точно живой и огромный зверь, чей гигантских размеров глаз сейчас лениво наблюдал за двумя крохотными тенями, бредущими по его шкуре. Дима шёл наравне Элис, такт в такт, не пытаясь её обогнать, если внимание механика что-то привлекало и она ускоряла шаг, желая поскорее осмотреть заинтересовавшую диковинку. Не было нужды её окликать — девушка двигалась с монотонной ритмичностью, словно стрелка метронома, и каждый её шаг, казалось, уносил их всё дальше от зловещей Ямы, в направлении… Дима и сам не знал, к чему. Но он доверял чутью проводника и компасу в её руках, не боясь идти по их следам. Хотя сам не переставал оглядываться по сторонам, держа руку на кобуре. Кареглазый неоднозначно относился к плохой погоде, особенно к туману: раньше, когда он был игроком, он скрывал его и помогал, но сейчас, когда из дымки может появиться кто или что угодно, чаша давно переполнилась потом, стекающим по виску. Но так или иначе взгляд янтарных глаз снова возвращался на единственный яркий цвет, выделяющийся на фоне притупленных красок и ставший для него негласным ориентиром — синий плащ подруги. Даже Дима больше вписывался в Ржавый лес, сливаясь с частыми стволами деревьев и тёмными кустами, и только фиолетовый шарф, с которым игрался прохладный ветерок, выдавал его, точно кровавый след, ведущий к ногам. Наблюдать за Элис стало привычкой. Однако Дима не спешил это признавать: он никогда никому бы не сознался, что мог подолгу разглядывать и изучать одежду, лица, мимику тех, кого он считал… Особенным для души. Даже мимику Сашки Теряев помнил до сих пор и во многом копировал: то, как он крутил револьвер на пальце и после выстрела дул на дуло, то, как двигался, надевая маску Тени — если Сашка перемещался чуть вприпрыжку, готовый в любой миг взмыть воздух или сделать выпад, то друг наоборот всегда тянулся к земле, но оказавшись в третьей учётной записи, не полз как змея, торча в одной плоскости, а часто выскакивал и активно перемещался, не стоя на месте. Теряев научился путать свой след благодаря ему. А сейчас, проведя достаточно много времени бок о бок с проводником, он стал замечать новые привычки. Не у себя — сначала в ней. В том, как Элис двигалась, как слушала лес, как в любой тишине находила ритм, будто весь мир для неё звучал постоянной мелодией. Сначала Потерянный следил за этим только ради пользы: копировал её походку, старался угадывать, куда она ступит, как распределяет вес, где замирает, а где наоборот ускоряется. Так проще было выживать, не тратить силы впустую, привыкая к новому, недружелюбному миру. Но с какой-то поры Дима поймал себя на том, что продолжает наблюдать, даже когда уже не нужно — слишком пристально, слишком внимательно и всё чаще просто так. Сначала оправдывал это привычкой, потом — необходимостью не отставать. И всё же в глубине понимал: кажется, это было не о выживании. Он действительно стал ступать мягче, не сбивая ритм шагов, учился скользить по мху, ставить ноги не по-военному, а как делает это Потерянная: широко, осторожно, как кто-то, кто привык к нестабильной почве и знает, что от твоего центра тяжести может зависеть успех любой операции и авантюры. Иногда парень ловил себя на том, что вглядывается не в дорогу, а в её спину — и вдруг осознаёт, что сам двигается в унисон. Почти в темп её дыхания. Потом появилась странная тактильная привычка — будто бы его руки начали жить своей жизнью. Элис регулярно перебирала пальцами ремни, касалась лямок, дёргала за застёжки и проверяла целостность бинтов или креплений, даже если те не сдвигались. Девушка делала так постоянно, без команды и без причины — просто проверяла, держит ли мир форму. Теперь и он проверял. Теряев стал реже смотреть на интерфейс и чаще доверяться тактильной памяти: щелчок, натяжение, вес — всё на своих местах? Если нет — остановись, приведи в порядок, потому что странники не оставляют случайных зацепок. Дима стал по-другому слушать. Раньше шум либо тревожил, либо успокаивал, а теперь стал знаком. Юноша ловил паузы, ждал, когда хруст затихнет, вслушивался, как механик: не ушами, а спиной, затылком, телом, чуть склоняя голову вбок, замедляя шаг. Он начал различать нюансы тишины, как будто в ней кто-то говорил — очень тихо, но явно. И только тогда Теряев осознал, насколько же окружающий мир шумный. И с этим знанием он стал во многом понимать долгие молчания Элис: для неё мир был куда живее, острее, красочнее. И, наверное, окажись сейчас Дима в ВебСити, он бы сошёл с ума от какофонии и слухового ада, свалившихся бы на его плечи. Интересно… Как он будет обратно привыкать к своей старой жизни в мегаполисе? Даже движения игрока стали чуть… Другими. Он замечал, что в минуты нервозности делает жесты, которых не делал раньше: чуть резче трёт виски, проводит рукой по подбородку, встряхивает ладони, будто сбрасывает лишние мысли. Или теребит ткань куртки у плеча, чуть натягивает ворот свитера и касается шарфа, если становилось неспокойно: как бы проверяя их, цепляясь за что-то стабильное, что не успело поменяться и исчезнуть. И мимика. Дима начинал криво усмехаться, приподнимать бровь, щуриться, когда кто-то (чаще всего он сам) говорил глупость. Именно так смотрела на него Элис, и с недавнего времени это стало его ответной реакцией на неопределённость. Раньше Оскар улыбался по-настоящему только в бою. Но теперь всё чаще ловил себя на полуулыбке, как у неё: чуть приподнятый уголок губ, лукавый взгляд из-под ресниц. Он начал повторять выражения Эл, даже не понимая, зачем. Просто потому, что это стало частью того молчания, в котором они двигались вдвоём. Очень шумной тишины, которую наконец слышали и могли друг с другом разделить. Даже хват кареглазого стал другим. Дима больше не хватал пистолет резкими движениями — теперь он держал его вдоль бедра, прислоняя к себе, точно Элис с отвёрткой: не выставляя, а пряча в себе. Оружие теперь не было угрозой, а стало продолжением. Дима всё чаще ловил себя на этих мелочах, будто не просто шёл рядом с проводником, а постепенно перенастраивался на её волну. Тихо, неосознанно, и в этом было что-то тёплое. Что-то своё. И что самое странное, как считал кареглазый, Элис знала, что он смотрит. Парень был более чем уверен, что механик прекрасно ощущала каждый его мелкий взор, но по какой-то странной причине, источник которой Дима устал угадывать, но спросить боялся, она никогда не говорила об этом. Девушка всячески отворачивалась от него в такие пики, и кареглазый, уже зная её мимику, всё равно не мог разобрать, что же это: просто игнорирование или разрешение? И с одной стороны, Дима страсть как хотел залезть в голову механика, чтобы наконец во всём разобраться. Он часто размышлял, глядя на спокойное и собранное лицо гида, что может бурлить в этой растрёпанной голове? Но с другой… Он не хотел рушить своё неведение. Плюс, судя по прищурам белоглазой… Ей нравилось водить его за нос.       Но о чём Дима точно не подозревал — так это о том, что не только его взгляд задерживался на силуэте рядом. Просто если его время от времени ловили на этом с поличным, точно желая припугнуть, по-доброму, без цели загнать в тупик, то Элис всегда делала это осторожно. Короткими моментами, точно глотками. Не долго, как он, по несколько минут — девушке хватало нескольких мгновений за раз.       Элис не сразу это заметила. Впрочем, как и всё, что касается эмоций. Но уже после «LIMINAL LANDa», в тишине, в которой только и можно было по-настоящему думать и поговорить самой с собой, она начала ловить странности. Маленькие, неважные, но повторяющиеся. Иногда механик вдруг понимала, что шагнула не туда, куда собиралась, а чуть ближе — ближе к нему. Что её пальцы начинают дёргать край бинта на пальцах, точно проверяя, на месте ли он — и это был не её жест, а его. Что она задирала голову к ветвям — не в поисках ориентиров, а просто потому, что друг засматривался на небо. И инженер тоже невольно задерживалась, отмечая, как же редко она чем-то любуется. Кейдж в целом нечасто смотрела в любые стороны, кроме цели, имея какую-то грань, очерченную вокруг неё, за которой мир будто глушился и уходил во тьму — сознание девушки стирало всё, что его окружало, только ради концентрации. И какого же было её удивление, когда для себя Потерянная обнаружила, что кто-то имел смелость и наглость появляться за её спиной в любой момент — удобный и неудобный, сгоняя сосредоточенность и вытаскивая из раздумий! Как же она это упустила?.. Впрочем, плохим это и не казалось. Даже наоборот, приятной неожиданностью, как механик подмечала в своём дневнике. Странно, верно, и совершенно на неё непохоже. Однако пока Дима не сделал девушке ничего плохого… Не беря случай с Колибри в счёт. Впрочем, тогда это был и не её друг, а кукла, коими являются все пользователи. Её напарник был позже — когда выстрелил, а после опустил пистолет. Когда коснулся ладонью её щеки, точно боясь навредить и напугать. И это… Отпечаталось в голове. Даже её молчание изменилось. Раньше в нём было напряжение, внутренняя сосредоточенность. Теперь — покой. Потому что рядом был тот, кто слышал её тишину и не нарушал её вопросами. Раньше Элис говорила, когда нужно, а теперь — когда хотелось. И это было чем-то новым для неё. Ведь сейчас она не только задавала вопросы, но и с охотой отвечала на встречные. От Димы она переняла движение ладони — то, как он иногда по-кошачьи потирал шею или закатывал глаза, если что-то шло не по плану. Теперь и она тёрла плечо сквозь ткань свитера, точно разгоняя беспокойство. Иногда это было почти неосознанным: как провести пальцами по обмотке на протезе, подтянуть ремешок у бедра, поймать тонкий запах нагретого металла. Когда-то это были простые автоматизмы. Сейчас она чувствовала их больше. Ощущала то, что раньше не замечала. Её речь тоже изменилась. Стала легче, местами ироничнее. В словах зазвучали интонации Теряева: этот особый перекат между хмыканьем и мягкой бравадой, между сарказмом и искренностью. Если раньше механик боялась говорить много и нарубить дров, то теперь могла завести разговор о чём угодно, хоть о говорящих тостерах, и с вероятностью в сто процентов получила бы отклик. Раньше она бы не сказала «Ну и пускай» так, как сказала пару часов назад. Белоглазая бы никогда не пустила что-то на самотёк, живя всю жизнь поговоркой «доверяй, но проверяй» — это был его тон. Но с её оттенком. Даже к оружию Элис стала относиться чуть иначе. Она не перестала быть осторожной, не утратила внутреннего контроля, но позволяла себе рефлексы. У Озза хват интуитивный, живой. Он доверял себе. Теперь и она иногда брала мультитул без проверки, просто потому что чувствовала, что момент пришёл. Как будто они оба учили друг друга быть собой и не прятать этого. Иногда Элис ловила себя на том, что подсматривает. Как он смотрит. Как ведёт плечи, когда напряжён. Как улыбается, когда врёт. Она, вроде бы, всегда была внимательной, но раньше это относилось только к среде, к угрозам, к системам, а теперь — к нему. И не потому, что боялась, а потому что хотела. Хотела знать, что с другом всё в порядке. Что он рядом. Что он не исчез. И это пугало куда больше любых Айконов. Ведь механик уже сбилась со счёту, сколько раз она себя так одёргивала и ругала, сколько вырывала листов из блокнота и просила зажигалку, уничтожая свои рукописи и рисунки, ведь не дай бог он увидит, что пишет её рука, что рисует эта ручка. Вернее кого. Кейдж не говорила об этом. Ни слова. Ни намёка. Но внутри неё что-то уже трещало, как ржавые опоры под напором грузовика: внутренний тормоз, срабатывающий именно в те моменты, когда хотелось шагнуть ближе. Когда казалось, что можно и позволено. Она старалась держать себя в руках, ведь если позволить себе пойти дальше — шаг за шагом, взгляд за взглядом — остановиться будет трудно. Человек быстро привыкает к любым удобствам, но потом, стоит только их отобрать, процесс реабилитации может длиться годами. И, быть может, именно поэтому механик старалась не позволять себе больше. Ведь понимала, что это тепло может быть ненадолго. В условиях её жизни и её темпа ни на что нельзя надеяться и рассчитывать на долгую перспективу. И чем сильнее ты привыкаешь, тем больнее потом уйти. Но каждый раз, когда тень от дерева падала Диме на глаза, она слегка замедляла шаг. Чтобы успеть посмотреть ещё немного. Будто боялась, что лицо кареглазого вдруг исказится или исчезнет под слоем глюка, навсегда оставшись нечётким чёрным пятном. Что ж, именно это как раз и произошло, стоило сенсору сломаться. Но даже несмотря на это, Элис всё равно мельком оглядывалась на друга — просто чтоб убедиться. Увериться, что всё под контролем и хорошо…       Они шли ещё какое-то время, не нарушая тишины. И всё же, в этом молчании, среди сырого подлеска и угрюмых деревьев, пространство начинало меняться. Мир вокруг, до этого статичный, точно обои на экране, стал шуметь: верхушки столетних сосен закачались, ветви задвигались, теряя листья и иголки, а туман чуть проредился. Где-то впереди послышалось едва различимое журчание — тонкий, стеклянный звук, неуместный в этом вязком, утробном мраке. Он был слишком живой и чистый, и по мере продвижения становился всё ближе. Вскоре под ногами начала меняться почва: мох сменился скользкими корнями, земля стала более рыхлой, дышащей. Чаща чуть расступалась, и холм, по которому странники шли, пошёл вниз, словно уклонялся от чего-то впереди. Наконец, за следующими зарослями в тумане обозначился свет — тусклый, с молочно-белыми переливами, точно огонёк души, запертой в стеклянной лампе. Он мерно покачивался на ветру, подвешенный к ржавой палке, вбитой в землю у самого края моста: узкого, скрипящего, соединяющего два сырых берега, обрамлённых камышами. Под ним текла почти чёрная, в маслянистых бликах река. Вода казалась настолько густой, что, кажется, могла застыть при одном только прикосновении. Ни течения, ни громкого шума — только редкие круги от падающих капель и еле слышное журчание: значит, движение всё-таки было. Лампа потрескивала, как старая плёнка. Её холодное сияние разливалось по доскам под ней, подёргивая их призрачным ореолом, а сами доски были старыми — выцветшее, почерневшее дерево, покрытое сеткой трещин и высохших водорослей, точно мост уже не раз пытался уйти под воду, но каждый раз передумывал. Элис остановилась на границе, не торопясь переходить. Сначала она посмотрела вниз — не на воду, а под сам мост, на балки, соединения, и крепления. Затем, будто машинально, присела, провела рукой по влажной древесине и прижалась ухом к доске. Не более пары секунд. Она прислушивалась не к звуку, а к вибрации — так делают техники, когда проверяют целостность каркаса. Что-то в её лице поменялось: не тревога, скорее расчёт. — Мост старый, но держится. Опора с той стороны на корнях, так что в центр не вставай. Мы можем провалиться, — спокойно бросила она через плечо. — Тебе же не хочется поплавать в сомнительных водах, а потом упасть с острова вместе с потоком, верно? — Пф… Мне хватило завода, — Дима натянуто хмыкнул, но не двинулся. Его взгляд всё ещё был прикован к воде. Что-то в отражении казалось… Неправильным. Оно было слишком точным. Даже ветер, колышущий капюшон Элис, повторялся с задержкой в секунду — как будто река не отражала, а копировала, обрабатывала то, что видит, а потом возвращала обратно. Плоский экран, а не зеркало. Что угодно, но точно не река. Когда они миновали мост, ветер усилился. Дима на мгновение задержал шаг и оглянулся: за спиной всё та же дымка, всё тот же туманный коридор, что уже начал казаться бесконечным. И всё же внутри росло странное чувство: будто за ними тянется не только след на мху, но и чей-то взгляд. Лампа на той стороне дрогнула и погасла, как свеча, которую задули пальцами. Но кареглазый этого не увидел, поспешив догнать проводника. — Элис, — выдохнул он, но та уже вскочила на очередное дерево. — Да? — Она взглянула на него сверху-вниз, спокойно и сдержанно. И в её глазах снова промелькнуло то неуловимое: готовность делать шаг вперёд, даже если под ногами туман. — Всё… Нормально. Просто подумал, что на тебе паутинка, — немного погодя, соврал Дима, засмотревшись на такое неоднозначное зрелище. А рука молча легла на кобуру. Механик это заметила и сощурилась: ладонь прошлась по затылку. — Да-а… Ты прав… Бр-р, спасибо, что сказал. Терпеть не могу пауков… Девушка уже спрыгнула с ели, но протез скрылся в ворохе плаща, захватив Беретту. Всё она прекрасно понимает. Ровно как и то, что показывать свою настороженность и ощущение чьих-то глаз на затылке будет фатальной ошибкой. Нельзя дать понять, что они чуют опасность. Нельзя дать знать, что они готовы драться… Ещё минут десять путники шли молча. Лес не менялся, но что-то в нём стало другим. Ветви сверху начали склоняться чуть ниже, будто наблюдая, делая проходы меньше и уже. Их острые палки и колючки цеплялись за одежду, грубо царапая кожу и угрожая попасть по глазам. Где-то по бокам стали попадаться изломанные ветки — не треснувшие под весом, а словно вырванные, будто в ярости. Дима отметил, как некоторые из них будто оплавлены по краям, и от этого во рту появлялся привкус железа. Взгляд различал средь тёмных кустов резкие борозды на земле, как от когтей, будто кто-то не просто пробегал, а отчаянно вырывался. Некоторые стволы носили крупные вмятины, точно некто не глядя перед собой вмазывался спиной или лицом прямо в них. А потом — разводы на листьях. Как следы от капель машинного масла, жёлтые, едва различимые, оставленные кем-то, кто не умеет ходить тихо. Они были разбросаны хаотично, но слишком часто — словно неизвестный шёл этим маршрутом и слишком тяжело дышал. Кто бы это ни был, он был ранен. Причём серьёзно. Элис тоже замедлилась. Схемы давно убраны, блокнот лежал в сумке, а в руках у неё теперь был только фонарик — выключенный, но готовый. Она начала внимательнее смотреть по сторонам, двигаясь осторожно. Но пока ни гид, ни Дима ничего не говорили: оба чувствовали, что ещё рано. А потом запах. Он пришёл не с порывом ветра, а будто вышел из самого леса: глухой, гнилой, тошнотворный. Словно где-то рядом разложилась гора чего-то большого, крупного. Дима прищурился и заметил: в нескольких шагах от тропы, почти в кустах, виднелось что-то тёмное. Он шагнул ближе, и сердце сжалось. На земле, среди рыжего мха, лежала лапа. Не звериная — металлическая. Утолщённая, с острыми когтями, а по краям — фрагменты кабелей и вырванных шин. Присохшие пятна чего-то маслянистого растеклись вокруг и давно высохли, образуя пятно, похожее на разорванную кляксу чернил. — Элис, — тихо позвал Дима, не дотрагиваясь, — это… Механик молча подошла и тоже замерла, глядя вниз. Она узнала руку сразу — как инженер, как разведчица, как та, кто уже сталкивалась с подобным. Голову наклонила чуть вбок, в глазах мелькнуло не удивление, а, скорее, оцепенение. — Конечность Паука. Патрульных с города Н, — медленно выдохнула она. — В рабочем состоянии он весит под сто двадцать кило. Значит, если его порвало… — Техник не договорила. Тишину будто пронзила молния. — Они же разработки В.С.Д., — нахмурился Дима. — И ты сама говорила, что у них нет постов в Ржавом лесу. Ни одного. По крайней мере, официально. Что он тут делает? — Помнишь, что говорил Бай Нин? — Потерянная прищурилась, доставая из внутреннего кармана датчик. — У В.С.Д. постоянно пропадают дроны. Их крадут, перекидывают и переделывают. И видимо Бай не врал: их утаскивает Красный Крест. Судя по следам, мы как раз идём по их маршруту. Наверное, они выставляют Пауков на перехват… Или слежку. Вроде наблюдателей. Все, кто ушёл от Крестов в чащи, становятся объектами контроля. — Значит, за нами могли следить уже с самого начала… — Пробормотал Дима и потёр переносицу. — Прелестно. Нам нельзя в города, а теперь, выходит, и в лесу мы не одни? Нас же ведут, как стадо! — А ты думал, Большой Каньон самое страшное место на земле? — Усмехнулась Элис, но глаза не улыбались. Она покачала головой. — Ошибаешься… Самые страшные места — это там, где есть люди. Она медленно пошла вперёд. Вытянутый из кармана фонарик чуть дрогнул, и свет выхватил из кустов тело. Или то, что от него осталось. На мху, словно сброшенное со скалы, валялось скрюченное нечто. Первым делом в глаза бросилась металлическая клетка, сваренная из ржавых труб, внутри которой гнил темнеющий, слипшийся с механизмами комок плоти. Из него торчали шесть рук, некогда сращённых из человеческих — вытянутых, перекрученных, будто попытались склеить куклу из лоскутов разных людей. Большинство этих конечностей были оторваны или сломаны. Некоторые обгрызены. На одной стороне металлического корпуса всё ещё мерцал экран с зависшим глазом: он сломан, но ещё успевал ловить свет фонаря и отражать его в глубину, в глянцевую пустоту. Под ним виднеется надпись, едва различимая из-за копоти: «VS-03 Recon Unit», а рядом грубо нацарапанный символ Креста — раскрытое крыло. Поверх надписи. Будто кто-то захватил и перекроил устройство под свои нужды. Дима на секунду зажал нос рукавом. Запах стал невыносим: смесь гари, протухшего мяса, старого машинного масла и чего-то химического. Он шагнул назад, но глаз всё ещё отражал свет, и это… Напрягало. — Что-то его разодрало… — Пробормотал он. — Причём не взрывом. Смотри на разрывы: они все с одной стороны. Элис молча склонилась над телом, коснулась одной из панелей. Та была тёплой. Значит, умер он недавно. Слишком недавно. А может, это след от выстрела — ведь одна из сторон клетки подозрительно тёмная, точно подпаленная. Механик отпрянула. Взгляд стал жёстким: — Пошли. Нам нельзя здесь оставаться. — Но мы можем попробовать… — Нет, — резко сказала она. — Если его разорвало, значит, кто-то охотится и на них. А раз охотятся на Пауков, значит, мы здесь не приоритет. Но и тишина тут не наша. Нас либо уже заметили, либо просто ещё не выбрали момент. И судя по всему, эти неизвестные — Айконы. Пойдём. Пока мы не набрели на их гнездо. С этими словами Потерянная снова ушла в тень. Спина напряглась, а плащ расцвёл синим среди серого. Дима посмотрел в последний раз на останки. И подумал: сколько ещё таких трупов разбросано по всему острову? И как много здесь тех, кто их убивает?.. И, больше не оборачиваясь, он пошёл за ней. — Ты уверена, что это Айконы? Может, всё же дело в самих Пауках? Вдруг они перегрелись, вышли из строя… — Озз, — перебила Элис. — Если бы это был перегрев, их бы не разрывало, как грёбаный гель-пакет. Поверь, я видела перегретые корпуса. Это не он. Это что-то иное. — Несовершенство модели? Ты ж видела, они буквально из дерьма и палок! Что угодно может пойти не так с такими машинами, у которых практически полностью отсутствует броня, а всё поставлено только на их манёвренность и скорость! — Знаю. Но в любом случае нужно уйти. Кто или что бы это ни было, оно не будет радо встрече с нами. Тем более мы. Дима замолчал. Но что-то в тембре её голоса напомнило ему старую Кейдж — ту, что не комментирует опасность, а просто решает, что с ней делать, здесь и сейчас. Дальше они пошли зигзагом, выбирая путь не по логике, а по ощущениям. Иногда просто уходили в сторону, обходя редкие корни, будто сходя с воображаемой тропы, которую мог бы отследить враг. Несколько раз Элис давала знак остановиться и замереть: не звуком, а движением ладони. Иногда Дима уходил чуть вперёд, помогая перебраться через шаткие камни или деревья. В такие минуты всё вокруг будто вымерзало: даже насекомые не трещали. Только дыхание — их собственное, в такт, в ритм. А потом начали появляться новые следы. Уже не когтистые, не звериные. Следы обуви: простой, человеческой, причём крупной и с разными протекторами: кто-то шёл в стандартных армейских ботинках, кто-то — в тонких, почти спортивных подошвах. Были и следы, едва различимые, будто кто-то шёл босиком, по сырому грунту, таща за собой телегу. Внезапно, там, в овраге, сквозь стволы и широкие лапы низеньких елей промелькнуло что-то алое, а под подошвой скрипнуло нечто металлическое. Взгляд тут же метнулся вниз — проволока. Целый и немаленький кусок стены из проволоки. Путники переглянулись и почти синхронно вытянули из кобур пистолеты. Сбоку начало светлеть. Сквозь ветви просочился слабый, серый отсвет — не лампа, не огонь, а ровное пятно размытого света, как от старого прожектора. Дима на секунду задержался, прищурился, приподнялся на мысках. И застыл. — Док? Гид обернулась в нескольких шагах от него. Напарник кивнул вперёд. — Вон там. Палатки. На самом дне. Красные. Порванные. Плесень и сырость проступали пятнами на их стенках, и всё вокруг казалось оставленным в спешке. Пыль, клочья ткани, сваленные ящики, отдалённый силуэт антенны. Это база. Но не город. И не лагерь. — Это… Дима не договорил. И ждал её решения. Подойдя, точно не веря своим глазам, Элис молчала несколько секунд, вглядываясь в алый цвет между деревьями. Затем медленно присела, почти касаясь колена мхом, и склонила голову, прислушиваясь. Порывы ветра несли только сырость, едва уловимый запах ткани и… Что-то ещё. Слабое, но металлическое — как застывшая кровь на ржавом гвозде. — Мы не знаем, кто там, — наконец произнесла девушка тихо, не оборачиваясь. — И я не хочу рисковать, заходя в ловушку. — Может, это не ловушка, — ответил Дима, тоже присев. — Посмотри: палатки порваны, антенна тухлая, проводка свалена. Всё брошено. Если бы там был кто-то, нас бы уже заметили. — Даже дурак не бросит свои вещи, тем более Красный Крест. А если эти оставили, значит, либо всё пошло не по плану… Либо кто-то хочет, чтобы ты так подумал. — произнесла Элис с ножимом. — Думаешь, капкан? — Думаю, любое скопление старых вещей, не занятое в этом лесу кем-то, уже подозрительно. — Мы можем хотя бы заглянуть. Не заходить внутрь, не трогать ничего и осмотреться. Если там осталось хоть что-то, даже карта ближайших аванпостов Креста, это уже сможет спасти нам несколько дней пути. — И есть ещё десяток причин, по которым нас там могут прикончить, — хакер приподнялась. — Я не хочу спорить, Озз. Просто подумай: стоит ли несколько банок консервов и, может, огрызок карты потенциальному выстрелу в висок? В глазах у неё не было страха — только чистая, хищная осторожность. Дима видел это. Он задержал взгляд, не споря. Только сделал шаг ближе, стараясь не хрустнуть веткой. — Я не отрицаю. Но если ты решишь идти — я рядом. Если решишь не идти — я всё равно рядом. Ты не одна, Эл. Я прикрою, как всегда. Помнишь ведь? Юноша вытянул кулак — как всегда, в их уже закрепившемся, упрямом жесте. Элис повернула голову с друга на лагерь. В её взгляде плескалась сосредоточенность, с которой гид разбирала оружие в темноте: аккуратность, граничащая с сомнением. Вновь обернулась. Секунду она смотрела на Диму, будто проверяя, не дрогнет ли взгляд. Но он был твёрд. Тёплым. Таким простым и уверенным. — Уверен? — А сколько раз я подводил? Кейдж хмыкнула, но не со злостью — скорее, в знак признания. Потом устало выдохнула и кивнула. — Слишком упрям, чтобы умереть просто так, а? Какая ты… — головная боль, — тихо усмехнулся Дима, закончив речь Элис с тем выражением, от которого у неё всегда едва заметно поднималась бровь. Она бросила на него взгляд — колкий, но с мягкостью где-то на дне. — Ну хорошо, головная боль, тогда делаем круг. Не лезем вглубь. Если будет хоть малейший сигнал — разворачиваемся. — По рукам. Они отбили кулаки и в следующую секунду уже медленно, с оружием наготове, начали спуск по склону, стараясь ступать так, чтобы мох не скрипел под подошвами. Холм был крутым, земля двигалась под ногами, и приходилось держаться ближе к корням и кустарнику, чтобы не поскользнуться. Но каждый шаг был выверен и точен. Ни один из них не издавал ни звука. Листва цеплялась за рукава, острые камни прокалывали подошвы, но странники двигались, как тени, ведомые страхом и настороженностью. Казалось, что хвоя, листья и сучки стали хрустеть под весом ног ещё громче. Взгляд то и дело замечал ещё куски проволоки, какие-то переломанные пополам деревяшки и куски ткани, вырванную засохшую траву и рассыпанную тут и там землю… А по мере приближения к лагерю картина становилась яснее и тревожнее. Там, за высоким забором из колючей проволоки метра так под два, алые палатки, раздутые влажным ветром, действительно были разорваны. Швы разошлись, как будто кто-то с силой вырывался, драл ткань когтями или лезвиями. Один из тентов напоминал раздавленную шкуру, впитавшую в себя всё: грязь, воду, кровь, и, возможно, что-то ещё. На земле валялись бинты, вразнобой рассыпанные картриджи с обезболивающим, несколько исписанных ручкой блокнотов, раскиданные тут и там вещи, сгнившие и полусъеденные консервы из сухпайков, остатки от сгрызенных рюкзаков, треснувший фонарь, качающийся над входом в один из шатров. Но что странно: всё это лежало слишком открыто. Без следов борьбы, без тел. Будто люди исчезли, не успев даже упасть. — Ты это видишь? — Прошептал Дима, прижавшись к толстому дереву у подножия склона. — Вижу, — сухо ответила Элис, выглядывая из-за укрытия. — Ни остаточной энергии, ни тел, ни шума. Либо мёртвое место, либо глушилка. Но её я бы заметила по отклику на частоте. И ты бы тоже услышал короткий свист. — Что думаешь? Она медленно обернулась к нему, и на лице впервые за долгое время промелькнуло лёгкое сомнение. — Думаю, мы или нашли то, что бросили в спешке… Или наткнулись на приманку, которую забыли убрать. В любом случае, здесь не на что глазеть. Дима приостановился, глянув на нависающую над склоном палатку. Она стояла почти на самом углу территории, отделённой от леса, и неподалёку от неё кареглазый заметил дыру в заборе. — Сюда, — коротко бросил он и уже двинулся вперёд, но на этот раз Элис преградила путь. Без слов: просто встала на полшага вперёд как стена. — Ты серьёзно? — Она прищурилась. — Опять полезешь первым? — Конечно, — без капли сомнения отозвался игрок. — А то ты опять будешь по три часа вымерять углы и шептаться с мхом. — Это называется осторожность, — проворчала девушка, скрестив руки. — А если там мина, обвал или… Медведь с антеннами? — Тогда ты наконец получишь звание командира. Посмертно, правда, — хмыкнул он и скосил на неё взгляд. — Эл, ну серьёзно. Палатка валяется, света нет, ни единого звука. Я просто загляну. — Вот с этих слов всё и начинается: «Я просто загляну», «да я одним глазком»! А потом — «Эл, помоги!», «Вытащи меня из ловушки с оторванными ногами!» и бла-бла-бла. — Ну вот, уже заботишься. Мило, — ухмыльнулся Дима, на ходу перекидывая пистолет в другую руку. — Расслабься, я аккуратно. Обещаю. — Да с тобой ни один минаискатель не сравнится! — Покачала головой Элис. — «Обещаю»… Вот уж действительно страшное слово в твоём исполнении. — Ну ты ж любишь страшное, — ответил юноша с приподнятой бровью. — Не волнуйся, обе ноги при мне. Пока. — И не факт, что мозг тоже. Подожди хотя бы пять секунд, дай мне-… Но странник уже шагнул мимо неё прямо по мокрому склону, в сторону рваной палатки. — Озз! — Резко окликнула механик, но он только кивнул, не оборачиваясь. — Упрямец, чтоб тебя, — пробормотала она себе под нос и двинулась следом. — Идиот… Чёртов идиот… Почти догнав, девушка всё же не удержалась — легонько толкнула его плечом, точно возвращая равновесие. — Ты, героизм на ножках, — добавила она с выдохом. Не в упрёк — как факт. — Вот теперь всё на своих местах, — усмехнулся Дима, потрепав тёмную макушку. — Без твоего фирменного толчка и день не начнётся. — Очаровательный — не значит бессмертный, — Сдунула чёлку Элис. — Не нарывайся. — Кто, я? Да никогда, — беззлобно отозвался напарник, с оружием наготове приподнимая расплавленный кусок проволоки и открывая проход. Внутри лагерь казался ещё более мёртвым, чем снаружи. Словно не просто покинут, а вычищен, пережёван и выплюнут обратно. Сквозь дыры в палатках проглядывала трава, стены были срезаны, на земле видны засохшие лужи крови, а ящики… Некоторые из них словно оплавлены. Не полностью, но по краям: как будто кто-то прошёлся по ним направленным жаром. И это тоже стало очередным тревожным звоночком. В одном месте Дима нашёл металлическую стойку: почти срезанную пополам, с краями, почерневшими от температуры. — Это не огонь, — произнёс он, пригнувшись. — Лазер или импульс. Углы ровные, а пятна рядом расплавленные. — Следы термосреза. И только один тип существ оставляет такие, — Элис присела рядом, и провела пальцем по краю. — Возможно, здесь были другие отряды… Повстанцы от В.С.Д. или они. Вариантов больше нет. — Айконы? Кейдж кивнула, не поднимаясь: — Скорее всего неподалёку лежит их гнездо. Если твари атаковали лагерь, то это многое поставит на свои места. — То есть мы ходим ещё и по их следам, — тихо выдохнул Дима. — Бл-леск. Он оглянулся. Сквозь палатки виднелся центральный модуль — самая крупная конструкция, полуобвалившаяся, с двумя мачтами и выцветшим флагом, облепленным грязью. — Я загляну туда, — указал он подбородком. — Если это был командный шатёр, там могли остаться терминалы или карты. Если мы найдём указания, где не стоит ночевать, это может спасти нам ночь. И жизнь. — А я проверю боковые. Пройдусь по медотсеку и складам. Быстро, не вглубь, — отозвалась Элис. — Но, Озз, если будет хоть один неясный звук… — Кричу и бегу, — припоминает он и усмехается. — Кричи, а я за остальным присмотрю. И какое моё главное условие? — Никакой дурости, — отчеканил друг, уже развернувшись в свою сторону и сделав шаг. — Будь осторожен, — вдруг добавила хакер. И Дима остановился. Фраза, неожиданно мягкая, выбила ритм, отбросив душу куда-то на подкорки сознания. Прозвучала не как приказ, не как инструкция, а как нечто совсем… Иное. Чуждое здешнему воздуху, сырому металлу, запаху сгоревшей ткани и даже той, кто эти слова произнёс. И вот уже не в первый раз тепло растекается по груди, заставляет вздрогнуть, точно от горячей воды. Дима оглянулся — медленно, будто боясь спугнуть миг. Но Элис уже скрылась за порванной багряной тканью — только серая тень её плаща ещё мелькнула в просвете палатки, а затем исчезла. Юноша стоял так ещё несколько долгих секунд, вглядываясь в то место, где в последний раз была механик. Но не из страха — из тишины. Таких молчаний, что хочется сберечь. Таких, в которых человек говорит не в голос, а всем, что у него есть внутри. Потом он глубоко вдохнул, сжав рукоять пистолета, и шагнул вглубь лагеря. Странники разошлись, каждый по своему маршруту. Сквозь порванную ткань всё ещё пробивались серые лучи тусклого света, рассыпаясь на куски стекла и затонувшие в грязи металлические каски. Снаружи лагерь оставался мёртвым. Но воздух в нём дрожал. Дима шагал медленно. Ни сквозняк, ни шелест ветра уже не нарушали покой вокруг: тишина здесь не просто висела, давила, припечатывала к земле бетонной плитой. Палатки казались пустыми шкурами, натянутыми на костяки каркасов, чьё мясо давно сгнило, оставив лишь тонкие оболочки. Порой ткань вспухала от легкого порыва воздуха, будто лагерь ещё дышал: где-то глубоко, через сломанные бронхи, бурлящие кровью. Шаг. Ещё шаг. Под сапогом хрустнула обломанная кассета для батарей. Дима машинально опустил взгляд. Это был разрядник. Пустой, изношенный, один из тех, что ставили в мобильные пушки старого образца. Он присел и тронул корпус — тот покрыт пеплом, оплавлен с одного бока. Брошен в спешке или сгорел вместе с чем-то? Как знать… Странник выпрямился. В глазах снова мелькающий впереди шатёр. Огромный, будто кит, выброшенный на берег. Половина тента осела, как пробитое лёгкое, а вторую держала изогнутая мачта. Её сдавленные кольца провисали, словно кто-то грыз их изнутри. Кое-где ткань расползлась от огня, кое-где — будто пробита когтями. Долго вслушиваясь в тишину, Дима осторожно отогнул разрезанный клапан и вошёл внутрь. Здесь было сухо. Тухло. Пахло старой бумагой, гарью и высохшей кислотой. Юноша выждал пару секунд, пока глаза привыкли к сумраку, и только потом двинулся дальше. Внутри шатра царил хаос — не тот, что приходит с паникой, а тот, что остаётся после драки. Перевернутые столы, ящики без крышек, раскиданные планшеты, и большинство — треснутые или залитые. Где-то в углу валялась сорванная карта, иглы и маячки уже отошли от клея, но один, красный, всё ещё держался. Кареглазый подошёл, чуть склонив голову набок. «Округ 13. Восточный сектор» — именно та часть, где они сейчас находились. И именно здесь стояла надпись на английском, выцветшая, но разборчивая:

«ВНИМАНИЕ. РЕГИОН ПОД НАБЛЮДЕНИЕМ.

ПОДТВЕРЖДЕНО: РОЯЩИЕСЯ ЕДИНИЦЫ В ПЕРИМЕТРЕ.»

Дима медленно провёл пальцем по фразе. — «Роящиеся…» — Повторил он мысленно. Такое слово давно не использовали. Только в отчётах по заражённым дронам или другой нечисти, водящейся в Яме… И судя по подобным формулировкам, странники действительно забрели не в лучшую часть леса. За картой, у дальнего стола, что стоял под лампой с треснутым плафоном, юноша заметил кучу сложенных файлов. Некоторые были скреплены, другие раскиданы. Дима приподнялся, стряхнув пыль с колен, сделал шаг и потянул один — тот разложился, будто ждал этого движения. На первом листе — почерк. Настоящий, не цифровой, но уже из смешанных языков: английского и португальского. Теряев едва мог разобрать половину документа, а потому тщетно щурился, надеясь разобрать как можно больше строк. Прямоугольный, плотный лист с эмблемой Креста начинался плавно, официально, ярко-алой печатью: «ВНУТРЕННЕЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ Округ 13. Восточный сектор. Наблюдательный пост B4. Подлежит немедленному исполнению.» Дима скользнул взглядом по заголовку, задержав внимание на его узорах, и принялся читать. «Статус объекта: высокоприоритетная аномалия. Региональная пометка: «Сбой | Глюк». Внешние характеристики соответствуют:       — Женщина, возраст 20–30 лет;       — Угольные волосы;       — Рост до 175 см;       — Частичный имплант в затылке;       — Тёплая одежда, предназначенная для долгих путешествий: плащ, перчатки, тяжёлые ботинки, сумки и десятки карманов (преобладающий цвет — синий); Поведение: избегает открытых конфликтов. Потенциально вооружён. Умело обращается с техникой, в т.ч. модифицированной. Зафиксирована попытка подрыва южного командного поста. Объект ответственен за гибель и дезорганизацию подразделения «Вектор-7». Аномалия классифицирована как деструктивный сбой. По данным отдела внутреннего надзора цель:       — обвиняется в гос. измене и покушении на вышепоставленных лиц;       — причастна к поджогу и разрушению стратегической базы №K-9;       — подозревается в сотрудничестве с В.С.Д.;       — возможно, является источником внутренней утечки информации и ценных ресурсов. ПРИКАЗ:       Установить местоположение объекта;       Произвести изъятие в любом состоянии: живой, раненый, с повреждениями;       Разрешено любое воздействие, обеспечивающее контроль над целью — включая ограничение подвижности, временную иммобилизацию, при необходимости — применение грубой силы. Состояние при изъятии: не имеет значения. Подлежит взятию немедленно.

— К.

Группа Надзора. Восточное Крыло.» Пальцы Димы сжались. Буквы в последней строке будто вплавлены в бумагу. Он медленно выдохнул. И всё стало ясно. Юноша прочёл строки снова и остановился. Как будто внутрь вбили клин. Пальцы сгребли несчастную бумажку: медленно, точно ржавый капкан. «Состояние при изъятии: не имеет значения». Дима перечитывал, не веря, будто взгляд мог что-то изменить в смысле. «Объект. Сбой. Разрешено любое воздействие…» Он чувствовал, как костяшки белеют, а рука дрожит, как бумага хрустит в пальцах, несмотря на его волю. Это был не отчёт. Это не был донос. Не бюрократический приказ. Страх, написанный чужой рукой. Охотничий манифест. Никакой эмпатии. Ни слова о человеке. Ни строки о личности. Только поводы, допуски, характеристики, приказы. Как о машине. Как о вещи. Он медленно опустил письмо и уставился на исписанные строки, будто пытался прожечь их взглядом. Слово за словом всплывало в голове, как гвозди на стекле: «в любом состоянии», «разрешено нанесение травм», «немедленно изъять»… В ушах пульсировало. Это далеко не команда, а приговор. Изданный кем-то, кто видел в цели не живого человека, а фигуру из ночного кошмара. «Монстр». «Изъятие». «Сбой». На миг мир поплыл. Голова закружилась. Но не от усталости, а от гнева. Трава под ногами начала темнеть. Не просто тень от палатки — будто бы сама почва блекла, выгорая, точно что-то приглушённое в юноше отзывалось на злость. Пыль в воздухе вспыхнула на долю секунды — и исчезла. А бумага, белая, стандартная, безликая, вдруг начала сереть. Как будто что-то вытягивало из неё краску. Дима этого не замечал. Челюсть сжалась. Пальцы крепче сомкнулись на листе — так, что он тихо заскрипел. Он моргнул — неосознанно, почти судорожно, будто в зрачки ударили фары. Точно хотел проснуться. Поверить, что ему это чудится. Но сон всё не кончался: не было ни глюка, ни мушек в глазах, предвещающих галлюцинацию. Только сухость во рту, тяжесть в груди и непоколебимая ярость. Элис. Проворная, всегда немного хмурая, с вечно перекошенным сенсором и капюшоном, что теперь она упрямо не снимала, даже в тепле. Элис, бурчащая, когда друг забегал вперёд. Элис, у которой ладони всегда пахли пылью и проводами. Элис, которая срывала с себя аптечку, чтобы залатать его бок, и при этом успевала обозвать идиотом. И этот человек — этот человек, — для кого-то всего лишь аномалия? И её они называют объектом? Лист порвался. В кулаке он начал тлеть по краям, как от костра. Порывы ветра от двери вдруг стихли. Вокруг стало неестественно тихо. И парень произнёс: тихо, с усмешкой… На грани желания что-нибудь спалить. — Не человек… Всего лишь предатель, да?.. Глаза блестели — не от слёз, а от бешенства. Того, что копилось с момента, когда он впервые услышал про Крест. С того дня, как она едва не погибла у него на руках, а потом рассказала всё, что было до. С того часа, как она лишилась своего лица и глаз. — Вы будете гореть в аду за это… Голос его стал чужим, будто говорил не он, а нечто внутри, поднявшееся вместе с болью. За каждое слово.

За каждый выстрел.

ЗА КАЖДЫЙ ПРИКАЗ. На секунду стало страшно. Точно внутри что-то зашевелилось, как живое. Дима услышал стук собственного сердца — глухой, торопливый. И в этой вязкой, почти загустевшей тишине… КЛАНГ. Резкий, чужой звук. Металл по металлу. Слишком близко. Что-то упало. Или поднялось. И в следующую долю секунды всё, что он знал, всё, что читал, — стало слишком правдой. Раздался глухой треск, как щёлкнувшая пружина. Дима обернулся — но не успел. Из-за стены вырвалась тень, повалив несколько стеллажей и разорвав ткань — грохочущий металл, поломанные суставы, горящие датчики и глаз. Паук — чудовище на шести лапах, сломанный дрон разведки, будто выброшенный из глубин Каньона. Его корпус был перекошен, одна из конечностей волочилась за ним с паутиной и листвой, но прыжок был точным. Стол, массивный, с выломанной ножкой, отлетел откуда-то сбоку и со всего маха впечатал Диму в металлическую балку. Мир дернулся, разорвавшись на фрагменты. Тяжесть, грохот, боль. Он попытался вдохнуть и не смог: лёгкие сжались, как придавленные прессом. Звук ушёл. Зубы окрасились в алый, а язык свело. В висках загремел гул. Тварь уже была рядом. Она прошила когтями воздух в сантиметре от его лица — и Дима выпалил наугад. Револьвер — короткий удар в брюхо. Раз, два, но пули тонули в мясе, механика завизжала, заискрилась, по инерции отступая назад. Парень перекатился и рванулся из-под стола. Шесть скрюченных, скользящих конечностей, точно сшитых из человеческих рук и механических протезов уже потянулись к нему: схватили за голову, сжались вокруг туловища, грудной клетки, плеч и давили, пытались разорвать. Пять лап прижало его к земле точно дичь, а последняя — вонзилась в левую руку. Металл вошёл в плоть, как нож в мыло — глухо, вязко, со щелчком. Вскрик. Коготь прошил плоть насквозь. Левое плечо пробито, тело дёрнулось и пистолет выпал. Кровь хлестнула на землю. Ноющее жжение разрывало сознание, но вместе с ним и что-то другое. Неконтролируемая злоба. Гул, пульс, ставший ритмом, огонь под рёбрами. Кареглазый сцепил зубы, задышал глубже и застонал. И, словно ведомый этой внутренней яростью, схватил правой рукой лапу, что пронзила его плоть. И сжал. Пальцы, обагрённые его же кровью, сомкнулись с такой силой, что металл прогнулся. Всё зазвенело. И вдруг… Тр-реск. Металл повёлся, как под огнём и стал темнеть. Кожа на ладони будто слилась с поверхностью. Железо изгибалось, сплющивалось, точно в хватке клещей. Пластина треснула и задымила, ребристую кость повело — изоляция лопнула, взорвалась микровспышкой, и тварь взвыла от боли. Запах горящей ржавчины ударил в нос. Лапа дёрнулась — игрок сжал сильнее: до треска, до скрежета, до жидкого капающего звука. Протяжный вопль. Щелчок! — механизм вырвало из крепления. Клетка задрожала. Тварь взвизгнула и в панике отшатнулась — и в этот миг Дима резко подался вперёд и подсёк чудовищу ноги. С грохотом оно рухнуло на бок, пронзительно визжа. Голограммы на панели вспыхнули алым. Он поднялся. Сквозь боль, сквозь жжение в руке, сквозь пульс в висках, грубо вырвав ржавеющий коготь. Пальцы, дрожащие, в крови, упёрлись в край стола. Дерево под ними обуглилось. Запахло гарью. И, будто откликнувшись на пульс, из-под его шагов стала выгорать трава. Огонь вспыхнул с края, где тлели обугленные ящики и прогоревшая ткань. Сначала едва заметное свечение, как отблеск на бумаге — и вот уже пламя, лижущее кромку тента, взвилось вверх, охватило дугой стенку, перебросилось на внутренние перекладины. Шатёр задрожал от жара. Языки огня заплясали по каркасу, пожирая всё, до чего могли дотянуться. Паук поднялся тоже — шатко, на подогнутых лапах. Одна из рук, расплавленная и скрученная, больше напоминала обугленный обломок, чем конечность: искривлённый металл дымился, искры пробегали по суставам, и вся конструкция подрагивала от повреждений. Его корпус трещал, одна сторона искрилась, обугленная после удара. Тварь с трудом развернулась, подрагивая, но рванулась вперёд, сломанная, скрючившаяся, с хрипом — прямо на жертву. Но вместо удара — вспышка. Как удар молнии изнутри. Как рывок нерва, что не подчиняется разуму. Не пламя — давление, импульс, будто пространство само скрутилось, выбросив волну жара. Тварь ломает, вышвыривает наружу — в горящую арку и на улицу. Огненная стена пронеслась по внутренности палатки, языки пламени лизнули ящики и стеллажи. Полуразвалившаяся палатка рушится, а ткань с треском расходится. Дима стоит. Его качает. Воздуха нет. Лицо обожжено жаром. Вторая рука трясётся, выронив коготь. Он выходит наружу. Медленно. Уверенно. Через рваную дыру. Под ногами — огонь. А трава позади него полыхает. С земли, с его шарфа, сыпались перья: чёрные, как сожжённая бумага. Они кружились в горячем воздухе, опалялись жаром, исчезая, словно сгорали до тени. Дима не замечал их — суженные жёлтые зрачки застыли на существе перед собой. Огонь отражался в тёмных глазах, дыхание срывалось с губ вместе с дымом, будто каждое слово могло бы поджечь землю. Воздух дрожал. Кровь быстро окропляла рукав, ручейками стекая к сжавшемуся кулаку, а вены, вспухшие от притока крови, охватило золотым свечением. Поверх кожи забегали ошибки. [ERROR: ID: N/A] [CHARACTER STATE: UNDEFINED] [WARNING: DATA LOOP DETECTED] [ERROR][ERROR][ERROR] Там, в грязи, корчится Паук. Мясо в клетке обгорает, чернеет и разваливается на куски. Лапы бьют по земле, но без толку капают её, не в силах зацепиться. Экран всё ещё искрит. Оно пытается встать. И в тот миг, когда Оскар??????? уже поднял ногу — шагнуть, раздавить, — раздался резкий звук. Выстрел. И лапа твари отлетела в сторону. Вторая пуля вонзилась прямо в экран. И только тогда на плечи волной спадает тишина. Паук дрожит ещё секунду, прежде чем замереть. Он застыл, обессиленный, обгоревший и бездыханный: искорёженное тело растеклось по земле, а пожар, что разгорелся внутри шатра, начал постепенно стихать. Небо сгущалось тучами — тяжелые капли дождя падали сначала неуверенно, затем всё сильнее, шипя и туша огонь. Ткань шатра вздохнула, влажная и обмокшая, зарычала и затихла. Звуки стали приглушёнными: щёлканье горящих досок, треск тления, и наконец, ещё неуверенный гул ливня. — Дим? Элис опустила оружие. Её взгляд блестел. Глаз скользил по фигуре, которую едва мог разглядеть — чёрный силуэт, без привычных штрихов и деталей, которые раньше были для неё знакомы. Нет того, кто был Оскаром — её другом, человеком с живыми глазами. Она не видела того, знакомого лица, и тем более странных изменений: только тень со знаком вопроса, точно листом, приклеенным ко лбу на скотч. — Ты… Ты в порядке? Но ответа не последовало. Только натянутое, напряжённое молчание. Девушка убрала Беретту и подошла: медленно, как будто боялась потревожить эту зыбкую связь с кем-то, кого больше не узнаёт. — Я же говорила, — с лёгкой усмешкой произносит она, позволяя себе этот маленький триумф. Дима не отвечает сразу. Только смотрит под ноги, на сожжённую траву, всё ещё слегка покачиваясь. Его пальцы дрожат, сильнее сжимаясь в кулаки. В глазах всё ещё пульсирует свет. Вздох — длинный, сдавленный, почти беззвучный. Свежий воздух наполняет лёгкие до верха, сгоняя дым, застилавший глаза. — Но кто будет слушать заучку-проводника, правда? — Послышался как из глубины голос Кейдж. Она отряхивала друга, словно оценивая на ходу повреждения. — «Дай мне пять секунд», «Подожди», но нет же — герой, блин. Сам теперь чумазый как я. Оскар моргнул. Голова кружилась, а земля будто уходила из-под ног, разрываясь в страшной расщелине. Юноша выдохнул, чуть хрипло, но уже живее. И, не отпуская её руки, выдавил: — Тц… Замолчи. — И едва улыбнулся. Элис хмыкает: слабая тень усмешки трогает её губы, а восклицательный знак на левой стороне лица исчезает. Взгляд белого глаза посерьёзнел, глядя в знакомые, жёлтые: — Ты… Ты сжёг палатку. Что это было? Кареглазый ничего не говорит. А что ему сказать, если он сам не понимает причины этих багов? Если сам не осознаёт, почему теперь не боится высоты, не чувствует пламени на руках и каждый раз, стоит ему чего-то коснуться хоть на миг, будь то металл или кожа — они нагреваются, точно от костра. — Что с тобой происходит?.. — Элисон чуть склоняет голову набок, пытаясь увидеть больше, чем позволяла ей игра, и касается рукой разгорячённой щеки. Дима всё ещё дышит тяжело, но на секунду — дольше, чем стоило бы — прижимается к её руке лбом, закрывая глаза. — Я не знаю… — Выдыхает он. — Но я не дам им тебя забрать. Механик ничего не отвечает, но по лицу видно: она всё поняла. Ледяной мороз пробежался по стальной спине, а глаз сощурился. Но несмотря на хмурый вид, девушка прикрыла глаза, набрав побольше воздуха в грудь, и мягко произнесла: — Присядь. Ты сейчас просто рухнешь. Не сопротивляясь, кареглазый осел на мокрую, дымящуюся траву: ноги буквально перестали его держать, стоило только механику чуть надавить на его плечо, и точно выбитый из сил, юноша покачнулся, уткнувшись в мягкий воротник гида, и прикрыл глаза глаза. Девушка улыбнулась, легонько потормошив русые пряди, и достала аптечку. Влажные бинты, холодные пальцы, салфетки с анестетиком. Стянув чуть подпаленную куртку, девушка осмотрела рану, что по краям неспешно покрывалась ещё тонкой коркой: — Проткнуло насквозь… Но не задело кость. Тебе повезло. Как уйдём в место поспокойнее — попробуем зашить или поискать сохранение. С таким ранением долго ходить нельзя. Потом займёмся вещами, — говорила она совсем тихо. — Повезло? — хмыкнул Озз. — Да мне столом зарядили, потом проткнули, а после я… — …Сжёг палатку, — подсказала подруга. — Знаю. Огонь явно тебе друг, да? Он усмехнулся, но без злости, утыкаясь в изгиб чужой шеи. — Я слышала взрыв, — сказала девушка спустя пару секунд. — Потом огонь. Всё побросала, выскочила… А ты вышел из шатра, как мираж. Я даже не сразу поняла, что это ты. В дыму… Ты будто искажался. Словно лагал. Дима оторвался, посмотрел на неё в упор. Между странниками оставались считанные миллиметры. — А теперь? — Теперь… — Элис подняла серьёзный взгляд на друга. — Теперь я слышу голос. Узнаю дыхание. Узнаю, как ты морщишься, когда бинт ложится слишком туго. А ещё твоё тепло… Ты очень горячий. Такой, что даже протезы нагреваются и температура ползёт до плеч. — Ха… Как мило, — фыркает кареглазый и во взгляде плещутся лукавые искры, — услышать такое от тебя… Меня точно не огрели по затылку? Может, я вовсе сплю?.. Или уже на том свете? — Молчи, горе ты луковое. Вечно приходится тебя выручать из передряг, — Девушка несильно стукнула друга по целому плечу и притянула обратно к себе. А сама, уже давно отложив салфетки, закатала свитер и следила за ровными полосками бинта. — Я нашла кое-что, пока ты отвлекал этого красавца. Здесь осталось немного еды, медикаментов и тёплой одежды, а на западном складе было несколько ящиков с запчастями от Соколов и Пауков: руки, ноги, вырванные пальцы и лезвия — всё пригодится. А ещё там же я отыскала несколько крючков и отмычек. — А они нам зачем? — Хочу вскрыть компас. Взглянуть, как он работает. Не каждый день в руки попадает такой редкий предмет… С ним нужно быть предельно осторожными и аккуратными. И может, если у меня будет лишнее время и я пойму механизм, — продолжила белоглазая, завязывая крепкий узелок, — то попробую перенастроить координаты. Посмотрю, можно ли вбивать свои. С этими словами инженер чуть потрепала русую макушку напарника, как бы говоря: «я закончила», а после, накинув куртку на плечи кареглазого и щёлкнув по носу, добавила с лёгкой улыбкой: — Ну всё. Давай вставай, пойдём отсюда. Нечего нам тут прохлаждаться. Не хватало, чтоб ты ещё простыл. — А огонь? И этот… Паук? — Теряев поднялся с помощью протянутой руки и оглянулся на шатёр. Внешне он уже не полыхал, но откуда-то изнутри всё ещё слышался треск пламени. А дрон всё так же лежал в яме мёртвым сном, пока по граням клетки стекали ледяные капли дождя. Глядя на тварь, Элис чуть помолчала, невесело пробормотав: — Будем надеяться, что он не успел подать сигнал о появлении двух неизвестных… А костёр?.. Плевать на него — дождь сделает работу за нас. Оставаться нельзя: если кто-то вернётся сюда и увидит двух неизвестных странников, то нам это явно будет не на руку. Вдобавок, вот-вот может настать ночь. Стычку с Айконами мы не переживём, если не сохранимся и не найдём убежище. Дима ничего не ответил: только кивнул, укутываясь поглубже в мех куртки. Он всё ещё чувствовал жар в горле — уже не пламя, но его отголосок. Гул в голове и ушах ушёл, как звук от погасшей лампы, но дрожь в пальцах осталась. Юноша невольно коснулся своей груди, и на секунду ему показалось, будто под кожей тлеет уголь. Они двинулись в сторону выхода из лагеря. Мимо обугленных палаток, мимо трескающегося пластика и гниющего железа. Под ногами хлюпала вода — дождь разошёлся всерьёз, превращаясь в мощный ливень. Где-то сзади снова хрустнул шатёр, окончательно складываясь в себя. А дым, скользнув вверх, будто раздвинул завесу туч. Путь прочерчивался перед ними влажной лентой. — Ты ведь знаешь, — тихо начала Элис, когда она придерживала острые края проволоки и помогая пройти, — если ты вдруг… Станешь другим. Совсем другим. Если перестанешь быть тобой… — Она замолчала, выбирая слова, и склонила голову вбок, подняв взгляд. — Я всё равно буду рядом. До конца. Оскар не обернулся, но шаг его сбился. Слова показались лёгким звоном колокольчика, раздавшимся в глухой тишине. Доверие… Эти слова Элис дались нелегко. Она никогда не даёт обещаний, в которых не уверена и не готова сдержать. Поэтому сейчас вес такой простой фразы оказался в разы больше, чем может показаться на первый взгляд. И спустя секунду он произнёс: — Я не знаю, кем я стал. Но если ты рядом… Значит, я ещё не всё потерял. Они замолчали. Идя плечом к плечу, напарники покинули заброшенное место, скрываясь в колючих кустах и лохматых ветвях деревьев. И дождь продолжал падать — мягко, неумолимо, будто закрывая собой огонь, следы, и всё, что было между ними. И только далеко позади, среди тлеющих руин, ещё раз мигнул красным разбитый глаз Паука — тускнеющий, как огонёк свечи, что вот-вот исчезнет навсегда.

***

      Небо над островом клонилось к ночи. Её огромная пасть распахнулась над Ржавым лесом и казалась огромным, бесконечным тёмно-синим полотном, сквозь которое едва-едва прорывались лучи далёкой неизвестной звезды. Грозовые тучи, тяжёлые и свинцовые, катились прочь за горизонт, оставляя за собой хриплый след грома. Клочья облаков ещё цеплялись за цепи следующего острова, но ветер гнал их, и город начал медленно остывать. Влага впитывалась в землю, в кору, в шифер, по проводам, натянутым от дома к дому, стекала тонкая рябь воды. Чёрные нити разрубали небо, как рваные линии: над головой, между крыш, через свет керосиновых ламп, создавая причудливую мозаику из многоугольников всевозможных размеров и форм. Пригород выглядел старо. Но не мёртво. Ведь он не был заброшенным, а вполне живым и дышащим местом, хоть и с населением меньше пятидесяти человек. Деревянные фасады скрипели и дышали, как живые. На вторых этажах мигали панели солнечных модулей, обросших пылью. Антенны и старые обводы — спутниковые, аналоговые — торчали из крыш, словно кусты арматуры. Между домами тянулись переходы и балконы, деревянные мостики, натянутые, как швы. Улицы были узкими, но наполненными: воздух пах солью, гарью, старым металлом, копчёным жиром и влажным деревом, а с главной улицы доносилось эхо чьего-то смеха, громкой музыки и разговоров, превратившихся в один несвязный, едва различимый клубок звуков. Сквозь сырость несло жаром: кто-то пёк хлеб, варил горький отвар. Керосин трещал в фонарях, лампы покачивались, отбрасывая жёлтые овалы света на стены домов. Деревня тонула в тёпло-оранжевых бликах, и только по углам, в переулках и меж крышами, копилась густая синяя тьма. Дверь гостиницы скрипнула, как старая доска. Тоненько пискнула деревянная калитка с ловцом снов — послышался перезвон колокольчиков и стук причудливых прозрачных камней. Свет из здания шаткий, тёплый, неровный, ударил по влажной улице и тут же распался на трещины. Тень отделилась от проёма — и прошла в ночь. Спустившись по широкой лестнице, на дорогу, созданную из гальки и гладких камней, ступил странник. Он шёл, не оглядываясь. Мантия была зелёной — тёмной, с оттенком хаки и золы. Она тянулась до пят, закрывая руки, спину и грудь. Грубая, потёртая ткань с широкими складками напоминала лесной мох, но с вкраплениями пепла и рваными дырами у самого подола, следами ржавчины и болотной воды. Внутри — утеплённый слой и капюшон, натянутый на лицо. На плечах и коленях — дешёвая, местами заплатанная броня: жестяные пластины, сотканные из слабого антивируса. Под плащом перекинут через плечо тканевый ремень — под патроны и канистру, а ниже, чуть ближе к боку, скрывалась кобура. Лицо закрывал капюшон с низким козырьком, затеняя глаза, как бы нарочно пряча взгляд от света. И только медно-русые локоны выглядывали из-под ткани, превращаясь в рыжие под тёплым светом над головой. Он шёл, не оглядываясь, с каждым шагом всё дальше и дальше отходя от шумной гостиницы. Тень двигалась будто по памяти, словно улица ей была давно знакома. Но это было не так. Путник прошёл по узкой улочке, миновал старые вывески, заваленные ржавым барахлом крыльца, и свернул в сторону базарной улицы. Он присоединился к редкой толпе, — судя по всему, опоздавшим странникам, торопящимися на территорию рынка. Однако их спешка теперь бесполезна: велика вероятность, что тот товар, ради которого они бежали по пустым улочкам, уже раскупили в первые же минуты открытия. И когда зелёная тень перебралась через деревянный мостик, что держался на цепях, она на секунду замерла, оказавшись на вытянутой площади, точно растерявшись. Здесь царил хаос. Безумный, сумасшедший, оглушительный хаос, что как-то уживался в стенах этого крохотного городка. Все кричали, спорили, торговали и носились туда-сюда, как заведённые, расхваливали свой товар, зазывали зевак. В воздухе пахло едой: в основном карри и рыбой, но к нему добавлялись запахи дыма, мяса и грибов. Такая еда — настоящая редкость для Ямы… Ведь в подавляющей части все жители Дна питались мусором и тем, что могли отыскать на безграничных свалках и раскиданных островах. И бытует два варианта, как у Потерянного может оказаться хорошая, свежая пища, которую можно приготовить или продать: либо он путешественник, добирающийся до Поверхности, либо счастливчик, с которым этим золотом поделились… Стоит ли говорить, что за такой раритет кто угодно был готов накормить даже родного брата свинцом? Но вот вопрос: кто всё-таки спонсирует деревню? Помогает рубить леса, строить приятные на вид домишки (хоть в их экстерьере и мелькали спаянные углы, мусор и куски бетона), создаёт дорожки и даёт свет? Откуда у такого Богом забытого городка есть хоть и крохи, пусть и малая часть пропитания, но достойного? И пусть его едва хватает на месяц для всех жителей, чья численность даже не доходит до сотни. Ведь этот населённый пункт по сравнению с другими аванпостами далеко не беден… Потому что он борется с главным врагом любого Потерянного — голодом. Базар казался яркой кишащей артерией: шум, жар, запахи, крики. Люди обменивались программами, сгнившими модулями, остатками оружия, масками, тряпьём, сухпайками. Кто-то продавал обломки экранов, кто-то — старые рюкзаки, кто-то — схемы давно забытых выходов и компасы, ведущие к священному коду. Торговцы переговаривались, спорили, выкрикивали свои предложения: маски, сбитые с Пауков и Соколов; старые пластины памяти; наборы нерабочих модулей, заражённые софты; бинты, грязные, но ещё впитывающие кровь. Каждый что-то покупал, всякий что-то продавал. И странник медленно брёл сквозь толпу, задумчиво оглядывая прилавки и силуэты, прислушиваясь к выкрикам купцов: — Карта абсолютно любого острова! Новейшие карты со всеми пометками, безопасными зонами и священными кодами! — Оружие! Вооружись самыми острыми ножами и крепчайшими щитами! Защити себя, своих товарищей и свой дом! — Кто готов отправиться до северной границы?! Айда с нами, мой друг! — Потерянное и утраченное! Потерянное и утраченное! Никаких подделок, всё честно, легально и в рамках закона! Между лавками пробегали ненастоящие звери: запрограммированные копии с ВебСити — списанные, сломанные, привязанные к скриптам. Один из них, пепельный пёс, вдруг подскочил, оскалился, попытавшись залаять на зелёную тень, но издавал лишь сбойный писк, пуская глючные слюни. В углу улицы пели. Несколько авантюристов — лица перебинтованы, одежда выгорела — сидели на коробках, распевая каждый на незнакомом наречии, и смеялись, подбрасывая к костру из шин и мусора щепки. Кто-то бинтовал другому руку, кто-то крутил в пальцах пистолет, вытирая его рукавом. Кто-то заплетал другому волосы, а кто-то — просто смотрел в сторону пришельца. Долго. Не моргая. Даже среди всего этого шума и гама его замечали. Поначалу — просто взгляды. Потом — долгие, точно кукольные. Кто-то замолкал на полуслове. Кто-то шептал за спиной. Но странник не смотрел ни на кого. Но знал, чуял их глаза, прикованные к собственному затылку и хребту. Знал, какого это — быть чужим. Путник остановился у деревянного стенда новостей. Он стоял чуть поодаль, в глубине площади, приткнувшись к углу скромного здания с флагом, и немного уходил в тень. Взгляд тёмных глаз заскользил по заголовкам: кто-то ищет брата, кто-то предлагает убежище за помощь в ремонте дрона, кто-то предупреждает о Айконах неподалёку, а кто-то, очевидно, торговцы, меняет старый дробовик с парой патронов на карту и предлагает услуги ремонта и переплавки оружия с креплениями для щитов. Но совсем глубоко, практически закрытые второсортными объявлениями, виднеются намокшие листовки с выцветшими чернилами. Разрозненные, порванные, почти незаметные: «ПОТЕРЯНА ТОЧКА СОХРАНЕНИЯ», «ЗАМЕЧЕНА НЕИЗВЕСТНАЯ АКТИВНОСТЬ», «НАГРАДА ЗА ГОЛОВЫ ЗАРАЖЁННЫХ ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ», «ПОДОЗРЕНИЕ НА СИНТЕТИЧЕСКИЙ КОД В РАЙОНЕ МОСТА». И самые частые листовки — «РАЗЫСКИВАЮТСЯ». Но среди них выделялся один, багровый лист:

«РАЗЫСКИВАЕТСЯ

ЭЛИСОН КЕЙДЖ

Третий остров, ГлитчТаун

С ▉▉.▉▉.▉▉▉▉ ответственна за уничтожение южного командного поста сектора «Вектор-7». В настоящее время её местоположение неизвестно. Приметы: рост 176 см; крепкое телосложение; ручные протезы; цвет волос чёрный; ожог от Айкона на всё лицо; белые глаза. Всех, кто обладает информацией о разыскиваемой, просим сообщить в местный пост Красного Креста.» Мантия всколыхнулась — рука в кожаной перчатке невольно коснулась пожелтевшего листа, проведя пальцами вниз по блеклым чернилам. Прямо по хмурому, мрачному лицу с фото. Странник молча сорвал листовку. Скомкал. Засунул в карман, намереваясь позже пустить на костёр, и пошёл прочь. А позади, над клееными объявлениями, остался символ раскрытого крыла, выжженный прямо по дереву. За зданием же, там, на холме, едва проглядывалась в сумраке хлипкая деревянная сцена. Место объявлений, собраний и казни, о чём тихо говорила стоящая гильотина. Когда он свернул с базарной улицы в тёмный переулок, лампы остались позади. Жёлтый свет сменился синей тенью. Окна домов начали гаснуть, шторы — закрываться. Свет — исчезать. Казалось, появление странника запускало в людях инстинкт защиты: чужак здесь был чужим, как ржавчина на лезвии. Путь вёл вверх. Неровные ступени, кривой подъём, закрученная каменная лестница между тесными зданиями, ведущая к западному мосту, одиноко возвышающемуся на пригорке. Странник застыл. Позади — стена домов, а впереди — тропа, ведущая к краю острова. Там же лежал конец земли, а за ним — беспросветная чернота и пустота. И это так странно ощущается: кажется, пока ты не окажешься на границе, даже не подумаешь, что застрял в пустом и безжизненном пространстве на летающем в вакууме куске земли. Но странник быстро отогнал от себя эти мысли, мотнув головой — золотые кудри приятно щекотнули щёку. Он оглянулся на треугольные крыши из тёмных, толстых брёвен, соломы и разбитой черепицы. А потом — резкий сдвиг: вспышка, искры, перья. Золотые, тонкие, как пепел, скользнули по воздуху и моментально сгорели, коснувшись асфальта. Момент, как странник поднялся наверх канул в темноте сознания и затерялся в бесконечных коридорах ума. Следующее, что он помнил — то, как уже стоял на крыше. Щелчок, мгновение — и он уже здесь. Путник подошёл к самому краю, навстречу чуть дрожащему сине-голубому свету, исходящему откуда-то выше, над головой. Но то был свет далеко не звёзд. Перед ним, вдалеке, виднелся следующий остров. Нависающий, будто подвешенный к небу. Земля срывалась в пустоту, а дальше — ничего, только чёрная пропасть и тонкий, как жилка, канатный мостик из досок, перекинутый между мирами и резко взмывающий вверх. Ветер рвал его и безщадно раскачивал — надёжной эта тропинка не казалась. Гниющие доски, слабые тросы, шатающиеся крепления… И те огромные, титанических размеров цепи, что держали второй остров на весу, скрипели где-то в тумане, точно невидимые якоря, звенящие в небе. Дима смотрел молча. И дышал. Внутри болела рука. Место, где лапа Паука проколола плоть, до сих пор пульсировало: Элис перебинтовала его трижды за эти дни, но боль всё ещё была. Четыре игровых дня, которые они провели в лесу, промелькнули перед глазами быстрым слайд-шоу: заросшие рельсы, по которым странники брели, ржавый вагон, в котором заночевали, туманные долины, гулкие туннели и подземелья, точно брошенные на несколько столетий катакомбы. Ветви, которые сгибались под собственным весом, анемичные закаты, похожие на медленно гаснущую лампу, и безумные, непроглядные ночи. Если днём Ржавый лес казался тихим, даже мёртвым, то сейчас кареглазый был уверен — рыжие чащи показывали истинное лицо ближе к сумеркам: непроглядным, совсем непохожим на обычную ночь. Таким тёмным, что кажется, даже собственные фонари едва справлялись с густотой и вязкостью, сравнимой с желе или тухлой кашей. Даже время, как думал Теряев, ночью растягивалось ещё больше, превращаясь в плавленый сыр или вязкую слюну. И юноша сходил с ума, чуть ли не рвя с себя волосы, пока отсчитывал каждую секунду до спасительного рассвета, хватаясь за оружие от любого шороха и вскрика. Но хуже всего была даже не тьма, а сущности, что скрывались под её саваном — ловкие и проворные членистоногие Пауки, одинокие реплики — настоящие ходячие трупы, едва проворачивающие сломанные шестерёнки в своих пробитых головах, но упорно преследующие свою цель, точно заворожённые — и Айконы: те глубоководные рыбы, что прекрасно себя ощущали в жрущем мраке. Те, чей топот почти не слышен в вое ветра и шуме листвы, те, чьи силуэты не видны сквозь стволы и черноту вплоть до момента, пока их голубые экраны не сомкнутся на твоём лице.       Они выживали, как могли. Четыре дня, прожитых в Ржавом лесу, напоминали комок слипшихся между собой снов, в которых забываешь, где день, а где ночь, а грань между ними превращается из высокой каменной стены в тонкую линию мела, что легко стереть ладонью. В лесу не было времени — оно текло иначе, тягуче, как патока, и над странниками зависло бесконечное «сейчас». Кажется, лес искажал пространство, воздух, но больше всего издевался над минутами: один час по ощущениям кареглазого казался несколькими бессонными сутками. Каждое утро чудилось новым месяцем, прожитым с нуля, со свежей болью, с новой водой в ботинках и трещинами в броне. Запасов было мало, поэтому еду приходилось растягивать ещё больше, а вместе с тем ловить и иные пути получения пищи. Дима находил старые пайки в сломанных рюкзаках, драл кору и находил грибы, а Элис смастерила горелку из спаянных деталей. Они варили из листвы и капсул кофе нечто горькое: что-то, стоящее между чаем и вышеупомянутыми зёрнами, но дающее сил. Ночами странники дремали по очереди: один держал оружие, другой свернувшись спал. Но нескольких часов не хватало для достойного покоя и продуктивного бодрствования, а потому под глазами путников уже давно проглядывались тёмные круги синяков. Иногда засыпало сразу оба — сжавшись в один тугой комок, спина к спине, чтобы было теплее. Тогда Дима заметил забавную особенность: Элис могла часами лежать в одной и той же позе, только бы не покидать едва прогревшегося под собой места и не тратить драгоценное тепло. Но когда странник случайно придвигался ближе (вспоминая, как кареглазый ворочается, остаётся удивляться, как он вообще не падает со своего дивана в реальности), гид вздрагивала. Лежала какое-то время, вжимая голову в плечи, прижимая холодные руки к груди… Прежде чем отстранялась. И Дима долго не понимал, в чём же дело.       — «Если тебе дискомфортно и не хватает пространства, то только скажи. Мне ведь ничего не стоит просто сесть на другую сторону от костра», — произнёс тогда игрок, тихо, с задержкой, а потом поднял взгляд на силуэт подруги, застывший к нему спиной.       — «Не говори ерунды, — спустя долгое молчание выдохнула она. — Ты тут совершенно ни при чём.»       — «Тогда в чём причина?» Механик снова замолкает на неопределённое время. Её губы стягиваются в тоненькую нить, что едва прорисовывается с такого расстояния. Она садится на траву: руки стискивают колени, плечи вздрагивают от холода, а взгляд устремлён на огонь. Но при этом инженер едва подходила к костру ближе, чем на расстояние полуметра, оставаясь в синеющей темноте. И только белеющий глаз давал Диме ориентир, едва очерчивая знакомые скулы и пряди. Юноша не знал, почему механик сторонится пламени. Но что-то на подкорке, где-то в рёбрах, тихо подсказывало: она не может. Что-то её пугает. И у него было предположение: тот выстрел Айкона девушке в лицо и та ужасная ночь, когда аванпост Креста вспыхнул ярче любого костра отпечатались самыми стойкими и жирными чернилами в её голове. И там, и там присутствовало пламя. И от такого невозможно отойти ни через месяц, ни через год. Особенно когда делаешь то, что умеешь «лучше всего».       — «Ставь вопрос правильно, — наконец ответила девушка, поднимая взгляд, — причина не в чём, а в ком. И причина во мне.» И эти слова лишь подтверждали догадки кареглазого. Так странники и продолжали сторожить костёр и друг друга: то поочереди, то рассчитывая на фортуну. Иногда просыпались враз, от звука, который не имел формы, а порой от ломающегося ветра, капель по металлу, едва слышного клацанья челюстей и молнии, громыхнувшей над головой. Иногда сон был роскошью, а иногда — пыткой. Дима не раз продирал глаза с раскалывающейся головой, царапающей горло жаждой, дрожью в теле, будто он был не живым, а разлаженным механизмом. Лёжа на боку, он дышал хрипло, поверхностно, не в силах согреться, даже если огонь был рядом. Тогда однажды, проснувшись в самый холодный и ветреный из тех вечеров, юноша вдруг почувствовал: что-то изменилось. Его плечи накрыло тепло — плотная, обволакивающая и шероховатая мантия с до боли знакомым цветом — синим. Элис сидела рядом в чёрном свитере, не говоря ни слова. Просто смотрела на костёр, обхватив себя руками, и всё так же натягивала горло воротника чуть выше, проверяла ремни, что будто скрепляли или сковывали всё её тело — парень так и не определился, какое слово подошло бы больше. А он… Он потянулся к краю ткани, натянул её повыше и, зарывшись лицом в запах, глубоко выдохнул. И уснул. Одномоментно и без сопротивления, точно рухнув в зыбкий снег. Русоволосый вспоминал, как хакер помогала ему отчищать бинты от грязи, как хмурилась, когда он, устав, пытался съесть протухший сухпай. Как подкладывала под его голову свой свернутый плащ, а потом, думая, что он не слышит, ворчала на него сквозь сон. Напарник знал гида уже на слух: слышал, как меняется её дыхание перед тем, как Эл начинает ворочаться, знал, когда она просыпается, потому что сначала двигались пальцы, потом — плечо, потом едва слышно скрипели ремни. Иногда девушка бормотала что-то непонятное, будто разговаривала с кем-то во сне. Иногда — звала по имени, которого он не знал, а иногда — в панике дрожала, словно от чего-то отбиваясь. Подруга спала беспокойно — ворочалась, бредила, точно не находила себе места. Как раз ещё в Игровой, болтая с другом после очередного привала, она предупредила о своём отвратительном сне: либо бессонница, либо кошмар — третьего ей не дано. А ведь Дима не на шутку напрягся, когда впервые увидел слёзы на её лице, пока та спала.       — «Такое у меня часто бывает, — бегло отмахивалась Эл, пожав плечами. Хотя голос, осипший и уставший, явно не походил на привычно отчуждённый. — Просто постарайся не сильно на этом зацикливаться, ладно? Так мой организм, видимо, выплёскивает всякие остатки.»       — «Может, хотя бы поделишься, что тебе снится? Запоминаешь ли ты что-нибудь? Хоть один кошмар», — чуть помолчав, спросил Оскар, подняв на девушку потемневший взгляд. Он надеялся услышать в ответ что-то положительное, облегчающее, но вместо этого Элис только больше посерьёзнела, отводя глаза прочь. А ответ её остался неутешительным:       — «Хотела бы я стереть из памяти всё, что я в них вижу…» Дима чувствовал себя отвратительно: он терялся и не знал, куда деть руки, чувствуя себя не на своём месте. Он действительно искренне желал помочь, облегчить гиду хотя бы часть мучений, которые преподносил ей собственный мозг. Ведь почти всегда, что не скажешь о кареглазом, Элис начинала свой день одинаково: с ужаснейшей головной боли. И скрипя зубами, она терпела, упорно старалась делать вид, что её это не коробит. И это затрагивало самые острые струны где-то глубоко в груди, разрезая плоть, заставляя все органы одномоментно сжаться в комок. Диме было больно смотреть на подобную картину. Но в последнее время странник чуть осмелел: и теперь каждый раз он молча отодвигал от неё сумку, подставлял свои колени, чтобы механик могла спать удобнее. Осторожно массировал её виски, наматывал тёмные пряди на палец, разглядывая, как свет от костра играет в их изгибах, разглаживал их, точно вычёсывая кошмары. Эти локоны будто не знали ни огня, ни пепла, ни ржавчины. И на удивление, напарница переставала брыкаться и дрожать: её дыхание выравнивалось, губы расслаблялись, а веки прекращали дрожать. Иногда юноша шептал ей что-то — вполголоса, не будя. Просто так. Чтобы звук его голоса в воздухе не пропал. Он пытался сделать тишину более живой и спокойной: такой, какой механик могла бы довериться. И судя по всему, такие колыбельные действительно помогали… Дима молча брал это на заметку: ни слов, ни намёков. Было бы неловко вводить гида в краску, раскрыв, как беззащитно она выглядела, пока спала. Хотя лично русоволосый не видел в этом ничего плохого: даже наоборот, любовался, позволяя лёгкие касания до щёк и ушей. Было и другое. Во второй день, когда они вышли к новому, уже живому и бурлящему ручью, Дима почувствовал, как заныло в руке — в том самом месте, где когда-то Паук вогнал в него коготь. Швы разошлись. Бинты размякли. Он стиснул зубы, присел на камень, пытаясь сделать всё сам, но пальцы дрожали, а кровь снова проступала, склеивая ладони.       — «Дай сюда», — вдруг сказала Элис, появившись точно из воздуха прямо перед ним. И когда она успела? Она села на корточки, обнажила рану, медленно, не торопясь, вымыла грязь. Её движения были точны, но осторожны. Лёгкие, почти хирургические. Потерянная не задавала вопросов, не смотрела в глаза — только на кожу, на ткань, на бинт, на нить, что в этот раз была просто обязана скрепить и держать всё до заживления. Других вариантов у неё просто не было.       — «Ты же всё это терпел?»       — «Терпел, — пожал плечами Дима, прикусывая губу и шипя от колющей боли. — П-почти привык…»       — «Привыкать — это не то же самое, что лечиться», — пробурчала механик в ответ, тяжело вздыхая и качая головой. Приятель ничего не ответил. Только смотрел на собеседницу, как завороженный. На то, как её пальцы двигались, как на щеке дрожал локон, выбившийся из капюшона. И вдруг, не раздумывая и, кажется, даже не отдавая себе отчёта, он провёл рукой по её волосам, убирая прядь за ухо. Элис замирает, точно от щелчка. И спрашивает спустя секунду:       — «Что ты…»       — «Она мешала. — Тепло улыбнулся Озз. — Разве тебя ещё не взбесила эта вечно выскакивающая заноза, м-м?» Белоглазая отвернулась, но игрок заметил — губы чуть дрогнули не то в улыбке, не то в смятении. А может, и в том, и в другом. Он мог гадать долго. Всё остальное происходило в движении. Странники шли, карабкались, спотыкались, падали, поднимались. Они сбрасывали ритм, наблюдали друг за другом: если Дима начинал волочить ногу, Элис замедлялась. Если девушка уставала и шла молча, напарник заглядывал ей под капюшон, дурашливо пародируя радиодиктора. Они привыкали к походной жизни, как к болезни, которая проходит только вместе: делили между собой последнюю чистую воду, спорили о маршрутах, устраивали шоу теней в свете костра и всегда — оставались рядом. Однажды Элис начала подпевать другу, когда он бормотал под нос старую песню, чтобы не сойти с ума в туннеле. А потом, когда они сбились с пути и на них рухнул дождь — она смеялась. Дима слышал это, даже если смех был сдавлен и хрипловат. А по ночам, когда лес замирал, точно зверь перед прыжком, он порой просыпался от лёгкого треска: Док что-то мастерила. Бурчала себе под нос, крутила провода, тестировала швы, откладывая иголку. Юноша не спрашивал, что именно, но с каждой ночью звуки становились короче, шаги — тише, а интерес рос. Но странник не торопил девушку: ему хотелось, чтобы она сама с сияющей улыбкой гордости продемонстрировала то, над чем так долго работала. Ведь ей так шёл этот приподнятый вид. И лишь под вечер четвёртого дня, когда путники, наконец, добрались до Края — так звался этот пригород на границе первого острова, — механик всунула другу завёрнутый зелёный плащ, доспехи и ремни. На ней же мантия была пыльно-серой, с ржаво-коричневыми вставками — цвета старой земли, выгоревшей древесины и глины. Она была чуть длиннее, чем надо и явно взята с чужого плеча. Через спину — сумка со снаряжением, через плечо — свёрток с запчастями. Лицо проводника скрывала маска: лицевая панель одной из моделей Колибри, с кожей бледной, почти белёсой, с двумя прищуренными глазами и щелями, идущими от них вниз — точно линии слёз. Безо рта, без эмблем. А на щеке — трещина. Механик специально оставила её, создавая ощущение потрёпанности. И ей его отлично получилось передать не только на маске, но и в одежде.       — «Ты ведь могла попросить меня помочь. Я бы не отказался с тобой пошить», — оглядывая новую накидку, произнёс юноша. Немудрено, что ему нравилась проделанная работа — кажется, ему нравилось всё, к чему была приложена рука Элис.       — «Просто хотела сделать небольшой сюрприз. Ты ведь любишь приятные неожиданности», — так же приподнято ответила проводник и улыбнулась в последний раз, прежде чем холодная сталь маски скрыла её лицо. Дима хмыкнул: надо же, как Док только умудряется столько всего о нём запоминать? Как же он завидовал её памяти. Рядом с ней было легче. Даже в те мгновения, когда в лесу будто сгущался сам воздух, когда каждый звук казался предвестником гибели, а ночь — не временным состоянием, а постоянной формой смерти, — даже тогда Элисон умела усмехнуться сквозь мигрень. Сказать что-то дерзкое. Или просто — коснуться плеча. И этого хватало. Я всё ещё здесь. Я всё ещё рядом. И Дима старался ей отвечать.       И сейчас, сидя на крыше, юноша опёрся руками о колени и всматривался в горизонт. Где-то там, за дымкой, за закопчённым краем облаков, маячил второй остров — массивный, чужой, будто корабль-призрак, зависший в воздухе. Странник не знал, сколько просидел так, в одиночестве. Только чувствовал, как медленно затекли руки, как стынет спина и как в висках отзывается боль, что не отпускала его с самого рассвета. Но он всё смотрел на следующий этап и чувствовал трепет, перемешанный с дрожью. Кареглазый давно не был в предвкушении новых приключений и вместе с тем вздрагивал от холодка, проскакивающего по спине и отсчитывающего его позвонки. Скоро… Совсем скоро…       Всё закончится. Порыв ветра хлестнул по шиферу. Что-то скрипнуло — коротко. Но когда Оскар обернулся, там никого не было. И всё же парень что-то почувствовал. Не услышал, не увидел — именно почувствовал: за спиной появилась тень. — Не рекомендую слишком близко подходить к краю. Хрупкий ты слишком, — произнёс рядом незнакомый мужской тон. Дима дёрнулся, резко обернувшись. Кто-то стоял позади. Высокая фигура в ржавой мантии с капюшоном, скрывающим лицо. Он едва не вытащил оружие — рука сама потянулась к кобуре, но в следующее мгновение силуэт чуть склонил голову вбок и — очень по-хозяйски — сел рядом, небрежно откинув край плаща. — Ты чего так взвёлся? — Тот же хриплый голос, ровный, спокойный… Но слишком уж знакомый. А потом — небольшая пауза. Фигура коснулась горла. Раз — щелчок, будто переключатель. И уже её голос — искажённый, но женский, с нотками узнаваемого сарказма: — Что, мой баритон тебя напугал? Дима выдохнул — долго, со свистом, взявшись за грудь. Улыбка сама расползлась по лицу: — Колючка… Твою ж… — Да, я, — сухо кивнула девушка, но она была довольна: кареглазый это знал. — Хотя ты неплохо держался. Почти не вскрикнул. — Я думал, ты кто-то из местных. Или ещё крестоносец, упаси святой код. — Приятно знать, что я произвожу именно такое впечатление. Полюбил же ты гнездиться на высоте. Не достанешь, — хакер щёлкнула тумблером ещё раз, и теперь её голос звучал чисто. Вот он, настоящий, тот самый тон, к которому Оскар привык. — Как программа? — Как видишь, голос меняет до неузнаваемости. Кто бы мог подумать, что ты когда-то притворялся стариком и женщиной. Было неожиданно найти их войс-банки в списке, — отмечает напарница. — Того требовала моя работа, — усмехнулся игрок. — Как ты меня нашла? Мантия девушки всколыхнулась: забинтованная рука появилась из мрака, а затем аккуратно вытянула из-за уха золотое перо. Девушка покрутила его перед собой, и призрачное свечение окутало аномалию тонкой голубой каёмкой. — По следу. За тобой, знаешь, легко идти, даже если сам этого не хочешь. Дима чуть усмехнулся, подпирая щёку локтем. — Вот как… Проводник стянула капюшон и чуть отодвинула маску в сторону — аккуратно, чуть дольше, чем нужно, едва приоткрыв рот. Пара локонов коснулась плеч (остальные были собраны в высокий и плотный пучок, закреплённый двумя наточенными ветками — пародией на шпильки), а под подбородком осталась вмятина от застёжки. На лице — следы усталости. Под глазами — синие тени. Но она была наконец здесь. И что-то защекотало собственное нутро — и только сейчас Дима осознал, как же он скучал. — Сколько ты уже тут сидишь? — Не знаю. Часа полтора, может. А может, и всю жизнь. Ты ведь как будто из воздуха вышла. Совсем не слышно. — Я старалась. Неловко было бы прерывать твой… — Инженер оглядела открывшийся пейзаж — серые громады, далёкие цепи, зияющий провал между островами. — …Экзистенциальный кризис? — Скорее, минутку размышлений, — усмехнулся друг. — Думал, как было бы хорошо просто… Остаться здесь. Сидеть, смотреть. Не прыгать никуда. Ни через бездны, ни в новые кошмары. — Тогда тебе не повезло, Кэп. Потому что следующий остров — вот он. Прямо по курсу. Они замолчали. Только ветер. Только цепь, гремящая над городом. Только небо, которое наконец начало темнеть по-настоящему, переходя из голубого в воронёное. И несколько звёзд, глючащих между красным, жёлтым и синим. — Знаешь, — вдруг выпалил Дима, — я ведь ещё с Торгового Центра думал, что однажды просто предложу тебе подняться со мной на крышу. С едой, чаем, приятным пледом. И чтобы без миссий, без леса, без масок. Но всё-таки я облажался. — Ты? — отозвалась Элис беззлобно. — Сам Оскар Кэрролл, игрок, поднявший на уши «Фемиду» и стоящий на личных счетах у Коваленко, вдруг признаёт, что облажался? Кто ты и что ты сделал с моим другом? Юноша откинулся на спину, застыл, глядя на небо и накручивая светлый локон на палец: — У меня был идеальный план. Крыша, вечер, покой. И бутеры. Только вот бутеры куда-то исчезли. — Как и покой, — заметила собеседница. — Осталась только крыша. Но, как по мне… Это уже неплохо, верно? — Я бы сказала, по нашей мерке — почти курорт. И с нашим-то положением дел… Они оба засмеялись. — Ты права, — добавил кареглазый, повернувшись к ней. — Даже если с едой пролетели… Всё равно здорово. Что ты рядом. Элис не ответила, только кивнула. И какое-то время они вновь замолчали — как в том сне, где всё правильно. Но молчание это воцарилось вновь ненадолго: и на удивление Димы, первой тихо, почти неуверенно, начала механик: — Знаешь… Мне кажется, что в этом… В том, что мы здесь вместе, есть что-то, что не измерить едой или комфортом. Это что-то глубже. И дороже, чем пара бутеров и плед. Дима усмехнулся и с лёгкой улыбкой сказал: — Эй. Между прочим, курица и капуста — лучшая начинка. Элис прищурилась, улыбаясь в ответ: — Фаната сыра тебе не переубедить. Но это, знаешь, мелочи жизни. — Мелочи, которые иногда решают всё. Даже выживание. — Хочешь сказать, что подерёшься со мной, если я предложу закуску с сыром? — Не просто подерусь — стисну так, что в жизни не сможешь от меня отлипнуть. — И с чего же такая забота? — Хмыкнула проводник. — А тебе когда-нибудь делал бутеры важный для тебя человек? Собеседница какое-то время помолчала, отведя взгляд на горизонт — темнеющие в пустоте цепи: — Нет, — наконец ответила она, поведя плечом. — Впрочем, как и с курицей и капустой. — И мне тоже. Но если бы кто-то каждое утро вставал пораньше, чтобы повозиться с завтраком, моим завтраком, — пусть даже с маслом и плавленым сыром, — я бы не жаловался. Вставал бы хоть в рассвет. — Тогда готовься менять свой режим: потому что если не встанешь, сама буду съедать всё, что приготовлю на костре. Оба улыбнулись чуть шире. — Ты знаешь… Я ведь тебя терпеть не могла. — Выдержав паузу, вдруг произнесла Элис. — С самого начала, с самой первой встречи… Ты бесил меня. Своим голосом, своей уверенностью. Этими шуточками, которые ты отпускал, будто тебе и правда было смешно, когда вокруг всё рушилось. Напыщенной уверенностью и бесстрашием… Своими… Этими… Взглядами поверх. Ты постоянно делал вид, будто у тебя всё под контролем. Будто игра всё ещё стелилась под тебя, даже когда все Центральные Блоки превратились в безделушки. Дима чуть приподнял брови, но не перебил. Он уловил: сейчас не тот момент, чтобы шутить. Механик не смотрела на него — только вперёд, в пустоту, стиснув ладони так, что заскрипели костяшки. — Ты врывался, брал инициативу, сам принимал решения и даже не спрашивал меня! Словно знал этот мир лучше. Словно был уверен, что он тебе не сможет навредить. И всё это так громко, так демонстративно… А я плелась со своими картами и доспехами позади, сжимая зубы, потому что понимала: ты меня даже не послушаешь. А если услышишь — то, скорее всего, засмеёшься или перебьёшь. А потом на повороте отхватишь ещё больше шишек и всё равно будешь упорно делать вид, что это было по плану. И мне оставалось только гадать: когда же до тебя, тормоза, дойдёт, что всё изменилось?.. Что ты изменился?.. Она подняла взгляд выше — к цепи, к следующему острову, где сверкнул одинокий огонёк маяка. — Я ненавидела делить с тобой ночлег. Ненавидела, что ты шумно дышишь во сне. Что смеёшься в самый неподходящий момент. Что берёшь мою сумку, чтобы, видите ли, мне было легче, «а то и так спина кругом». Я ненавидела, что ты был… Снисходителен. Что не ощущал опасности, не вслушивался в мои слова и продолжал лезть на рожон. Помнишь нашу первую стычку с Айконом на поверхности Каньона, когда мы увидели двух странников и ты бросился их «спасать»? Тогда я серьёзно думала: если тебя задерёт дрон — я даже не полезу вытаскивать. Я так злилась! Потому что… Ты шёл, не думая. Даже не думая — не зная! И сколько же нервов ты вытянул из меня пинцетом в первые игровые дни… — Проводник тяжело вздохнула, проведя рукой по маске, точно стягивая с себя былые остатки стресса и усталости. — Но знаешь, за всё путешествие я часто сравнивала тебя с собой. Да, может тебе не хватает знаний, кое-каких навыков и качеств, но ты всегда продолжал идти вперёд. Упорно, снова и снова, будто не замечая, сколько сломали тебе костей. Ты почти ни разу не сомневался в своих намерениях. Ты доверял себе, не ставя под вопрос каждый шаг или слово, не задумываясь над весом фраз, что произносят другие. Потому что ты… Другой. Ты не такой, как я. Дима смотрел на неё не отрываясь. Он не знал, что сказать. И, кажется, это было правильно: Элис вовсе не жаждала ответа. Только пространства — чтобы выговориться. — Ты… Ты бесцеремонный! Наглый! Дерзкий! Вечно лезешь вперёд! Ты ни секунды не думаешь ни о себе, ни о других! Идиот, полный идиот, который считает, что его жизнь — это расходный материал! Монета, которую можно бросить в любую дыру, лишь бы кого-то спасти! Она стиснула кулаки. Плечи напряглись, в голосе дрожала ярость — усталая, застарелая, болезненная. — Ты вечно лезешь туда, куда не просят! Подставляешься, нарываешься, прыгаешь первым в огонь, не спросясь! У тебя нет ни чёртовой бронезащиты, ни плана, ни даже проклятого инстинкта самосохранения! Придурок! Тормоз! Ты как будто родился, чтобы нарываться! И мне… Мне приходилось всё это разруливать! Постоянно! Бежать следом, оттаскивать, вытаскивать, прикрывать, подбирать, затыкать твои дыры бинтами, тратить патроны, ресурсы, слова! Я устала! Устала быть твоей страховочной сетью, когда ты прыгаешь без парашюта! Устала быть твоей чёртовой подушкой безопасности, аптечкой и голосом разума! Я устала… Уставать за тебя! Пауза. Слова оборвались, будто оборвалась и сама она. Элис тяжело выдохнула, чуть пошатнулась — не от тяжести, а от внезапной пустоты после выплеска. Тишина между ними стала вязкой, будто воздух вокруг сгустился. Дима молчал, оторопев. Пара секунд, будто целая минута. Он медленно поднялся с досок и протянул руку. Неуверенно. Осторожно. Пальцы потянулись к её плечу — не чтобы остановить, не чтобы удержать, а просто… Быть рядом. Он не думал, что её, на минуточку, Элисон Кейдж, беспокоило с самого начала, что… — Элис… — Я устала… — Выдохнула она, и в голосе больше не было стали. Только тёплый, дрожащий надлом. — Устала от всего этого. От вечного страха, что в какой-то момент ты не вернёшься. Что я обернусь — а тебя нет. Что ты полезешь в очередную дыру, пытаясь кого-то спасти или что-то доказать, и просто… Сгоришь, как свечка. А я останусь. Хотя не должна. Хотя… Не хочу… Элис выдохнула, провела ладонью по лицу, будто стряхивая напряжение, а потом чуть сбилась в шаге слов. Молчание потянулось, но не было тяжёлым — она подбирала слова, будто боялась сорваться с другой стороны. И когда заговорила вновь, голос стал ниже. Почти шёпотом. — Ты… Ты… Всё равно идиот. И упрямый, как сто кило грязи на ботинке. И ты знаешь, как я отношусь к людям и в целом с ними контактирую. Но… Она чуть вскинула подбородок — не уверенно, а скорее в попытке сохранить лицо. В уголке губ мелькнула короткая усмешка. — Мне нравится в тебе… Ну… Не то чтобы нравится, но… Хотя да. Нравится. Твоя дурацкая решимость. Я бы не смогла представить тебя таким же зажатым комком из плоти и металла в духе меня, — ухмыльнулась инженер. — Несмотря на твои минусы… Они мне по душе. Без них ты — не ты! Я к ним привыкла. И к тебе… Тоже. Мне нравится твоя смелость. Нравится твой азарт и находчивость. То, как ты умеешь заботиться. Нравится, как иногда забываешь, что у меня тоже есть ноги, и забираешь сумку, чтобы было полегче. Как незаметно подкладываешь термопакет ближе, когда я сплю. Как делаешь вид, что просто решил погреться, а сам прижимаешься поближе, когда прохладно. — Она чуть натянула горло свитера на себя. — И как обязательно скажешь «доброе утро» с заходом игру, даже если у нас ночь и за окном всё ещё льёт кислотный дождь. Ты волнуешься, когда я кашляю. Спрашиваешь, всё ли в порядке, даже если сам еле стоишь. Готов делиться последним фильтром или водой. Ты никогда не требуешь благодарности… И, может, даже не понимаешь, насколько это… Важно. Мне нравится, как ты рассказываешь о ВебСити, даже если я делаю вид, что не слушаю. Мне нравится слышать, как ты смеёшься. Даже если ты смеёшься над собственной глупостью или моим бурчанием. Забинтованная ладонь в перчатке потянулась к маске — щелчок! — и белое лицо Колибри оказалось у механика в руках. Речь её едва прорывалась сквозь лёгкий шёпот ветра. Была медленной. Почти растерянной. Она поглаживала гладкие щёки фальшивого лица, точно не зная, куда деть пальцы. — Мне нравится, что ты не боишься быть добрым. Что рядом с тобой… Даже не хочется держать эту маску. Что с тобой… Можно быть собой. Даже если это «собой» — уставший, раздражённый, злой, с глазами, полными чёртовой пыли, и… Жалкий. Ты не боишься дарить тепло. Даже когда мир вокруг — куски льда. Не боишься быть живым: настоящим, смешным, нелепым, упрямым… А я рядом с тобой будто могу вдохнуть. Впервые, после моего падения в эту дырень… Элисон чуть отвернулась. Плечи дрогнули, будто её саму смутили эти признания. Пальцы снова начали теребить край мантии. Но она продолжила, уже тише: — И всё это… Всё, что в тебе невыносимо — оно почему-то стало частью моей реальности. Ты был как помеха, а потом… Будто стал фоном. Пульсом. Словно я… Без тебя начала шататься. А потом начала ловить себя на том, что жду твои «доброе утро». Что если не слышу твоих шагов позади, то становится не по себе. Я не знаю, как так вышло. Но с каждым днём… Мне будто легче. Идти. Говорить. Спать. Просто… Быть. С тобой. Рядом. Даже моя головная боль будто исчезла!.. Ты знатно потряс и перевернул весь мой мир с ног на голову, Оскар, а после встряхнул за плечи как бутылку газировки, бросаясь в самое пекло. И это тотальное безумие! Без алгоритма, без защиты, без плана «Б»… Но это твоё, типичное тебе безумие. Хех… И мне оно даже стало по вкусу. Дима не сразу нашёл, что сказать. Слова, кажется, вязли где-то в горле, отказываясь выходить — не потому что их не было, а потому что вдруг стало слишком важно не испортить ни одно. Он смотрел на напарницу, не отрываясь. На плечо, которое только что дрожало под собственной тяжестью. На её пальцы, всё ещё сжимающие край мантии, будто бы это было единственным способом остаться здесь — на этой крыше, рядом, не провалившись в безумие и холод. Он не знал, как реагировать. Даже не пытался подобрать ответную тираду. Вместо этого лишь выдохнул — медленно, как будто бы старался не спугнуть тот крошечный хрупкий шарик истины, что так осторожно перед ним развернули. И в этом выдохе было всё: изумление, тепло и неловкое, почти подростковое… Смущение. Потому что ей был дорог он. Не как связной. Не как очередной игрок. А просто… Как человек. Озз. Слишком живой, слишком громкий. И, по её же словам, единственный. Юноша на секунду задумался: дорога ли ему Эл? Ну конечно! За все эти недели, что успели пролететь, Теряев знает напарницу насквозь! Теперь он прекрасно видит, каков мир с точки зрения белоглазой, и если раньше Потерянная казалась вечно злым и фыркающим ежом, то теперь Оскар знает, что она не такая уж недовольная и ни капельки не похожая на колючий шарик из ледяных иголок. Но вот дорог ли Дима для Элисон? Конечно. И теперь он не сомневается в этом. Он не настолько глуп, чтобы не заметить баги на лице подруги: а в связи с её особенностью, почти все мысли, какие-то короткие фразы и даже эмоции буквально высвечивались на ней. Так и сейчас островатый профиль вновь пронзила очередная ошибка — багнутый румянец. — Ты удивительный человек, Дим. — Тихо произнесла девушка, прижимая колени к груди. — Не пользователь, не игрок — человек. Совсем странный для моего мира… Но от того интересный. — То есть… Для тебя я что-то вроде эксперимента? — Чуть медля, улыбается он, подаваясь вперёд. — Именно, — вздыхает Док, видимо, сама удивляясь своим словам. — Именно потому что ты — это ты. Эксперимент, который… Жалко. Дорогая вещь, которую хочется, но страшно тестировать. Ведь… Такой же больше никогда не найти. Ты мне не безразличен, Озз. Я ценю тебя, как странника, напарника, партнёра… Потому что ты мой друг. Первый друг, который у меня когда-либо был. И я готова идти дальше вместе с тобой. И дойду бок-о-бок до самых Нулевых, если ты этого хочешь. В конце концов мы прошли уже больше половины пути! Осталось ещё немного, несколько самых сложных рывков! Ещё чуть-чуть, и ты наконец сможешь отправиться домой! Вернуться к ВебСити! К его шумным улицам, к хаотичному, даже чуть безумному потоку, к его людям и видам… И я, правда, я постараюсь помочь, чем смогу. Ведь… Если раньше я согласилась, просто потому что нас объединяла ненависть к Коваленко, то сейчас я искренне хочу помочь. Тебе нужно вернуться домой… И ты вернёшься домой! — Мы вернёмся домой. — Тихо, но решительно, Дима улыбнулся. Механик чуть повела плечом, будто ветер тронул её за ворот, и медленно, почти с недоверием, повернула голову. Брови дрогнули. Губы дрогнули — не от удивления, нет, — от чего-то мягче. Точно это слово попало ей в грудь, как выдох в упор. — Мы?.. — Переспросила она. Но в этом коротком «мы» не было насмешки. Только уязвимость. Призрачная, жгучая надежда, от которой само дыхание будто стало глубже. Инженер всматривалась в лицо друга, ища подвох, а нашла лишь спокойную уверенность. Ту самую, что так злила её когда-то. Ту самую, за которую теперь держалась, как за перила над пропастью. — Потому что ты тоже заслужила покой, Элис. Как никто другой. Дима приобнял её — почти не думая, скорее машинально. Рука в перчатке легла на плечи легко, без нажима, как память о прикосновении, и притянула к груди, почти положив. Просто потому, что Эл сидела рядом. Потому что он чувствовал, как в ней колышется уязвимость, которую та обычно так яростно прячет. Дима уткнулся в чужую макушку, а грудная клетка, сдавленная доспехами, всё равно будто разомкнулась — от выдоха, от близости. Элис не отпрянула. Она замерла в этом контакте, дышала редко, почти бесшумно, будто старалась не спугнуть тепло. И только спустя несколько секунд едва заметно качнулась вперёд, как кот, привыкающий к новым рукам. Их плечи соприкасались неровно, с шероховатостями снаряжения, но это было всё равно — потому что под бронёй оба всё равно были живыми, уставшими и сонными. После четырёх дней дороги, а до этого ещё странствий по Игровой и побега с руин А.К.О., оба мечтали о горячем душе, нормальной еде и мягкой подушке. Дима держал её крепко, но бережно — словно извинялся за всё, что девушке пришлось вынести. Она не отвечала — просто позволяла этому жесту случиться. Прижималась затылком к широкой груди, мысленно отсчитывая кульбиты сердца, так громко и спешно тарабанящего по прутьям рёбер. — Ты знаешь… Я ведь всегда боялся высоты. Даже когда был игроком, мою голову никогда не покидали параноидальные мысли: а если я разобьюсь? А если не успею сменить форму? Что, если Куб не успеет среагировать, и нас с Сашкой поймают? Но с тобой… Моя голова опустела. Иной раз я думал, что ты — самая настоящая ведьма! Столько знаешь обо мне, помогаешь, спасаешь, лечишь… И что бы ты ни делала, мне всегда становилось лучше. Я… Шёл на поправку. Девушка тихо усмехнулась. Её рука — металлическая, грубая, спаянная из белых пластин жандарма — осторожно легла на русое гнездо, поворошив кудрявую макушку. — Небось думаешь, что я на тебя какое-то заклятие наложила, да? — Возможно. Ты тот ещё тёмный человек, — лукаво прищурился кареглазый, прижимаясь ближе. — С тобой вообще страшно. Но… Не так. И я хотел бы тебе отплатить. Сказать спасибо… За всё. Но одних слов будет недостаточно. Поэтому я так хочу, чтобы и ты получила свой отдых. Заслуженный сон и покой… Склонившись чуть ближе, Дима наконец выдохнул — и этот короткий, неуловимый ветерок едва коснулся её виска. Элис вздрогнула, но не от холода. Приятная дрожь прокатилась по лопаткам и спине, соскользнув с локтей на пальцы, а лицо пронзил глюк: но безболезненный, почти незаметный — короткая надпись «[BLUCH]» на сломанных щеках. — Т-ты… Ты уверен? — Абсолютно. Даже если придётся выключить тебя насильно и уложить спать на трое суток. Она приподняла голову, пересёкшись взором с яркими глазами, взглянувшими на неё из-под ресниц: — И ты мне в этом поможешь, да? — Уже наливаю виртуальное какао. Ну, Колючка, снотворное на двоих, нежёсткая кровать и марафон на пятьдесят часов? На мгновение Элис снова трогает смелая улыбка. — Ха. А то. Тишина между ними была уже не гнетущей, а мягкой, как шерсть старого пледа. И всё же в ней дышало что-то большее, чем просто тепло. Пауза. Он всё ещё держит её, как будто мир сузился до этих пальцев на спине, до лёгкого дыхания возле шеи. Мягкая тишина между ними — как в ладонях после игры на гитаре: тепло, но чуть щекотно. И вдруг Элис слегка шевельнулась. — Но, — начала она с напускной задумчивостью, — кстати о кровати… Она ловко вывернулась из объятий — почти танцем, скользнув, будто тень в солнечный день, и, повернувшись, продемонстрировала в руке связку из нескольких серебристых ключей. — Нам отказались выделять комнату как на двоих, так и на каждого. — Оу, — поморщился Дима, следя за покачивающимся металлом точно кот за игрушкой, — всё же отдали предпочтение тому табору купцов? Девушка коротко кивнула: — Ага. Так что с соседями нам крупновато не повезло… Но, чёрт с этим. Хочешь знать, что важнее? — Ну? — То, кто всё-таки займёт кровать. И с этими словами девушка отступила назад — неспешно, в сторону лестницы, по которой поднялась, будто нарочно давая ему шанс. На лице её вызывающая усмешка, а в глазах — озорной огонёк. И тут до игрока доходит. — Нет. Ты так со мной не поступишь. Гид только игриво улыбнулась. — Как знать, Оззи, как знать… — Эй! — Он рванулся за ней, вытянув руку. — Даже не думай! Элис подмигнула, и в следующее мгновение её словно не было: Поинт мигнул, и она исчезла в воздухе, оставив за собой только тонкий след тепла и запах озона. Снизу её голос звучал почти весело и насмешливо, вновь превратившись в мужской: — В большой семье клювом не щёлкают, тормоз! Сегодня ты спишь на полу! — Эй! — Дима приподнялся на ноги, усмехаясь. — Это мы ещё посмотрим! Он подошёл к краю крыши двухэтажки, посмотрел вниз — но Элис уже исчезла в переулке, растворилась в сумерках и пыли. Остался только ветер и лёгкое чувство, будто он всё ещё держит её в руках. Тот прищур, этот голос и запах… Юноша медлить не стал: вокруг снова вспыхнули золотые перья. Миг — и те сгорели в мелких вспышках, а зелёная мантия спрыгнула вниз, без каких-либо проблем оказавшись на земле. Мы ещё посмотрим, кто кого. И к торопливому эху добавилась новая, стремительная поступь по камню.

***

      «Ты выглядишь расслаблено, будто совсем ни о чём не заботишься. Полагаю, наши беседы дают какой-то толчок, верно? Или ты снова не выспался? В любом случае я бы хотела начать разговор о твоей семье. То, что случилось с твоими родителями и с тобой очень… Мрачно. Но когда я посмотрела запись, то не поняла, как ты отреагировал… Эмоционально. Когда я читаю рассказ о том, что случилось, это больше похоже на объективное повествование, а не субъективный рассказ. Ты будто читаешь это с книги, нежели делишься о своём прошлом. Это заставляет меня думать, будто ты отрезал себя от прошлого и тебе всё равно. Однако вспоминая прошлую встречу, этот факт противоречит другим… Хорошо… Судя по тому же рассказу, я вижу, что ты проводишь много времени в одиночестве и неплохо ведёшь монолог сам с собой. Порой, если откинуть контекст, и вовсе кажется, будто я смотрю на сценарий небольшой сценки или диалог. Ты писал когда-нибудь что-то из прозы или лирики? Нет? Хм. Так, может быть, тебе стоит спросить себя, как ты на самом деле относишься к своему прошлому? Может, тебе следует перестать игнорировать и столкнуться со своими переживаниями в памяти и обработать их, чтобы отпустить? Чтобы они больше не срабатывали как спусковой рычаг. — Это его прошлое. Я давно от этого отошёл и переступил через порог, пока этот до сих пор ноет и страдает. Мы не в том положении, чтоб топтаться на одном месте! Если он хочет поныть — да пожалуйста! Но я не собираюсь останавливаться и тратить время на такие мелочи. — И почему же? Ты не хочешь, чтобы… Вам было лучше? — Я жил только ради того, чтобы обеспечить безопасность. А в ответ мы каждый раз приходим сюда и придумываем тысячу и один способ избавления. Как мне по-вашему реагировать на эту блядскую благодарность?! Благодарность за ВСЁ, через что мне пришлось его протащить и сделать!»

***

— Знаешь, что странно? — Вдруг пробормотал Дима. — Здесь как-то… Пусто. Даже ветра нет. Тишина такая, что можно с ума сойти. Элис кивнула, но не ответила. Она уже всматривалась в карту и тусклую цепочку меток, что уводила тропу всё дальше вглубь. — Лучше не отходи от меня, — произнесла она чуть тише, чем обычно. — Если мы свернём… Можем и застрять. Дима молча кивнул. И сделал шаг ближе. Ржавый лес менялся. С каждым шагом он становился тяжелее, будто врастал в самих странников — в их дыхание, походку, взгляд. Молчаливо. Неуловимо. Если раньше его ржаво-жёлтые оттенки ещё позволяли глазу находить опору, то теперь весь мир вокруг будто выцвел, погрубел, сгорел на тёмно-серой, матовой ленте фильтра. Звук ушёл. Даже собственные шаги не отзывались эхом. Чаща казалась оглохшей. Элис шла первой, сжимая в ладонях блокнот и старый компас. Его стрелка упрямо указывала на север. Дима, идущий следом, не спускал рук с кобуры, готовый в любой момент схватить револьвер и Беретту. — За мной, — снова скомандовала проводник, оглядываясь через плечо. Её голос тонул в тумане, но Дима всё равно кивнул. — Вон следующая стрелка. Видишь, на обломке той вышки? Кареглазый заметил маленький треугольник, нацарапанный чем-то острым прямо по ржавому металлу и указывающий вбок. Чуть поодаль — арматура, торчащая из земли, как корни вывороченного дерева. Рядом валялся полуобгоревший плакат с надписью «ОСТОРОЖНО. ВХОД ВОСПРЕЩЁН». — Очень воодушевляет, — пробормотал Потерянный, перешагивая через хлам. — Мы точно идём по правильному маршруту, а не в пасть очередной Программе-Пожирателю? — Не в пасть. Пока только в зубной налёт, — невесело хмыкнула инженер, не отводя сощуренного взора с карты в блокноте. — На следующем дереве должна быть двойная метка. Две стрелки: верх и вправо. Потом должен быть поворот. Второй остров встречал их мраком. Здесь воздух был будто бы гуще, чем где бы то ни было — ни звука, ни шороха, лишь гнетущая тишина, застывшая между обломками цивилизации. Тонкие нити тумана ползли меж чёрных корней, цеплялись за сапоги и стелились сквозь ветви. Чаща казалась спрессованной: стволы деревьев врастали друг в друга, тени цеплялись за ветки, перекрывая небо, металлический хлам проступал из земли, как кости из рассечённой плоти. Повсюду валялись останки: проржавевшие дроны, искорёженные антенны, вырванные дорожные знаки и жёлто-чёрные сигнальные ленты, некогда натянутые, а теперь забытые. Где-то под ногами заскрипела лампочка накаливания, хрустнув, будто чьё-то ребро, а на кривом и остром пальце берёзы, чей ствол едва можно было назвать белым, покачивался на проводе потухший глаз. — Здесь гораздо мрачнее… — Пробормотал кареглазый, оглядываясь по сторонам. — Почему такая сильная разница между островами? — Это из-за аномалий, — кивнула Элис. — Второй остров почти весь перешит и раскрошен. Много сбоев, много выброшенного хлама и блуждающих реплик и с Айконами. Судя по мусору, когда-то сюда ступал Красный Крест, но, видимо, у них не получилось установить стабильный контроль. — Ясно… А местные аванпосты? Здесь вообще кто-то живёт? — У нас на пути будет одна небольшая деревенька… Но я практически ничего не знаю о втором острове и его жизни, так что понятия не имею, какие тут жители и обстановка. Очень редко можно услышать какие-то слухи отсюда… — Слушай, а вот эти стрелки… — Он ткнул в следующую метку, выведенную прямо на металлической табличке с надписью «СЕКТОР 3-А». — Кто их оставил? Такие же странники? — Кто-то точно. — Проводник пожала плечами. — Из-за вирусов и нестабильной природы здесь невозможно построить безопасный маршрут, поэтому тут несколько веток: белая, красная и зелёная. Пока что мы идём по первой. Но стоит прислушиваться к окружению и следить за изменениями. Возможно, нам придётся перескакивать на другой маршрут. — Ты уверена, что мы на верном пути? — уточнил напарник, с трудом переступая через арматурный обломок. — Стрелка компаса всё ещё на север? — Чётко туда, — кивнула Элис и махнула рукой вперёд. — Видишь вон тот скат горы? И чуть выше — крошечная точка? Дима остановился, прищурился, задрав голову. Сквозь слои листвы и сплетений древесных тел едва-едва угадывалась тонкая далёкая вышка, возвышающаяся над лесом. Казалось, будто она дрожит в воздухе где-то там, в десятках километрах от места, где странник встал. — Мы должны добраться туда до темноты. Чем выше заберёмся, тем безопаснее будет локация. Все аномалии и вирусные искажения скапливаются в тенях и укромных местах. В оврагах — настоящие ловушки. Дима обернулся, приставив ладонь к затылку, и всмотрелся в небо, где сгустились уже почти синие тучи. По всему выходило, что до ночи — всего ничего. — Ты правда думаешь, мы успеем? — Пробормотал он себе под нос, но Элис не ответила: только шагнула вперёд, пробивая путь сквозь чащу. Кареглазый вдохнул: ясно… Значит, у странников просто нет другого выбора. Либо они вновь делают невозможное и добираются, либо их ждёт суровая расплата за медлительность. Лес сужался, стягивался. Иногда приходилось буквально продираться сквозь сплетения лиан, металлокорней и гнущихся труб. Порой путь преграждали куски бетона с вросшими в них стальными болтами, а в глубине тумана проступали остовы машин и вышек, когда-то бывших частью инфраструктуры. — Следи за стрелками, — бросила Элис, останавливаясь у дерева, на котором кто-то оставил метку белой краской. — Без них можно потеряться и в лучшем случае вернуться назад. В худшем — вообще не вернуться. — Очаровательно, — проворчал Теряев, с трудом пробираясь следом. — Обожаю остров номер два. Дорога казалась бесконечной. Но в какой-то момент, словно лес смилостивился, чаща вдруг разошлась, и под ногами заскрипели ржавые рельсы. Болота и ржавчина пропитали землю. Далеко впереди маячила следующая стрелка, а за ней — непроглядная и клубящаяся стена тумана, точно за ней остров резко обрывался. Как если бы кусок игровой карты вырвали с корнем, оставив идеально гладкий срез. Они шагали вдоль ржавой тропы. Стальные полосы хлюпали под ногами — вода насквозь пропитала шпалы, между плитами рос мох, а кое-где трещины покрылись сеткой инея, хотя воздух оставался тёплым. Листья прилипали к подошве и тянулись за краями мантий, а над головами нависали провисающие кабели и проволока, что, казалось, шла прямо из неба. Металлические остатки прошлой цивилизации лежали тут же: сваленные кучи ламп, ржавые дорожные щиты, даже рваный светофор, в котором мерцал только синий свет. — Как думаешь, — начал Дима, обходя полуутонувшую в болоте тележку, — если бы мы с тобой не пошли в Виртуальность, чем бы занимались? — Не знаю, — чуть протянула Элис, склонив голову. — Но точно не мечтала бы ходить по болотистым железкам. Наверное… Ремонтировала бы кому-нибудь водопровод. Или электрочайники. — Тебе бы пошёл комбинезон с логотипом какой-нибудь компании. «Элис и Ко. Ремонт с гарантией». — «Не переживай, если вырвано с мясом — мы справимся». Или типа того. — А я бы, наверное, продолжал работать в офисе, — фыркнул Дима, запнувшись о какой-то болт и чуть не потеряв равновесие. — Сидел бы, пил третью кружку растворимого и втихаря играл в какую-нибудь новеллу. Ты знала, кстати, что я ещё со школы рисовал комиксы? — Что, серьёзно? — обернулась Элис через плечо, приподняв бровь. — Ага. Не поверишь, но я даже успел поработать графическим дизайнером. Правда, недолго: всё было слишком… Серо. Рисовал логотипы, меню для кафе, обложки для каких-то буклетов. А по вечерам — своё. Комиксы, всякие штуки. А потом меня затянула игра и Куб, и они вытеснили работу из моих часов. И возможно, когда всё закончится, — вдруг произнёс Дима, перепрыгивая через очередную железную шпалу, — я, наверное, вернусь к рисованию. — И про что же были твои комиксы? — Всякий бред. Один, например, самый первый, был про бумажный город, где люди постепенно забывали свои лица, а после сдирали их у других, оставляя дыры. А те, кто умудрялся сохранить память, рисовали себе маски и притворялись, ловко обманывая толпу. Но в какой-то момент один человек просто перестал рисовать и встретил полностью чёрный силуэт. Для бумажного мира он был живой и подвижной дырой. Элис чуть повернула голову, краем глаза глянув на него. На её губах появилась лёгкая, почти ироничная полуулыбка. — Хм. Неожиданно философски. А как их звали? — Безымянные. Я никогда не мог придумать им имена, — пожал плечами напарник, — и, может, в этом как раз был смысл. — Кажется, мне стоит быть осторожнее. А то ты ещё когда-нибудь нарисуешь меня в своей истории. — Ха! А кто сказал, что я ещё не начал? Подруга коротко фыркнула, не сбавляя шаг. — Тогда хотя бы нарисуй мне нормальные ботинки. Эти — полное мучение. — Договорились. Только придётся вырезать несколько сцен насилия — редакторы же. — Сцен с тобой? — Нет, с твоими пинками. Они оба усмехнулись, и в какой-то момент туман между деревьев словно отступил. Впереди лес сделался глубже, как будто само пространство вытянулось вширь, поглощая и рельсы, и тропу. Металл под ногами стал более скользким, влажным. Элис вдруг приостановилась и нахмурилась, точно почуяв что-то незнакомое. — Погоди-ка… Дима тоже замер, сдвинул шарф на плечо. — Что? — Заметил, как лес… Изменился? Юноша осёкся. Слова повисли в воздухе, словно затерялись где-то между рельсами и сплетёнными тенями деревьев. Шаг значительно уменьшился в ширине, стал осторожным. Напарница осталась позади, пока Оскар медленно вышел вперёд, стараясь не сходить с рельс. Мир вокруг будто сжался. Сначала едва-едва — как бы невзначай, незаметно. Затем — ощутимее. Пространство не двигалось, но ощущение масштаба исчезло. Деревья стали казаться выше, чем есть на самом деле, рельсы — уже, чем могли быть, а дорога вперёд — размазанной, как отражение в запотевшем зеркале. И вдруг стало… Холодно. Не резко. Не как от порыва ветра, а как в куполе, где кто-то незаметно убавил температуру. Стало сыро внутри костей. Воздух потяжелел. Дышать труднее — не от страха, а от ощущаемого сбоя. Или… Чего-то знакомого? — Подожди, — окликнула Элис, оказавшись у плеча и вытянув руку в сторону, чтобы Дима не сделал лишнего шага. — Здесь что-то не так… Теряев отступил — и замер. Что-то изменилось, но не снаружи, а внутри. Дима не сразу понял, что именно: ведь мир не опрокинулся, не вспыхнул, не рухнул в себя. Но в то же время и не остался прежним. А затем, точно прозрев, юноша стал замечать всё больше и больше странностей. Берёзы. Сотни, тысячи берёз, вытянутых вверх, как тонкие гвозди вглубь неба. Они были неестественно стройны, слишком прямы, слишком похожи друг на друга — будто скопированы с одной и той же модельки, а затем поставлены в случайном порядке. Но главное не в форме, не в цвете, не в пустых ветках. Главное — в их коре. В трещинах и вздувшихся слоях древесины проявлялись… Глаза. Настоящие? Нет, не могли быть. Но выглядели они пугающе живыми: влажные, открытые, с тёмными зрачками, следящими, — не за дорогой, нет, — за ним. Некоторые были распахнуты, другие прищурены, а третьи едва-едва проглядывали сквозь щели коры, словно вырастали из неё в момент, когда ты не смотришь. Иные были заплаканными: по стволам стекали тонкие нити, похожие на слёзы. Они блестели, отражая белый свет фонаря, и оставляли на древесине едва заметные следы. Вокруг — не трава, а выцветшая серая пыль, точно Дима видел мир глазами дальтоника. Обугленные кроны, будто сотканные из мха и пепла, сквозь которые, едва покачиваясь, торчали цепи с пустыми клетками для фонарей. А небо… Оно стало ближе, тяжелее. Оно не темнело, оно гасло — как дисплей, на котором убирают яркость до нуля. — Это что, ночь? — Прошептал Дима, не в силах выдавить голос громче. — Так ночи не приходят, — отозвалась Элис. Глухо. Тоже глядя вверх. Она уже держала лампу с белым фонарём, подобранную на очередном мосту, и её мягкий свет едва доставал до первых стволов и травы под ногами, создавая огромные чернеющие проплешины — не то непрогруженные осколки, за которыми лишь бесконечное падение на дно, не то густеющие тени. Кареглазый вдохнул — и воздух показался застоявшимся. Словно в лесу давно не было движения. Ни птиц, ни ветра. Только тишина, пахнущая старыми проводами и пустотой. И только сейчас он заметил: следующей стрелки не было. Ни на табличке, ни на дереве, ни на остатках асфальта под мхом. Там, где должна быть отметка, зияло лишь пустое пятно, размытое влагой и временем. — Это место… — Элис подалась вперёд, всматриваясь. — Здесь должна быть метка. Я точно помню. — Её нет, — произнёс Дима, чуть тише. Он сделал шаг в сторону. Воздух под ногами будто сдвинулся. Лёгкий скрип, еле заметный, словно по земле прошла трещина — механик перескочила через поваленный столб и подняла фонарь выше. Свет падал на деревья на цепи и капли воды, повисшие в воздухе. Но всё казалось… Слишком гладким. Словно поверхность этих объектов перестала быть настоящей. Словно это были не деревья, а их макеты. Не кора, а текстурный шлейф. — Эй, — вдруг подала голос механик, делая шаг в сторону. — Вон там — то дерево! Пошли скорее: мы сможем забраться по проводам и осмотреться! Дима повернулся к ней и вгляделся: но в той стороне, куда уже зашагала механик, не было никакого дерева. Только резкий обрыв холма и цепкий кустарник по его краям. А дальше — сплошной мрак. — Док… Какое дерево? Какие провода? — Его голос звучал медленно, будто пробивался сквозь толщу воды. — Ты идёшь в темноту. И тут Кейдж замерла. Кажется, она заледенела изнутри, так и зависнув с приподнятой ногой и плащом, путающимся в коре. И спустя долгое молчание, проводник в маске медленно обернулась: — То есть? Дима сделал неуверенный шаг вперёд. — Ещё метр — и ты рухнешь. Там обрыв. — Так… Постой. — Пробормотала девушка, полностью обернувшись к другу. — Скажи… Скажи, что ты видишь? Опиши мне это. Напарник задержал дыхание, водя взглядом по окружению — оно смотрело на него в ответ: не мигая, с огромным интересом, точно зверь на редкую, диковинную птицу. — Берёзовая чаща. Чёрное небо, серая трава и листья… Они будто застыли. И глаза на стволах. Прямо на коре. Они открыты. Смотрят. И… Плачут. Вода течёт прямо из них. Оскар шагнул прямо к подруге — лицо из-под капюшона тускло подсвечено белым светом фонаря. — А ты? Элис медленно выдохнула и обернулась на обрыв. Туда, где земля уходила из-под ног и туда же, где что-то… Было. — Железные деревья. Точно… Линии электропередач. Всё как будто спаяно из труб. Как заброшенная электростанция, сквозь которую пустили ток. Их ветки — это кабели, и всё небо перекрыто в них так, что я едва вижу облака. Это словно не небо, а просто… Вольтаж. Как будто ток идёт откуда-то сверху. И весь лес… Пищит. Очень монотонно. Здесь чертовски шумно… Они замолчали, переваривая услышанное. Мир вокруг затаился. Туман уплотнился, где-то справа хрустнуло — или это просто в ушах? Секунды тянулись, как тонкие жилы в вязкой жидкости, пока оба пытались разглядеть хоть какую-то истину в несовпадающих мирах, которые вдруг стали их личной реальностью. Но ни берёзы, ни железные деревья не исчезали. Мир не возвращался в норму и даже не думал пересекаться с другим хоть одним углом. — Может, нам стоит… Вернуться к рельсам? — глухо произнёс Дима, будто боялся нарушить хрупкое равновесие, удерживающее их на грани между слоями. Элис кивнула — и они шагнули назад, туда, где должны были быть шпалы и проржавевшие направляющие. Шли медленно, настороженно, будто каждый шаг по серой земле мог что-то разбудить. Фонарь в руках описывал зыбкие круги света в тумане, с трудом вырезая из мрака очертания ближайших деревьев, а пальцы, точно боясь не найти опоры, сплелись в болезненный, железный замок. Ведь что, если кто-то из странников может внезапно исчезнуть? Прямо на глазах другого. Путь казался чужим. Мох под ногами стал вязким и мокрым, словно по нему уже кто-то прошёл — с тяжёлым весом и спешкой. Ветки ломались под сапогами с неприятным, влажным хрустом. Стволы деревьев, вытянутые вверх, теперь будто наклонялись — не от ветра, а как будто что-то прислушивалось, вглядывалось в путников сверху. — Здесь так… Странно. — Дима выдохнул, хватая пальцами воздух. Его лицо побледнело, а голос дрогнул. — Это ещё мягко сказано, — не оборачиваясь, бросает Элисон. — Металлическая свалка и деревья из органики… Это что угодно, но точно не Ржавый лес. — Для меня это не самое жуткое. — А тогда что же? Что может быть хуже этого? — Меня не покидает два странных ощущения, — пробормотал Теряев, загибая пальцы. — Первое — то, что этот лес мне будто… Знаком. Точно я его где-то видел… Без глаз, этой серости и прочего… Я здесь будто уже был… Ух… Никак не могу вспомнить! — А второе? — Выдержав паузу, спросила механик. Она не делала лишних движений, только сжала ручку фонаря чуть крепче. А напарник помрачнел: — То, что нас будто кто-то ведёт. Или подталкивает. Повисло напряжённое молчание. Лес вокруг словно сжимался. Воздух густел, тягучий, словно масло, и сквозь него с трудом пробивался свет фонаря. Его тусклый круг рассыпался по влажной коре и не доходил до горизонта. Меж деревьев что-то хлюпало, будто под поверхностью мха пульсировали живые узлы. Дима шагал с напряжённой осторожностью, как и его проводник. Юноша чувствовал, как глаза на стволах следили — настойчиво, затаённо. Некоторые моргали, медленно, с тягучим щелчком, как смыкается веко, отсыревшее от слёз. Иногда казалось, что эти векомигательные шорохи слышны даже сквозь глухую тишину леса. Мир не дышал, но наблюдал. И Потерянный не знал, завидует ли Элис или всё же нет: ведь ветки деревьев впивались в локти, цеплялись за одежду, царапали лица и касались глаз. И получить такие ранения от металла было бы намного больнее… Юноша шагнул ближе к одному из деревьев, не в силах оторваться от взгляда, что вгрызался в его лицо из-под отсыревшей коры. Осторожно провёл рукой по стволу — кора была тёплой. Теплее, чем ожидалось. Теплее, даже чем человеческое тело. И под пальцами — биение. Редкое, вдавленное, но ощутимое: как будто внутри — не древесина, а кожа и пульс. Дима одёрнул руку. Где-то в стороне что-то щёлкнуло — не электронно, а живо. Будто глаз, моргнув, втянулся обратно под кору, а другой выпятился сильнее. Следил. И не моргал. А откуда-то сверху что-то закапало на нос: кровь. Странник поспешил убраться прочь, вернувшись в круг белого света. Но теперь он видел их: артерии, вены и капилляры. На стволах, в корнях и листве. Это были никакие не лианы, а настоящая кровеносная паутина: хаотичная, но живая. Хруст. Резкий. Сухой. Позади. Они обернулись. Но за спиной — только пустота, туман и взгляды. Лес будто держал дыхание. — Кэп… Не нравится мне здесь, — не выдержала Элис, поднимая выше фонарь и вглядываясь в темноту. Точно ожидала, что вот-вот из чёрного тумана покажется зубастая морда, а во тьме вспыхнут несколько механических зрачков. Дима ничего не ответил: только перехватил лампу и ещё сильнее сжав механическую ладонь — ведь теперь он не на шутку боялся, что может потерять проводника. Разное восприятие мира, странные звуки, что-то живое… На это есть все шансы. Они шли, как в замедленной симуляции: шаг — взвешенный, взгляд — на грани распада. Пространство вокруг больше не выглядело лесом. Оно дрожало, как старая плёнка, исписанная тонкими трещинами и следами пыли. Для Элис деревья давно перестали быть деревьями. Они казались изломанными опорами старых ЛЭП, искривлёнными, но всё ещё стоящими под током. Стволы были металлическими — с расщелинами, из которых тянулись кабели и оплавленные жилы, как вены, набухшие на теле раненого механизма. Где-то наверху, в обугленных кронах, скрывались диодные гнёзда, а с каждой из веток свисали чёрные петли, в которых иногда вспыхивали голубоватые огоньки, словно призрачные индикаторы. Элис казалось, что сама земля под ногами покрыта мягкой крошкой распадающихся плат: шаг — и ты слышишь не хруст ветки, а треск микросхем. Где-то за пределами видимости — то ли жужжание трансформаторов, то ли еле различимое гудение серверов, загоняющих что-то по замкнутому кругу. И посреди этого — шёпот. Разрастающийся, многоголосый, как будто сеть принялась за загрузку, но канал передачи данных оказался битый. Фразы, едва уловимые, будто произнесённые во сне: «сверни… Дальше…», «Проверь маршрут…», «Другие прошли…». Некоторые из них повторялись. Некоторые звучали, как перезаписанные инструкции от старого ИИ, утратившего назначение. Совсем незнакомые, безликие, и их так много, что голова начинает накаляться быстрее старого коробки-монитора. Но пугающе было другое. Фигуры. Элис их видела уже дважды — слева от тропы, дальше по склону. Один раз — силуэт, стоящий боком. Другой — проходящий между проводами, как тень старого техниковода. Не Айконы, не дроны и не люди. Что-то похожее на них: глючащее, тёмное, почти сливающееся в черноте и постоянно увиливающее от света фонаря. Но оно и к лучшему: кто знает, что случится, если они её увидят. Инженер не сказала Диме. Только ускорила шаг. Потому что фигуры не смотрели. Не оборачивались. Они двигались… Как будто у них была цель. А что, если кто-то идёт по их следам?

Что, если всё это ловушка? Могут ли странники идти прямо в лапы Креста?

Нужно срочно отсюда уходить. Они пересекли густую чащу, снова вышли к насыпи, покрытой спёкшимся пеплом и ломаной арматурой. Камень. Знакомый. Но ничего не сказали — ни один из них. Даже когда дерево с щелью в форме глаза вновь появилось слева. И вот тогда — прямо перед ними — две фигуры. На рельсах. В том самом месте, где до этого не было ничего. Дима и Элис резко замерли. Чьи-то силуэты неспешно шли, плечом к плечу. Чёрные, не размытые — наоборот, слишком чёткие. Как будто вырезаны по лекалу. Изгиб плеча, оттопыренный воротник, даже покачивающаяся ткань — это не иллюзия и не набор глюков, а нечто сформировавшееся и живое. Некто шли медленным шагом, по тем же рельсам, в том же ритме. И тут остановились. И в одну секунду — оба обернулись. Резко. Одновременно. Как в плохой анимации, без переходов. — Назад! — Давай сюда — бегом! — Зашипела Элис, уже тянув Диму в сторону. Они метнулись вниз, в сторону, вглубь густого кустарника, туда, где влажная земля и мох, где острые сучья царапают лицо и пальцы, за большой валун, покрытый мхом. За укрытие. За спасение. И притаились. Дышали в ладонь. Вслушивались в звенящую тишину. Сущности не последовали. Их шагов не было слышно. Только тот самый шёпот — но теперь он нарастал. Стал громче. Словно кто-то включил усиление, будто сеть перешла в аварийный режим и начала сбрасывать всё накопленное за последние часы. Голоса. Сотни голосов. «Ошибка передачи…»

«Вызываю контрольный пинг…»

«Он не должен был уходить!»

«Они видели… Нас?»

«Дрон выведен из строя! Повторяю: выведен…»

«Маршрут был другим. Я клянусь! КЛЯНУСЬ!»

«Стоп… Стоп… Ты слышишь?..»

«Он повторяется. Снова. Снова…»

«Почему они… Как мы?..»

«Запрет на перезапись!»

«Вы не успеете, слышите?.. Они всё равно…» Голоса наслаивались, накладывались, спорили, спорили, спорили! — точно кто-то спорил сам с собой, с эхом, с отражением от сетевой оболочки. Женские. Мужские. Монотонные. Искажённые. Сдавленные. Кто-то кричал, кто-то шептал, кто-то смеялся, кто-то звал на помощь. Кто-то повторял одну и ту же команду на петле:

Маршрут синхронизирован. Маршрут синхронизирован. Маршрут синхронизирован. Маршрут синхронизирован. Маршрут синхронизирован. Маршрут синхронизирован. Маршрут синхронизирован. Маршрут синхронизирован. Маршрут синхронизирован. Маршрут синхронизирован. Маршрут синхронизирован. Маршрут синхронизирован. Маршрут синхронизирован. Маршрут синхронизирован. Маршрут синхронизирован. МАРШРУТ СИНХРОНИЗИРОВАН. МАРШРУТ СИНХРОНИЗИРОВАН. МАРШРУТ СИНХРОНИЗИРОВАН. МАРШРУТ…

Голова разрывалась от мигрени, что постепенно охватывала каждую её часть. Элис зажала уши руками, не в силах стерпеть этот шум. Кажется, из них вот-вот пойдёт кровь! Гул проникал внутрь — не через барабанные перепонки, а через кости, нервы, воздух, который стал густым, как масло: звенел в глазах, пульсировал в животе, давил на горло. Сердце колотилось с перебоями. И с каждой секундой становилось страшнее: потому что в этой какофонии механик вдруг услышала себя. Не голос. Нет. А… Дыхание. Из другого момента. Иначе сказанное слово. Иное интонационное напряжение. Как будто она уже была здесь. И уже говорила это. Но с другим чувством. С другим страхом. С другим исходом. Снова и снова, снова и снова, снова и снова, СНОВА И СНОВА… ХВАТИТ! Хватит, хватит, хватит! И она повторяла это вслух: сбивчиво, под нос, точно это заклинание могло снять проклятие воплей и новую волну боли. И в этот момент — рука на плече. Ладони в перчатках. Настойчивые, но тёплые. Приземляющие. — Эй? — Послышалось сквозь слой воды. И судя по настороженному тону, Дима позвал белоглазую уже дважды. — Колючка? Ты слышишь меня? Элис подняла дрожащий взгляд и встретилась с янтарными глазами: поблёскивающими в приглушённом свете, что пришлось сбавить, мерцающие не звёздами, не огнём, а рябью беспокойства, точно в тихий омут к чертям подкинули несколько камней — она рисовала это в своей голове, добавляя хоть что-то к безликому силуэту друга. — Всё хорошо? Ты можешь идти? Элис кивнула. Медленно. Несколько раз. — Мы не можем тут оставаться, — прошептала она. Тихо, будто боялась разбудить что-то рядом. — Этот камень… Мне кажется, я его уже видела. Механик выдохнула. Глубоко. И только сейчас поняла, насколько сильно дрожат её пальцы. — Пойдём, — кивнул друг, подавая руку. — Что это вообще было? — Не знаю. Но точно не люди. Точно не странники… — Дроны? Ловушка? — Понятия не имею. Пошли. Нельзя стоять. И они пошли. Не глядя друг на друга, не говоря ни слова. Только шаг за шагом — всё глубже в чащу, всё дальше от камня, от рельсов, от тварей. Туман клубился медленно, как прокисшее молоко, и казалось — с каждым вдохом он становился плотнее. В лёгких горчило. Пахло железом, ржавчиной, жжёной проводкой и чем-то… Телесным. Будто весь этот лес дышал, издавая собственный тусклый запах плоти. Шёпот не затих. Он вновь начал собираться — не сразу, а тонкой плёнкой, сначала едва слышной, как шорох ветра, как эхо шагов из соседнего времени. А потом снова — «Дальше…», «Не сюда…», «Проверь сигнал…», «Они рядом…», «Не поворачивайся…». Тени не следовали. Но след смотрел. Из каждого ствола. Из каждой капли на коре. И шаг за шагом ноги выходили на рельсы. Та же насыпь. Те же кроны. То же тяжёлое небо, которое не светилось — оно просто существовало где-то над странниками, как потолок в заброшенной капсуле симуляции. Звёзд не было. Движения — тоже. Ни звука, ни ветра, ни чужого дыхания. Всё стояло. Всё запоминало. А затем — снова путь. И снова — рельсы. И снова — шёпот. И снова — глаза. И снова… Они шагали. Снова. И снова. Снова… И каждый шаг был таким же, как прежде. Мох вязкий, будто промасленный. Корни выпирали из земли точно в тех же местах, что и несколько минут назад. Тот же обломок стекла. Та же железная скоба. Та же капля, повисшая на цепи. Дима поднимал голову — и видел их. Глаза. Десятки. Сотни. Они не просто смотрели — они давили. Уже даже не взглядом, а присутствием. Как будто за корой скрывались живые тела. Он чувствовал их. Не знал, как, но чувствовал — нутром, нервами, каждой клеткой. Тук-тук-тук. Дима не узнавал звук своих шагов — он как будто менялся, запаздывал, накладывался эхом сам на себя. А ещё — он тоже ощутил зловоние. Резкое. Тяжёлое. Сладковатое. Как будто внутри деревьев начиналось разложение. Или наоборот — медленный, болезненный рост плоти. И чем дольше он вдыхал, тем сильнее кружилась голова. И тем неестественнее казался лес. — Ха… Ха-ха… — Сорвался нервный смешок. Он не хотел смеяться — но внутри что-то не выдерживало. Что-то щёлкало, как влажная кора под рукой. Элис шла молча, но по ней было видно: напряжение тянет её плечи, будто лес накинул петлю. Она не замечала повторов. Или не хотела замечать. — Мы здесь уже были. — Голос Димы хрипел. — Я узнаю каждый сук. Каждый корень. Я не могу здесь дышать… Это… Живое. Всё это живое. Он снова пошёл вперёд, шатаясь, стараясь не касаться стволов. Но всё казалось ближе. Сжимающимся. Как будто лес закрывался на себя, как рана. Воздух вибрировал от шёпота — теперь он был везде: и в ушах, и внутри мыслей. Фразы, чужие, незнакомые, но произнесённые будто его голосом. Он различал их ритм, дыхание, смысл — но не понимал слов. Ещё шаг. И ещё. Те же деревья. Та же трещина в коре. И снова — глаз, который он уже видел. Один в один. — Сколько? — Выдохнул юноша. — Сколько раз мы прошли здесь? Элис не ответила. Шла вперёд. Упрямо. — Элис? Неужели ты не видишь? Это всё… Всё повторяется! Мы здесь уже были! Мы повторяем одни и те же действия который раз! Ходим тут снова и снова, снова и снова, никогда не заканчивая путь! Разве тебе не кажется это окружение знакомым? Разве оно не копируется для тебя?! — У меня — не копируется, — бросила она. — У меня другая тропа. Траектория. Мосты, провода, ЛЭПы… Я не понимаю, о чём ты, Дим. — Там — глаз, прищуренный, в трещине ствола. Тут — вон та коряга. И вот это пятно на мху. Элис, чёрт возьми, мы ходим по кругу! А звуки? Может, ты слышишь хоть что-то? Пожалуйста, скажи, что не только я здесь застрял! Элис остановилась. Тихо, точно ей пришлось осознанно отключить двигатель. Помедлила, а потом всё же медленно повернулась к нему — не всем телом, лишь плечами и лицом. — Ты не застрял, — проговорила гид с усилием, будто вытягивала слова из плотного слоя гудящего воздуха. Она едва слышала себя в потоке гудения и речи. — Мы всё ещё движемся. И если это петля, мы найдём выход. Но… Она взглянула в сторону. В сторону, где на стволе вновь проявлялся уже знакомый прищуренный глаз. Но для неё там была другая тень. Чёрное, бесформенное и дрожащее нечто, что в следующий миг метнулось назад в чащу, точно испугавшись ледяного взора. — …Ты не должен сейчас паниковать. Понял? — Паниковать?.. — голос Димы дрогнул, соскользнул в хрип. — Я не паникую. Я… Пытаюсь понять, как выбраться! А ты будто даже не хочешь этого видеть! Элис резко шагнула вперёд, почти в упор к нему. — А если я это вижу, но не так? — Она понизила голос, но в нём звенело напряжение, как от перетянутой струны. — Мы не одинаково воспринимаем мир. Но я тебе верю. Я знаю, что что-то не так. Именно поэтому… Давай кое-что проверим. Она достала маркер, всё ещё слегка липкий от конденсата в кармане. Подошла к ближайшему стволу. Не дереву — кабельной артерии, как её называл разум. — Всё просто. Или мы тут никогда не были, или… Ты был прав. — Она выдохнула. И, не раздумывая, чётко провела перекрестие с кругом на коре. Маркер скользнул с коротким скрипом по влажной поверхности. Чёрное пятно впитывалось на глазах, будто само дерево вбирало краску, жадно, как губка кровь. — Пойдём. — Элис спрятала маркер, протянув ладонь. И они пошли. Осторожно. Медленно. Сквозь ветви, будто шипастые руки. Мимо пятен слизи на мху, мимо застывших капель, отражающих их лица как вогнутые зеркала. Казалось, сам лес замер. Смотрел. Слушал. Ловил на повтор. Шёпот усилился. Уже не просто команды, не просто обрывки. В нём слышались эмоции. Паника. Вина. Вопросы без ответа. «Ошибка…»

«Они идут…»

«Назад нельзя…»

«Ты же обещал…»

Элис снова зажмурилась, потирая ноющие виски. Мерзкая, сырая мигрень продолжала атаку, заставляя пот стекать по лбу и лопаткам, горло стягиваться и пересыхать, а пульсу — стучать прямо по глазам. И те ныли, стоило только векам распахнуться, а глазному яблоку сдвинуться в любую из сторон. И тут — холодный компресс. Дима приложил уже знакомую обоим бутыль воды. Жидкости в ней едва оставалось на несколько глотков, но она до сих пор была достаточно ледяной, чтобы удерживать кубики льда на плаву. И это помогло… Механик благодарно улыбнулась. И в какой-то момент — дерево. Оно словно выступило из тумана намеренно, как персона в театре, сделавшая шаг под софит. Не спутать. Не перепутать. Ствол, изогнутый, с россыпью поблёскивающей влаги — будто дерево плакало. Внизу — тонкие щели, похожие на шрамы. А чуть выше — метка. Чёрная. Перекрестие с кругом. Только теперь она не была свежей. Краска поблекла, растеклась, будто её наложили не минуту назад, а месяцами ранее. Она уже впиталась в древесину, вросла в кору, став частью самого дерева: линии расползлись, стали неуверенными, зыбкими. Как старое клеймо на коже. Как отпечаток мысли, а не действия. Как след сна, что уходит из памяти сразу после пробуждения. Дима подошёл ближе. Медленно. — Это… — Его голос оборвался. Юноша шагнул ближе. Взгляд упёрся в символ, и чем дольше он смотрел, тем сильнее сжимался желудок. — Мы… Только что… Он не закончил. Не смог. Элис приблизилась. Рядом. Не прикасалась, только смотрела. И ничего не говорила. В лесу вдруг стало слишком тихо. Даже шёпот замер. Всё замерло. Листья, капли, даже воздух — будто природа затаила дыхание, ожидая их реакции. — Оно всё запоминает, — Прошептала механик. — Каждый шаг. Каждое слово. Оно… Проигрывает нас. Дима закрыл глаза на пару секунд. Как будто пытался пересчитать в уме: сколько кругов? Сколько раз они уже проходили этот путь? Сколько следов оставили здесь — на этих рельсах, в этих кустах, за этим камнем? Но главное — сколько времени прошло на самом деле? — Может, мы здесь уже… Неделю, — шептал он, почти неслышно. — А может, час. Или всего секунду. Он протянул руку к метке. Провёл пальцем. Кора под подушечками была сухой. Тёплой. Слегка шелушащейся, как кожа — но не мёртвая. И где-то под ней… Будто что-то дёрнулось. Как пульс под слишком тонким слоем плоти. Дима отдёрнул руку. Сделал шаг назад. В ту же секунду — хруст. Слева. Тот самый. Словно кто-то повторил шаг — не рядом, а вслед. Слишком точно, слишком в унисон. Не ломание ветки, а будто запись, включённая заново: с тем же уровнем громкости, тем же изломом древесины, тем же натяжением момента. Они оба обернулись. Сразу. Инстинктивно. Лес неподвижен, но воздух… Другой. Напряжённый, заряженный, как перед разрядом. Как перед криком. Как будто всё — от корней до верхушек деревьев — замерло в ожидании сигнала. И тогда, сквозь этот настороженный вакуум, пришло движение. На рельсах. Снова. Те же фигуры. Чёткие, как тени на солнце. Отлитые в смоле. Линии плеч, наклон головы, лёгкий поворот стоп. Те же. Но на этот раз — будто ближе. Медленнее. Плавнее. Как будто анимация подгружена иначе, под другим углом камеры. — Нет, нет, нет… — Элис отпрянула, схватила Диму за запястье. — За камень! Быстро! Они рванулись в сторону. Через кусты, сквозь сухие щетинистые ветви, что, казалось, хватали за ткань, как пальцы. Трава хлестала по лицу. Земля под ногами тряслась, или это была дрожь в их телах. Они не бежали — они спасались. Всё то же. Всё так же. Только напряжённее. И вот он — камень. Огромный, покрытый мхом, как и прежде. Надёжный, их щит, их укрытие! Но не в этот раз. Секунда — и сердце сжалось. За ним уже кто-то есть. Ещё две твари. Одна тянется к кобуре, другая — повёрнута в ту же сторону, как будто наблюдает, затаившись. На мгновение всё исчезло: шум, шёпот, даже дыхание. Осталась только паника. Та, что не кричит, а обжигает. Та, что заставляет всё внутри съёжиться в холодный ком. Элис мгновенно схватилась за своё оружие. Зрачки расширены, пальцы напряжены. — Нет! Стой! — Дима схватил её за руку. — Не стреляй. Иначе… Мы приведём ещё двоих. И на этот раз — с оружием. Его голос стал другим. Не умоляющим. Не растерянным. Холодным. Осознавшим. Сломанным — но чётким. В эту секунду он понял: они были здесь раньше. Они шли здесь снова. И снова. И снова. И все эти аномалии никакие не враги. Это отголоски. Повторы. Осколки. И возможно, где-то дальше, в глубине этого леса, кто-то продолжал запускать эту сцену снова и снова. До тех пор, пока она не сломается окончательно. До тех пор, пока настоящее, будущее и прошлое не смешаются, а места станет так мало, что создания из параллельных вселенных рано или поздно сойдутся на одной тропе. Долго они не шевелились. Элис стиснула зубы, глаз не мигая вглядывался в силуэты за камнем. Рука всё ещё держала оружие, подрагивала, но не вытягивала его. Каждый вдох приходилось выталкивать из груди усилием и каждый выдох приходилось контролировать: дышать тише, спокойнее, сдержаннее. Дима стоял рядом, напряжённый, но теперь уже не боялся. Чего ему бояться? Себя? Это глючащее, тёмное нечто, заключённое в ещё более короткий цикл действий, чем оригинал? Смешно. Дима стал частью сбоя. Он признал это. Почувствовал. — Мы не выберемся, — наконец выдохнул он, удостоверившись, что выстрел не прозвучит. — Не начинай. — Это не лабиринт, Элис. Не ребус, который можно решить. Это цикл. Он нас жует, как код, который не может выполниться, — юноша провёл рукой по мху. Казалось, его текстура изменилась — будто подушечка пальца проходила не по поверхности, а по линии сканера. Зеленовато-серые волокна на долю секунды поддались, как гель, и снова затвердели. — Ты же видишь это тоже, да?.. — Хрипло спросил напарник. — Мы уже наталкивались на самих себя. Мы оставили метку — и она осталась. Но изменилась. Всё, что здесь есть, записывается и повторяется. И каждый раз, когда мы делаем ход… Всё начинается сначала. И остаётся. Он откинулся спиной к валуну. Медленно, осторожно, как будто боялся, что камень окажется новым фрагментом сбоя и исчезнет под его весом. — И что ты предлагаешь? Сидеть здесь… Ждать, пока нас сотрёт этот баг? Мы же не… Фантомы. Не просто копии. Мы не можем быть тут вечно! — А вдруг как раз в этом и ошибка? Она замолчала. Только ветви хрустнули где-то вдалеке. Не громко. Но достаточно, чтобы снова пронзить грудную клетку иглой. — Хорошо. — Механик с трудом сглотнула. — Тогда скажи мне: что мы делаем? Как… Выходим отсюда? Повисла пауза. Дима отвёл взгляд. Взгляд, полный боли и паники, прятался за упрямой маской. Он хотел ответить. Хотел, но не мог. — Может… Может, сыграем в русскую рулетку? — Произнёс он вдруг. — Один идёт направо, другой налево. Или в обратную сторону. Или просто стреляет вверх. А вдруг цикл не любит шум? — Очень смешно, — отрезала Элис, но без злости. Просто устало. И тишина. Снова. Та самая, которая будто тянет нервы сзади, выдёргивая их один за другим. Шёпот затих, а потом хлынул новой волной. Не шумом, не ударом, а будто ударом, как осыпающийся потолок. Голоса, перемешанные в кашу. Слова — «другие», «найди», «следуй», «повтор», «модулируй». Некоторые будто говорили не снаружи, а изнутри головы. Голос Элис. Голос Димы. Голос чужой. Все — испорченные, с наложенными эффектами, как будто играли на ускоренном режиме. Элис сделала шаг и тоже прижалась ближе к валуну. Закрыла глаза. Глубоко вдохнула. Выдохнула. И только после этого заговорила: — Я… Я кое-что видела. Раньше. Не только рельсы. Не только тени. То есть… Наши тени. — Что? — Дима поднял глаза. — Здесь есть другие отпечатки. Там, между деревьями, ходят другие «странники» и «люди». Они шли не в такт, не с нами, а по своим маршрутам, и их было так много… Что если бы мы убрали весь лес и выделили все аномалии, пространство заполнилось огромной толпой. Какие-то тени шли парами, как мы с тобой, а какие-то в одиночку. И они не видят друг друга. Это же силуэты… Записи! Такие же, как наши, — механик указала на аномалии за камнем, — едва различимые, тёмные. Но они были. А ещё… Я слышала голос. Не из шёпота. Не из этой кучи глюков. Кто-то говорил… Неразборчиво, совсем тихо… Но этот голос никогда не повторяется и звучит всегда. Он, кажется, единственное, что находится вне цикла. — И ты ничего мне не сказала? — А ты бы поверил? — Девушка подняла взгляд на друга. Дима не ответил. Просто уставился в землю. Долго. А потом кивнул — почти незаметно. — Значит, ты думаешь… — Я предлагаю идти по ним. — Она встала. Медленно, осторожно. — Не по циклу, не по тропе, а за теми, кто тоже застрял, но вырвался. Или почти. Если здесь десятки, сотни чьих-то постоянно движущихся копий, то рано или поздно из частей их маршрутов мы сможем собрать дорогу к выходу. Это наш первый ориентир. — А второй — тот голос? — Да. Порой он становится тише, а порой — громче. Кажется, это зависит от того, где мы идём. — Хорошо. А если мы найдём его? — Дима поднялся, отряхивая спину. Голос был сдержанным, но в нём всё ещё вибрировала нота тревоги. — Ну… Если мы дойдём до источника? Что потом? — Не знаю. — Элис выдохнула. Тихо, сдавленно. — Но если мы продолжим идти по циклу — точно сойдём с ума и ни к чему не придём. Шёпот рванул. Не привычный — новый. Глубже, глуше, внизу под слоями, вне временного шума. Словно что-то одно заговорило сквозь урон и поломки, и его слова прошили пространство точнее, чем сирена: »…Ошибка… Нарушено… След… Следуй…» Странники посмотрели друг на друга. — Сколько у нас времени перед сбросом? Механик помолчала, прикидывая цифры в голове. — Двадцать минут. Но с учётом нашего разговора — ещё меньше. Она отбросила взгляд в сторону, туда, где исчезла искажённая тень. Пусто. Только густая поросль и сгущающийся сумрак, в котором всё теряло очертания. И она сделала решительный шаг навстречу: — Пошли. И они пошли. Сначала — медленно. Осторожно. Словно боясь разбудить лес. Но стоило выйти за пределы света — и темп ускорился. Потом стал бегом. Потом — почти рывком, как в погоне, когда страх не догнать сильнее страха быть замеченным. Тени были повсюду. Десятки, сотни искажённых плеч, рук, лиц и спин. Они шли и петляли, скользили боком, исчезали, проходили сквозь стволы, перебегали от дерева к дереву. Некоторые — знакомые. У одного мерцала форма, будто кадры накладывались друг на друга. У другого вместо лица — чёрная плоскость, а при повороте головы — вспышка, как у старой камеры. Один силуэт сгорбился у валуна, другой — двигался по воздуху, будто скользил на рельсах, которых не было. Контуры перекрывали друг друга. Иногда так плотно, что не разобрать, за какой тенью странники шли. Все двигались в разные стороны, как потоки информации, как записи с разных устройств, запущенные на ускоренной перемотке. И среди этой вязкой массы — одна. Та самая. Искажённая. Сбившаяся. Глюк в теле. — Там! — крикнула Элис. Дима не стал спрашивать, как она это поняла. Не стал смотреть на неё — только вперёд, туда, где между деревьями метнулась тень. Чёрная, расплывчатая, но не как прочие — не запись, не силуэт. Она дрожала. Как рваный фрейм, как слайд с ошибкой синхронизации. Её очертания то расширялись, то сжимались, будто она не помещалась в своё собственное тело, трава под ней покрывалась цветными пикселями, а воздух дрожал, точно от резкого перепада температур. Они бросились за ней. Прыжок через куст, спуск по крутому склону. Мох вязкий, запах всё плотнее, пахнущий то тошнотворно-сладким, то горьким, как из вентканала сгоревшего генератора. Земля проседала под ногами. Где-то щёлкнуло — не ветка, а баг. Звук рваный, как сбитый .ogg-файл, заевший в момент скачка. Они свернули, промчались через чахлый склон, по которому стекала ржавая вода, и резко юркнули под поваленное дерево. За ним — тень. Её силуэт смещался, оставляя цветных двойников: зелёный, красный и синий. Она не просто скользила — срывалась с места, останавливалась, отступала и возвращалась на ту же точку. Ошибалась. Это было видно. Её поведение не повторялось. Она не укладывалась в ритм. — Вон туда! — Элис уже скатывалась вниз. Почва рыхлая. Сухие корни вырываются из земли под ногами. Стволы искажаются, изгибаются, как будто растут в ответ на бег. Лес не был мёртвым — он двигался, адаптировался, и казалось, что каждый шаг только раздувает баг ещё сильнее. Всё звучало глухо, как под водой, и только сердца — громко, отдаваясь болью в висках. Тень метнулась левее. Они — за ней. Лес стонал. Не ветром, структурно, как будто внутренняя геометрия трещала. И тогда — случилось. На миг — один миг! — Элис увидела берёзы. С десятками глаз, наблюдающих за ней с каждой трещины. Дима увидел металлические стволы, тянущие провода в небо. Их миры пересеклись. И снова разошлись, с глюком — точно изображение проскочило в неверной развертке. — Что это было, чёрт возьми?.. — Выдохнул он, не сбавляя бег. — Кэп, твой мир ужасен! — И твой не лучше! Погоня продолжалась. Всё быстрее. Тень не оборачивалась. Не ускользала. Она даже не вела, а просто брела, точно не искала выход. Кто бы ни был оригинал, это не странник. По крайней мере не тот, кого напугал цикл! И тем не менее оно… Просто шло. Медленно, пошатываясь, едва переставляя ноги. Оно касалось стволов гниющих берёз — и те превращались в пиксельную пыль. В какой-то момент странников окружили десятки других теней. Плавных, повторяющихся, мерцающих — всё пространство дрожало от их наложений. Они шли рядом, шли сквозь, шли насквозь. Кто-то двигался в такт, кто-то против. У некоторых — рваные движения, у других — гладкая, почти синтетическая анимация. Одни были как живые, другие — как черновики. Одна тень ползла. Другая сидела и держалась за голову. И в голове Димы — мысль: Сколько же здесь было людей? Но затем: Все они — в разное время. И тогда, между этих полутонов, среди этой путаницы — снова она. Та тень. Сбившаяся. И с ней — тишина. Шёпот резко оборвался. Воздух стал вязким, как перегретая резина. И в этой гулкой тишине раздался резкий всплеск: [ОШИБКА ВЫВОДА: НЕИЗВЕСТНАЯ СУБСИСТЕМА. КОД 0xD_Δ]

[Файл не найден. Пространственный отклик невозможен]

[BoundaryMismatchException: ChunkMismatchError]

[Location.AREA_ID: forest.rzhaviy ≠ ch.aV9zeXN0L3ZjL3dlYl9wYXJrX2J1ZmZlcg==]

Тень затаилась на границе мёртвой рощи. И когда Дима посмотрел на деревья — он понял. Это место… Оно Знакомо. Здесь больше не было глаз, артерий, серой травы и чёрного неба. Теперь он его узнал. И тогда — голос. Не внешний. Внутренний. Словно шорох под черепом. — Не… Могу… Выйти… Не могу… Завершить… Хриплый. Трескучий. Словно он ломается прямо в речи. Женский. Глухой. И одновременно знакомый. — Что… Это? — Дима схватился за уши. Его темп сбился, а Элис умчалась вперёд за тенью. И система ответила за него: [Ошибка исполнения. Протоколы цикла повреждены]

[Критическое состояние тела: статус — нестабилен]

[Сборка заменена. Фрагмент → заимствован]

[Корпус не может быть восстановлен.

Повтор невозможен.

Удаление запрещено]

А голос продолжал: — Больно… Снова… Не то… Не здесь!.. — Ничего не осталось… Только ты… Ты… ТЫ… СНОВА! Он дрожал. Он стонал. Он говорил не Диме — о Диме. — Мы… Мы почти догнали! — Крикнула Элис, оборачиваясь назад. — И что потом?! — Голос юноши сорвался. — Что мы сделаем, когда… Найдём источник? Она посмотрела на него. Прямо. — Не знаю. Но у нас нет времени. И лес… Задрожал. Тень впереди снова дёрнулась. То ли ускорилась, то ли пространство вокруг неё скомкалось, и она переместилась рывком, как кадр, вырезанный и вставленный в неправильную позицию. Следом за ней проступила ещё одна рябь — мир сдулся, как пузырь, и на его месте хлынула пустота. Дима споткнулся. На миг его зрение задергалось, как гифка с разной частотой кадров. Пульс ушёл в уши. Мир щёлкнул.

[SYNC_FAULT // VISUAL FEED INTERRUPTED] [ObserverMismatch: Trace(UID#42) ↔ Trace(UID#77)] [Δr = undefined]

— Ты это тоже… — Начал он, но тут… Глюк. Машины Элис стали его берёзами. Взгляды в трещинах — её взглядами. Но парень же бежал среди гниющих стволов! Только что! Куда делась листва? И небо — оно было серым, плоским, как потолок? А теперь… Надломано, обрывками неба, будто фон не загружается. Элис резко остановилась. Глаза расширены. — Кэп… Что ты видишь? — Всё. — Он сглотнул. — И ничего. Как будто… Что-то пытается соединить нас. Но не может. В этот момент над их головами, прямо в воздухе, вспыхнул фрейм: тонкая линия — как трещина — расползлась между деревьями, и с характерным треском в пространство ворвалась ошибка:

[SYSTEM WARNING]

[Unexpected Merge Attempt: dual-channel input conflict

Origin Layer: forest.rzhaviy]

[Target Layer: aV9zeXN0L3ZjL3dlYl9wYXJrX2J1ZmZlcg==

→ Merge rejected.]

Свет вывернулся наизнанку. На секунду — всё исчезло. Ни леса, ни теней. Только перегревшийся экран. Только рябь. И только тень впереди — та самая, — продолжала идти, будто не замечая искажения. Но за мгновение до темноты кареглазый успел дотянуться до Дока: точно боясь, что вот-вот, — именно сейчас! — она рассыпается и исчезнет, растворившись в этой мгле. И тут зашёл голос. Не как шёпот. Как фоновое присутствие. Рвущийся, искажённый, смазанный десятками слоёв, словно из пробитого наушника в бетонной стене. Но голос. Судорожный. Сдавленный. Сорванный. Как будто его вырвало из шёпота. Как будто его вырвало — изнутри. И этот голос… Он был знаком. Слишком знаком. И потому — пугал. — Хватит… Хватит… Хватит, хватит, хватит, ХВАТИТ МЕНЯ ВОССТАНАВЛИВАТЬ!

— …Файл повреждён…

— Пожалуйста. Пожалуйста. Прекрати… ПРОСТО ДАЙ МНЕ УМЕРЕТЬ!

— [СОХРАНЕНИЕ БЭКАПОВ…▉]

— ПРОСТО… ПРОСТО… ПРОСТО…

— [ПРОЦЕСС СБОРКИ ЗАВЕРШЁН!]

— Я не выдержу, я не выдержу, я не…

— Заменить, всё заменить, снова, снова, снова, снова…

— ЭТО БОЛЬНО. ЭТО БОЛЬНО. ЭТО—

— Č-СŦ0Й!

[CRITICAL CORE INTEGRITY FAULT] [ERROR: REPLACEMENT MODULE INITIATED] [!!! WARNING: HOST OVERLAP DETECTED] Элис отпрянула, точно её хорошо ударили по голове, и схватилась за виски — в ушах зазвенело. Дима отпрянул, как будто сам был вмазан в эту рвущуюся трансляцию. — Док? Док! Ты как? Элис сложилась пополам. Сквозь стиснутые зубы прошипела: — Слишком громко… Это как… Как будто ломает голову изнутри… И шёпот исчез. Не оборвался, нет — его вырезало. Теперь его место заняло жужжание. Сломанный кулер. Искажённый сигнал. Пульсирующий треск. Как будто само пространство не выдержало этой частоты. И в этом вакууме боли и гудящего молчания наступил момент перехода. Тень остановилась. Как будто почувствовала их приближение. Как будто сбой усилился, когда к ней подступили ближе, чем стоило. Они затаились за изогнутым, словно перетёкшим деревом. И в этот момент лес запрыгал. В буквальном смысле: текстуры деревьев на миг заменились на текстуры камня, потом — на траву, потом — на белый шум. Пространство стало как замёрзшее видео: один кадр сменял другой в неверной последовательности.

[RENDER FAILURE] [AreaSet «forest.rzhaviy» not recognized by current shard] [Attempting fallback to legacy instance…▉] […fallback failed] [user position desynced]

И в точке, где нога аномалии касается земли, разлетается искрящийся пиксельный круг. Тишина трещит, как лёд. И вдруг — вспышка. Перед ними, посреди чахлой прогалины, возникает окно. Полупрозрачное, висящее в воздухе окно ошибки. Его рамка была серой, в левом углу красовалась алеющая кнопка с крестиком, а внутри — глубокий синий фон, и как будто… Как будто в нём что-то шевелилось. Как за стеклом.

[ERROR WINDOW DETECTED] [Origin Trace Unknown // EXIT POSSIBILITY: 1 Press [ENTER] to continue]

Элис сделала шаг назад. — Это что… Но договорить не успела. Воздух перед окном дрогнул, и на миг все звуки вновь вернулись — сразу. [ОШИБКА: НАРУШЕНИЕ ГРАНИЦЫ СЦЕНАРИЯ]

[СЦЕНА.ID: 0x_DUALITY]

[EXCEPTION: UNSUPPORTED GEOMETRY OVERLAY DETECTED]

[Внимание: Доступ к node.root/NULL/bridge возможен только по системной метке]

Лес помутнел. Как будто растёкся по граням чужой реальности. И тень — уже почти в двух метрах, стоящая около окна — вдруг развалилась на пиксели, осыпаясь внутрь себя. Её цветовые обводки дрожали — зелёная, красная, синяя. И нечто просто… Вошло в окно. Растворилось. Без всплеска. Без света. Без разрешения. Дима шагнул вперёд — инстинктивно. Рука потянулась, не думая. Он не знал, что ждёт по ту сторону. Но знал: если они не войдут — всё начнётся снова. — У нас остаётся?.. — Меньше трёх минут, — выдохнула Элис. — Тогда вперёд. Он взглянул на неё. Механик кивнула, готовя Беретту. И Дима, ухватившись за край окна, перепрыгнул через границу прямо вовнутрь — навстречу синему полотну. Переход не был шагом. Он был падением. Не вниз. Вовнутрь. Внутрь кода, крика и боли. Это было погружение. Как будто они прыгнули в толщу жидкости, плотной, электрической, и неверно рассчитали глубину. Дима нырнул — и в тот же миг всё сжалось, вывернулось, хрустнуло. Мир сложился в линию, без цвета, без масштаба, без времени. Не полёт. Не сон. Смерть. Только не окончательная. Синий свет перед глазами, как вывороченный неон, впал в зрачки и остался там, гореть фоном. Сначала тишина, как в зале ожидания перед страшным диагнозом, а потом — удар, будто всё тело одновременно перерезали и склеили заново. Не кости, не кожу — внутреннее соответствие. Каждая клетка будто внезапно осознала, что её заменили. Разряд — словно через нервы прошёл ток, рваный, неуправляемый. Грудь сжалась, вдох не пошёл. Гортань дёрнулась, как будто воздух внезапно стал тяжёлым, вязким, обжигающим. Лёгкие не работали — не потому что не хотели, а потому что не понимали, что они лёгкие. Мышцы свело. Спина выгнулась судорогой. Потом — удар. Не приземление. Стычка с новой реальностью, как будто весь вес тела встретил сопротивление чужого, неподходящего мира. Он упал. Лицом. Резко. Не сгруппировавшись. Юноша не закричал. Не потому что сдержался — просто… Не сработала команда. Рот раскрылся, но звук не вышел. Подушка под щекой — жёсткая, шершавая, неестественная. Как скраб из угольной крошки. И только сейчас из горла вырвался сдавленный хрип. Дыхание обожгло рёбра, и воздух большой волной ударил в грудь, забив её до самой трахеи. Юноша попытался встать, но не смог. Тело не подчинялось, текло, расползалось, как пластилин. Пальцы на левой руке двигались с задержкой. Он чувствовал, что они касаются пола — но это был не его пол, и, что хуже, не его пальцы. Каждое движение вызывало рябь, как будто внутри Потерянного всё ещё дрожала та синяя вспышка, что встретила его при прыжке. Как послевкусие молнии. Ноги подогнулись, но бессмысленно скребли по полу. Дима не мог найти опоры. Центр тяжести съехал, будто его тело собрано по чужому чертежу. Плечо — было, но двигалось иначе, не с той инерцией, не под тем углом, мышцы судорожно дёргались сами по себе, как в теле, пережившем разряд, а вся нервная система встала с ног на голову. Он отчаянно пытался сосредоточиться, прижаться к реальности, нащупать хоть одну грань знакомого. Но всё скользило. Всё — чужое, яркое, колючее. — Д-Đоk?.. Т-Ŧы… Ťы кąк?.. — Голос вышел хрипом, будто обугленным. Ответа не последовало: только всхлип, рваный вдох и шорох ткани, когда кто-то поблизости пытался согнуться пополам от боли. Дима повернул голову. Элис лежала рядом, судорожно сгибаясь в спазмах, пока треснувшая маска Колибри отлетела чуть поодаль. Грудь девушки вздымалась, но не в такт дыханию, а будто в ней запустили что-то механическое, неправильно настроенное. — ЄлNс?.. — Он подполз, почти машинально. Пальцы скребли по полу. Только теперь кареглазый понял, что пол не тёплый и не холодный, а… Мёртвый. Как поверхность, которая не была создана, а просто появилась из ничего. Девушка всхлипывала — тихо, болезненно. Кожа на её лице была странной — как будто она превратилась в кашу, расплавленный металл, и чёрные, огромные ошмётки плоти капали на пол, стекали по носу и подбородку, и было непонятно, осталось ли у механика ещё лицо. Она всхлипывала, кашляла, задыхаясь непонятно в чём, тщетно пытаясь это остановить, пока от затылка снова шёл заметный дым. Теряев дотронулся до её плеча. Почувствовал, как под кожей что-то дёрнулось — не мышца. Команда. Ошибочная. Элис вскрикнула и зажмурилась: — Ĥ-нЕ тр0zАŇ! — Выдавила она, задыхаясь. — М-mœ те/\-Vо… М[]ё лиʼnо… Ø-он0… Она не договорила. Потому что снова согнулась в дугу, как при отравлении, только не желудком, а… Сознанием. Как будто то, что они пережили, переиначило всё, даже то, как они ощущали себя. — Тише-тише-тише… — Юноша прилёг рядом, осторожно глядя механика по макушке. Ведь пока это всё, что он мог для неё сделать. Он не знал, сколько они пролежали так. Пять секунд? Пять минут? Время не шло. Оно дрожало вокруг них, как на дне кипящего котла, и, признаться, Теряев сильно сомневался, существует ли оно вообще. Дима наконец смог сесть. Тело всё ещё било мелкой дрожью. Рука, которой он дотрагивался до пола, казалась чужой: длиннее, чем должна быть. И в локте — лишний изгиб, будто неустойчивое воспоминание. Он посмотрел на Элис и увидел, как она пытается выдохнуть через стиснутые зубы. Она жива. Но не цела. Ни один из них не был. Дима не сразу понял, что моргает. Веки закрывались — слишком медленно. Слишком тяжело, будто на каждую ресницу навесили свинец. Дыхание стало тише, но легче не стало: грудная клетка по-прежнему не слушалась, будто внутри неё стоял сбитый механизм, и каждая попытка вдохнуть запускала дефектный цикл. То вздутие, то сжатие. То паника, будто не хватит воздуха, то хрип, когда его вдруг становилось слишком много. Его собственное сердце… Дима слышал его. Не чувствовал — именно слышал, как будто оно било по полой трубе, внутри которой резонировали обрывки чужого звука. Оно било не туда, не вовремя, каждым толчком сбивая координацию. Словно бы внутри него билось ещё чьё-то сердце. Он зажмурился. Может, снова потерял сознание. Или просто исчез. Но когда открыл глаза, мир дрожал. Всё как через разбитое стекло, залитое водой. Картинка плыла. Не расплывалась — именно плыла. Двигалась, скручивалась, линии горизонта вились змейками. Перемещение? Нет. Это не мир шевелится, а глаза не в фокусе. Дима попытался повернуть голову — и почти вырвал себе плечо. Связь между суставами была нарушена. Тело знало команды, но не понимало, как их выполнять. Каждый изгиб, каждое микродвижение — как отдалённая симуляция, проходящая сквозь несколько фильтров. Его затошнило. Но тошнота была странной. Не из живота. Скорее из глазных яблок, как будто зрение само по себе пыталось изрыгнуть всё увиденное. Рядом — Элис. Юноша не мог её коснуться. Боялся. Не за неё — за себя. Что, если прикоснётся — и снова обожжётся несоответствием? Русоволосый медленно перевёл взгляд на свою ладонь. Она дрожала. Не от холода, не от страха. От чего-то другого. От сбоя внутренней опоры. Как будто между его запястьем и локтем не хватало трёх кадров, а кость шла по диагонали. Как будто кто-то вырезал фрагмент, а потом приклеил обратно, но криво. Парень снова выдохнул. На этот раз — спокойно. Словно отпустило. Вот только не боль, а вопрос: а сколько из тебя осталось настоящего? Он снова посмотрел на Элис. Она уже приподнялась — на колени, пошатываясь. Волосы прилипли ко лбу. Руки соскальзывали с пола. Лицо уже обрело примерные и стабильные формы, но что-то всё равно ещё сваливалось на землю, как отмёршая плоть или иссохший слой. И в каждой попытке инженера встать чувствовалось одно: она борется не с поверхностью, а с собственным телом. — Колючка? — Юноша осторожно позвал её. Механик не подняла головы. Она продолжала сжимать лицо ладонями, скрепляя его, как маску из потрескавшегося гипса. Белый шум всё ещё стекал сквозь пальцы вместе с чёрной жижей. Но она кивнула. Слабо. Почти невидимо. — Всё… Всё… Как будто неправильно собрано, — сипло и глухо прошептала она. И каждое слово, каждый звук давался ей с огромным трудом. Дима выдохнул и вдруг — с едва заметной улыбкой. Без облегчения, но с теплом. Он не чувствовал три пальца на левой руке. Он не чувствовал себя. Но чувствовал её. А этого — хватало. Он был рад, что подруга слышит его… И был счастлив, что она всё ещё здесь. С ним. Он осторожно подтянулся, преодолевая протестующий позвоночник, и прижал Элис ближе, заключая в почти медвежьи, неловкие, чуть дрожащие объятия. Та, конечно, вздрогнула, дезориентированная, ведь, судя по всему, едва что-то чувствовала, видела и соображала (как и он), но родной голос у самого уха дал наводку: — Хех… Я, конечно, знал, что ты таешь от ласки… Но не думал, что настолько. Предупреждай. Буду в следующий раз брать салфетки, — ухмыльнулся Теряев. Гид не рассмеялась. Только коротко вдохнула, хрипло, как будто слова улеглись точно туда, куда нужно, позволив ей на секунду расслабиться и растечься на плече друга, как ткань без костей — а может, у неё просто не осталось сил бороться и девушка сдалась. — А что будет дальше? — Не задумываясь, напарник продолжал нести бред, над которым даже не задумывался. — Совсем расплавишься у меня в руках? Превратишься в лужицу? Ответ не заставил себя ждать — по плечу пришёл лёгкий, хлёсткий удар. Слабый, но принципиальный. — А дальше… Я тебе врежу. Когда почувствую что-нибудь, — не осталась Кейдж в стороне. — И вообще, если кто и растечётся первым, так это ты. Не я ведь у нас тут тащусь по ледяным булыжникам. — Ауч. В самое сердце, — театрально прикусил губу Дима. — Но, извини, ты сама говорила, что камни тебе нравятся больше людей. Разве нет? — Так себя я и люблю. — выдохнула Элис, и в этом выдохе слышался хруст — не кости, а чего-то глубже: упрямства. Она чуть приподнялась, пошатываясь, и добавила, скривив губы: — По крайней мере, со мной всегда весело. Тебе было весело. — Особенно когда ты умираешь в прямом эфире, — Дима усмехнулся, не открывая глаз. — Могла бы предупредить, что собираешься развалиться — я бы хотя бы подстелил коврик. — Ты бы ещё свечи зажёг, — хрипло фыркнула она. — Романтик. — Конечно. И плейлист включил. «Медленная смерть под шум вентилятора». — Хм… Звучит как моя биография. Дима рассмеялся — коротко, с выдохом, но искренне. — Ладно, мисс катастрофа. Сколько тебе нужно времени, чтобы собрать себя обратно? — А ты спешишь? — Я просто не уверен, что выдержу ещё один твой баг. У меня уже глаз дёргается, — он нащупал себя под глазом и ткнул туда пальцем. — Видишь? — Мгм. Вижу. Очень смешно, — механик постучала по виску, где раньше был сенсор. — Ну вот! Он уже завис. Элис склонила голову, и, несмотря на искры боли в мышцах, её губы изогнулись в полуулыбке: — Будешь себя плохо вести — я и второй тебе зависну. — Звучит как угроза… Или приглашение, — хмыкнул он. — Это был фаервол. Они не торопились вставать. Тело сопротивлялось, как будто само знало: то, что ждёт вокруг, не должно быть воспринято сразу. Слишком резкое пробуждение — и хрупкие связи между мышцами, памятью и волей снова дадут сбой. Но в какой-то момент это всё равно пришлось сделать. Сначала — пальцы. Проверить, двигаются ли. Затем — локти. Колени. Дима с усилием оторвался от холодного пола и, стиснув зубы, поднялся, чувствуя, как неустойчивая геометрия внутри него крошится под собственной тяжестью. Спина ныла, шея хрустнула, будто в ней застрял искажённый кадр. Элис поднялась следом. Одна рука зацепилась за руку друга, другая — скользнула по полупрозрачному уступу рядом. Пальцы почти провалились сквозь него — материал был зыбким, как уплотнённый воздух или пластичная вода. Казалось, он есть, но одновременно его нет. — Осторожно, — предупредил Дима. — Тут всё… Не то. — Под ногами ничего не держит, — отозвалась Элис, и в её голосе чувствовалась тень прежнего механика — усталая, но цепкая, как провод, врезающийся в ладонь. — Как будто мир думает, что мы уже упали. Они оглянулись. Мир был плоским. Не в привычном смысле — не просто без рельефа, а плоским, как чертёж. Слои поверхности расходились под углами, будто художник начал рисовать архитектуру, но забыл про перспективу. Пол был сделан из бедрока — серый, с рябью, пористый, слишком узнаваемый, слишком чужой. Блок. Код. Основа. Только не под ногами, а под всем. Небо — если это можно было назвать небом — дрожало. Белый шум сменялся полосами красок: сперва чёрно-белыми, затем пурпурными, синими, алыми, а порой и вовсе цветными полосами, точно списанными с экранов телевизоров. Порой прямо над головой мигал экран — синим, как предупреждение смерти, с кодами, что пролетали так быстро, что глаз не успевал их считать. В воздухе висели объекты: вырванные деревья, летающие камни, фрагменты сломанных конструкций: от башен до колодцев. Какая-то лестница, обрубленная с одной стороны, плыла по воздуху, поворачиваясь, как спутник на орбите. Кусок моста покачивался вдалеке, как обломок корабля в невесомости. — Ну, и где мы? — С недоверием спросил Дима. Элис не ответила сразу. Потом выдохнула: — В баге. Или во сне. Или в чьей-то сломанной памяти. — И какой тогда у нас план? — Ну, — девушка закрепила маску, потуже затянув пучок, — из цикла мы вроде бы сбежали. Теперь пора искать выход из этой дыры. — Вас понял, Док. В таком случае в путь-дорогу. И с этими словами они вновь пустились вперёд, в первую попавшуюся сторону. Медленно, осторожно, стараясь не бежать и не отставать, не уверенные ни в себе, ни в том, что земля под ногами случайно не провалится. Но с каждым пройденным метром шум в ушах и тошнота неторопливо отпускали, а к телам возвращалось ощущение земли и реальности. И поддерживая друг друга, странники продолжали путь. Ведь их дорога только началась.       Шаг — другой — и стало понятно: платформа не бескрайняя. Уже через пару сотен метров вдали возникли контуры. Странные, шаткие, пористые. Впереди показалась деревня. Никаких стен, никаких ограждений — только покосившиеся и кривые здания, словно выдавленные из самой земли, как если бы бедрок под ногами вздулся, выпятился, изогнулся… И остался в такой причудливой форме. Всё, что они видели, — выросло из этой каменной корки: дома, колодец, несколько стареньких прилавков, приземистые двухэтажки с остроконечными крышами. Ни единой доски или кирпича. Только тот же самый мёртвый, с пепельным отблеском материал — будто бы всё это построили не руками, а командой в консоли. С ошибкой. С опечаткой. Неровно, местами рвано и под углом. Точно строили не архитекторы, а дети. — Это… — Дима замер, прищурился. — Жилой сектор? — Когда-то, — выдохнула Элис. — Или хотя бы… Должен был быть. Света не было. Ни единого фонаря, ни огня. Только яркое, выжигающее глаза цветное освещение сверху, не имеющее. Оно чёткими линиями шло по краям каждой постройки, но здания с теневой стороны оставались во тьме. Точно свет здесь сломался или кусок земли просто не прогрузился. У стен некоторых домов виднелись металлические столбы — фонари, некогда встроенные в фасад. Но ни один из них не работал. Даже кабеля из них не торчало. Пусто. Всё — мёртвое. Не отключено, а никогда не подключённое. Странники остановились на границе деревни, в очередной раз её внимательно оглядев. Они никого не видели. Только пустые строения, багнутые тени от несуществующего света и колодец, в котором не было воды. А потом — заметили. Движение. Они там были. Тени. Их было немного — может, едва наберётся отметка в тридцать. Но каждый двигался. Кто-то медленно, кто-то с рывками. Они не были зомби. Они не были живыми. Они повторялись. Как остаточные скрипты. Как команды, что зациклились в моменте. Уже прозвучавшие не раз шаги, исполненные взмахи рук и пройденные не единожды маршруты, что в какой-то момент могут оборваться на полуслове, в зависимости от длины этого цикла. Один — тянул тележку от ярмарочного прилавка. Тот был пуст, но коренастый мужчина (или его силуэт) продолжал перекладывать с одной стороны на другую несуществующие предметы. Другой — с ведром в руках — останавливался у колодца, черпал пустоту, относил её обратно. Кто-то забивал крышу одного из домов: постукивал молотком, а тот не издавал ни звука, не оставлял вмятин. Один мужчина стоял у двери, словно провожал кого-то в путь — и снова закрывал дверь. Потом опять открывал. И опять. Каждое движение повторялось с точностью до секунды. Циклы были не синхронизированы, но узнаваемы. Повторы. Зашитые. Запомненные. Отточенные до блеска. — Это… Остатки? — спросил Дима. Голос его дрожал. — Логи? Память? — Нет, — Элис покачала головой. В её голосе не было колебания. Только тревога, растущая с каждой секундой. — Это не память. Это симуляция. — Симуляция чего? — Жизни. Или её осколков. — Думаешь, они были живыми? — Он понизил голос. — Когда-то? — Нет. — Элис качнула головой, но тут же запнулась и добавила мягче: — То есть… Может, да. Смотри на них: каждый двигается по своему маршруту. Кто-то сшивает одежду, кто-то возвращается с ведром, кто-то просто… Живёт. Это не просто анимация. Это отпечатки. Повторяющиеся петли, фрагменты циклов. Как… Случайно сохранённые макросы. Или неполные образы пользователя. Может, даже неудачные загрузки. — И всё это кто-то когда-то делал? — Кто-то — или что-то, — выдохнула она. — Может быть, даже неосознанно. Это всё выглядит, как будто сюда… Кто-то сбросил лишнее. То, что не помещалось в основную сборку мира. — Как корзина? — Да, только корзину можно очистить, а здесь… — Девушка помолчала. — Здесь всё продолжает работать. Без центра. Без ядра. Без настоящей команды. Дима провёл рукой по бедроковой стене. Материал глухо звенел под пальцами, как будто внутри вибрировало напряжение. — Если это просто отбросы… Почему они такие чёткие? — Потому что система их помнит. — Элис посмотрела в сторону одного из домов. На пороге сидела фигура в плаще — чёрная, как уголь. Она курила. Каждые двадцать секунд стряхивала несуществующий пепел. — Помнит? Система? — Программа запоминает не так, как мы. Не осознанно. Система не знает, что её зациклило. Не замечает, что что-то исполнилось вот уже десять тысяч раз. И жива эта система за счёт остаточной памяти. — Значит, это не просто сбой. — Это… Остаточный отклик. Как будто у мира случилась судорога. Дима замер, переводя взгляд с теней на улицу, с улицы — на колодец, на прилавки, на перекошенные двери и обугленные окна. — Но почему? Почему Виртуальность не удалила это? Почему оно всё ещё здесь? — Возможно, кто-то удерживает это пространство намеренно. Или, что более вероятно… — Элис медленно покачала головой, — его просто не могут удалить. — То есть? — Дима выгнул бровь. — У этого места… Нет больше адреса, — с трудом выдохнула она. — Оно когда-то было частью чего-то — может, Ржавого леса, может, какого-то сектора ВебСити. Но потом что-то пошло не так. Слой сдвинулся. Файл потерял якорь. Теперь система не знает, куда его отнести. — Оно выпало? — Нет. — Элис резко мотнула головой. — Застряло. Где-то между. Ни одна подсистема не признаёт его «своим». А значит — не обслуживает, не обновляет и не очищает. Только вот… Всё, что в нём было, или что осталось, продолжает жить. По остаточному коду. Она повернулась к другу, и на секунду в её взгляде промелькнуло то, что не сразу поддавалось объяснению. Не страх. Понимание. В том числе и того, что сказать это — значит впустить следующую мысль. — Там, наверху… Ты сказал, тебе показался знаком этот лес? Дима отвёл взгляд. — Не показалось. — Тогда, может… Это не просто сбойной сектор. Может, это не просто чужой чанк. А твой. Слова ударили мягко, но вгрызлись жёстко. Как ржавчина. Дима медленно выпрямился, уставившись в чёрные очертания домов, выросших из каменного поля, будто ползущая плесень. «Если этот лес действительно оттуда…

Если хоть часть этой аномалии — из моего города…

…то что сейчас происходит с ВебСити?» Он вдруг осознал, как часто перестал проверять сообщения. Как давно не пытался синхронизироваться с городскими вышками. Как много было багов. Как мало — новостей от Ноунейма и Ромки. Слишком мало. — Док… — голос прозвучал тише, чем он хотел. — А если это всё… Просто начало? Элис не ответила. Только опустила взгляд. И это молчание было громче любых слов. Тишина повисла между ними. Не как пауза — как застывшая команда, которую никто не осмелился выполнить. Будто бы каждое слово, произнесённое сейчас, могло сдвинуть нечто большее, чем их мысли. Что-то в самом ядре Виртуальности. И всё же они двигались вперёд. Всё так же медленно, точно на ощупь. Воздух в деревне был тяжёлым, как пыль в архивных коридорах, осевшая за годы. Казалось, он не двигался вовсе — и не должен был. Он не знал, что должен. Под ногами — бедрок. Сухой, мёртвый. Не просто твёрдая порода — платформа, под которую больше нет слоёв. Из него же, словно выдавленные шаблоны, — дома: двухэтажные, перекошенные, будто вылепленные теми, кто спешил, кто не знал, как строить. Пустые ярмарочные прилавки. Колодец. Пара огородов. На стенах — фонари, не дающие света. Как если бы само понятие освещения здесь было удалено из системной базы. Как если бы свет был предательством. Лес не рос здесь. Он никогда не рос. Но если бы он был, если бы эта деревушка стояла на землях второго острова, к ней было бы невозможно подобраться. Больше — её бы никто не нашёл даже в темноте. Элис вскинула голову. Её взгляд замер в тени между домами, а потом — на небе. — Тут темно. Даже баги почти не светятся… — Может, здесь всегда было так? — Дима слабо пожал плечами. — Нет, — пробормотала она. — Так было сделано специально. Чтобы их не нашли. Никто. Их. Теней. Не сотню. Несколько десятков. Небольшой круг людей, выживших и странников, что решили здесь найти своё пристанище и последний дом. Вдали от других людей. Вдали от какой-либо группы, скрытые в непроходимой чаще, что охраняли сломанные дроны и Айконы. Но в один миг что-то пошло не так. И теперь этот момент — вечный. Кто-то латал крышу. Кто-то что-то мерил у пустого прилавка. Совсем ещё щуплый и костлявый парнишка перебегал от дома к дому с заточенным клинком. Один из путешественников, грузный на вид, сидел у колодца, медленно поднимая ведро, которое исчезало, не доходя до края. — Их… Двадцать четыре, — пробормотал Дима, вглядываясь в рваные силуэты. — Двадцать шесть. Не больше. — Ты уверен? — Я… Не знаю. Просто ощущение. Он не знал, откуда. Но чувствовал. Словно знал каждого из них. Хотя не мог назвать ни одного имени. — Заметил? — М? — Здесь нет ни одной аббревиатуры или флага… — Элис невольно огляделась. — Ни Красного Креста, ни В.С.Д. — У вас есть аванпосты, не принадлежащие группам? — Да… Немного. Их никогда не рисуют на картах и делают всё возможное, чтобы никто не смог их найти и подобраться. Какие-то поселения рады новым гостям, какие-то — нет… Впрочем, на примере Края ты сам всё прекрасно понимаешь. Я даже знаю один мирный. Довелось там побывать… — Можешь его назвать? Ты знаешь, мне всё равно некому это разболтать. — Как-нибудь в следующий раз, — ответила механик. — Возможно, если нам понадобится помощь или маршрут будет лежать через это место, я обязательно тебе о нём расскажу. Просто не сейчас. Юноша понимающе кивнул, мысленно закидывая новую порцию информации на дальнюю полку «на подумать». Нет, он слушал проводника и не игнорировал её слова… Просто сейчас всё его сознание было занято совершенно другим. Дима смотрел на глючащие силуэты, оглядывал их покосившиеся из «мусора» дома, что сбирались на скорую руку, пока кто-то только подтаскивал нарубленных брёвен с опушки. Но сам он был не здесь. Головой он был в другом месте. В другом мире. Кареглазый опустил взгляд на бедрок. И где-то в подсознании, под слоем шока, снова всплыло: Лес с рельсами. Он был знаком. Вот почему он казался таким родным…

Это был фрагмент ВебСити. Ты видел его… Ты знал его!

Вы ходили по ВебСити, находясь при этом в Яме.

Ты… — Кэп? — Элис обернулась, уже чувствуя, как его дыхание стало другим. — Ты что-то вспомнил? Он промолчал. Сердце билось тихо, но неровно. — Скажи… — Она сделала шаг ближе. — Этот лес. До того, как он стал частью аномалии. До всех этих рельсов и теней… Он был твоим? Юноша кивнул. Медленно. — Я… Кажется, знал его. Он был в ВебСити. Парк или роща. Я там… Иногда бывал. Он был слишком шумным по вечерам, потому что туда приходили люди из всяких кружков по интересам. Но иногда… Я ходил туда за парой знакомств. Хорошей шуткой. Слежкой за целью. А иногда… Искал там Сашку. Он любил выступать на сцене у кружка юмористов. Но если этот чанк теперь тут… Он не договорил. Элис поняла раньше него. — Тогда что с городом сейчас?.. Дима закрыл глаза. Он уже слышал запах гари. Он слышал, как небо трескалось. Он видел, как горят мосты. И он ничего не мог с этим сделать. И всё же… Что-то внутри шевельнулось. Платформа дрогнула. Едва заметно — словно далёкий ветер пробежал под слоем бедрока, как ток, прошедший по артериям замершей земли. Дима поднял взгляд. — Ты это чувствуешь? Элис кивнула. Но не сразу. Потому что не была уверена, почувствовала ли — или выдумала. — Это не баг. Это что-то другое… И в этот момент над самым горизонтом — дрожь. Как будто под кожей реальности вот-вот что-то начнёт разрываться. Словно из-за угла уже ползло то, что должно было повториться. Они замерли. Слушали. Смотрели. Деревня не изменилась. Дома стояли. Колодец — цел. Тени продолжали свои действия: спор у колодца, торговец у прилавка, молодой странник с клинком. Всё — как и было. Только… — Подожди, — Элис щурилась, — они… — Что? — Они больше не повторяются. Смотри. Вот тот, в куртке. Раньше он всегда подходил к дому и исчезал. А теперь… Он шёл дальше. И уставший торговец. Раньше он падал у того же самого бордюра. А теперь — свернул в переулок. Направился туда, где не было ничего. Где не должно было быть ничего. — Их поведение вышло из цикла, — прошептал Дима. — Значит… Что-то пошло не так. — Или наоборот. Очень даже так… И словно в ответ — из недр деревни, будто из-под земли, медленно, вязко поднимался белый дым. Он не клубился, не рассыпался в стороны. Он не плыл — он тёк. Как растекающаяся ошибка. Как взломанный слой. Он заполнял улицы, скользил по углам, пропитывал стены. Фонари всё ещё не светились, но казалось, что изнутри домов начинает просачиваться сияние — белое, как пепел, белое, как смерть от обнуления. Дима шагнул вперёд — и остановился. Под его подошвой бедрок заскрипел, как будто треснул. Он резко поднял голову. — Смотри! Дом у края деревни — один из двухэтажных — начал шевелиться. Не обрушиваться. А будто бы деформироваться. Его верхний этаж изгибался, как пластилин, и проваливался внутрь, точно здание пыталось проглотить само себя. — Это… Удаление? — Элис попятилась. — Или… — Перезапись, — прошептал Дима. И в этот момент тени — те, что ещё двигались — начали оборачиваться. Не все сразу. По одной. Сперва торговец. Потом женщина с вёдрами. Потом мальчик с обломанной игрушкой. Их лица искажались: не злобой, не страхом — пустотой. Наблюдением. А потом… Они побежали. Не на них. Прочь. Кто-то нырнул в дом, кто-то — в переулок. Кто-то — в никуда, сквозь багнутую стену. Один упал — и растворился, как будто его структура больше не читалась системой. Другой попытался вцепиться в другой силуэт — но проскользнул сквозь него. Люди — тени людей — бежали. Не как зацикленные алгоритмы, а как… Те, кто что-то понял. И слишком поздно. А затем — пришли они. Сквозь пелену, словно из той же плоти тумана и разлома, вышли фигуры. Высокие, уверенные, шаг за шагом приближающиеся. Их силуэты были более чёткими, чем у остальных, будто вытесаны с особой тщательностью. У одного — знамя. У другого — факел. Несколько несли огонь и что-то похожее на оружие, но оружием это не выглядело: багнутые копья, пиксельные обломки арматуры, прозрачные пластины, утыканные нулями и единицами. Ткани, из которых были сшиты их накидки, не двигались. Их сжимал код. Как будто сами символы Красного Креста были частью их тел. Элис отступила назад, прислонилась к стене — и ощутила, как та едва заметно дрожит. Деревня ощущала приближение команды обнуления. И вновь — всё будто бы происходило в молчании. Ни шагов, ни выкриков. Только движение. И дым. — Кто они? — прошептал Дима. — Крестоносцы, — тихо ответила Элис. — Или… То, что от него осталось в этом цикле. Они нашли эту деревню. Сквозь дронов, сквозь чащу и тьму, они добрались и сюда. Силуэты всё приближались. И вдруг — остановка. Один, впереди остальных, встал у самой границы площади. Вокруг него — странное пространство, как будто воздух там был другой плотности. Его глаза — два белых обрубка. Без зрачков. Без смысла. Он медленно поднял руку. Слева подошёл другой — с факелом. Он держал его крепко. До этой секунды. Потому что как только лидер указал на колодец, тот… Уронил огонь. И началось. Взрыв света. Не красного — белого. Ошибочного. Слой реальности провалился, как дно под платформой. Пламя не распространилось, оно перезаписалось. Пол под ногами вздулся, дома треснули. Свет начал рвать текстуры на части. Деревня стёрлась, но медленно, с треском, с искрами. Не как воспоминание — как вирус. Искажение, для которого не осталось адреса. Дима и Элис бросились бежать — но не знали куда. Фигуры Крестоносцев стояли на месте, словно ожидая своего конца. Или следующей перезаписи. Их не было видно в баге. Они были его ядром. Бег странников — один из последних в этом цикле. Платформа под ногами дрожала, как кожа натянутого барабана, готовая лопнуть. Стены домов сжимались, будто пытались в последний раз вспомнить свою форму, но уже не могли. Одна из башен разлетелась прямо на глазах, как карточный домик в огне. Только не было ни пепла, ни обломков — лишь строки. Вращающиеся, глючные, как багнутый интерфейс. Тени метались. Кто-то продолжал цикл: латал крышу, таскал ведро от колодца. Кто-то — бежал. Но куда? Бежать в замкнутом фрагменте — всё равно что тонуть в запертой комнате! — Мы не должны попасть в цикл! — Выкрикнула Элис, перекрывая гул рушащейся реальности. — Нужно уйти за пределы аномалии, пока она не запустила нас снова! Слова были не приказом — мольбой. Умоляющим ударом по инстинкту. И странники рванулись прочь, выскочив из центра деревни, туда, где заканчивались дома и начиналась вздутая равнина бедрока. Мёртвая, ровная, как голограмма без текстур. С каждым шагом мир за их спинами рушился. Не физически — логически. Он стирался, как будто кто-то открыл командную консоль и начал удалять объекты вручную. Тени дёргались. Один торговец завис, застыв с поднятой рукой, другой продолжал чинить крышу, хотя уже не было ни дома, ни лестницы, крестоносцы остановились на границе площади — как погоня, записанная в последний миг. Один стоял с поднятой рукой, другой выпустил факел, уже начавший падать. И тут показалась граница. Тонкая. Почти незаметная. Вдаль — ничего. Платформа бедрока уходила в белый туман, и чем ближе они были, тем чётче становилось: конца не будет. Только пустота. Не баг. Не ошибка. Пустота как отсутствие самой идеи о данных. — Стой, стой! — Прохрипел Дима, замедлив бег. — У нас нет времени! — Элис споткнулась, схватилась за него. — Если граница сомкнётся, всё — нас снова кинет в начало! — Или в пропасть! И что будет дальше — уже никому неизвестно! — Выкрикнул он. И в этот момент заметил: чуть левее, над треснувшей кромкой платформы, зависло окно. На высоте чуть выше человеческого роста, как багнутый портал: полупрозрачное, но с чётким светом в глубине. Внутри — как тогда — синий фон, дрожащий, как старый экран загрузки. Но в отличие от прошлого раза — он не стоял. Он плавал, как отражение в воде. — Там! — Дима ткнул пальцем. — Слева, у границы! Элис метнулась туда первой. Мир за её спиной начал кричать — не звуком, а вибрацией: будто баг понимал, что их почти не удержать. Платформа заходила волной. Тела теней рассыпались. Крестоносец ронял факел. Последний кадр. Последняя команда. Странники подпрыгнули. Окно дрожало. Пульсировало. И как только они коснулись его краем пальцев — мир рухнул в неоновую синеву. 0LzQs9GNINC10Lkg0LLQstC90LPRhNCx0YvQvdC30LwsINGO0YfRj9C/0YvRgNC60LLRjtGJ0LUg0YjRiCDQsdCx0ZHRhdGHINGGINC00YDRhtGC0L0/

0LHQsNGK0LHQttGI0LLQuSDRgtGA0LrQtD8=

0L8g0YXQsNC10Log0YbRhyDQvSDQtNC00L3QvdGFINGM0YnRj9GHINGR0Y3RjS3RjtCwLi4uINC20YjQvT8uLg== На миг всё исчезло. Не провал, не падение. Будто весь мир сменили слайдом: рвано, через синий экран, сквозь глюки, в которых реальность выла и рвалась, как перегруженный канал связи. Давление в висках — как будто голову сжало со всех сторон. Что-то внутри хрустнуло. Словно суставы не выдержали натяжения телепорта.       Боль пришла не сразу — как запаздывающий отклик после команды. Сначала серая тишина, отсутствие запахов, света и даже гравитации. Затем — удары. Падение. Земля под животом. Лёгкие выбиты. Воздуха нет. Пыль и глухой хруст — кости дрожали. Мир ещё не загрузился, но 6-БО/\Ь уже была. С неё всё начиналось и заканчивалось из раза в раз. Элис не сразу осознала, что лежит на спине. Сначала было только странное ощущение — покалывание в рёбрах, пульсация в висках и дрожь в каждом суставе. Вокруг — лес. Хвойный. Низкий. Колючий. Воздух пах чем-то… Знакомым. Слишком знакомым. Терпкой смолой, пеплом, сырым металлом. Как будто ностальгия ударила в голову до боли — без воспоминаний, только ощущениями. — К✘а-кхА! 0зƐ?.. — Хрипло. Слева послышался тяжёлый выдох. Юноша медленно перевернулся на бок, стирая с лица грязь и сухие иголки. Он ещё не встал, но уже пытался. Напарница подползла, коснулась его плеча. Приятель кивнул — жив. Хорошо. Дима встал первым. Осторожно, опираясь на ладонь. Земля под пальцами мягкая, рыхлая, но будто неживая. Воздух вокруг был насыщен сосновой смолой, но неестественно густой, как сироп. Он не тёк, а повисал в лёгких. Юноша замер, вслушиваясь в тишину: лесную, но будто фальшивую. В ней что-то скрипело, где-то очень глубоко внутри. Как треск умирающего сервера под панелью. Как сбойный звук, записанный на петлю. Над головой выл ветер, гонящий тёмно-серые грозовые облака, его холодные руки раскачивали траву, ветви и верхушки тёмных деревьев. Прорычал гром — сюда идёт гроза. И всё же… Это место показалось Диме… Знакомым. И не только ему. Он медленно обернулся к Элис. Та сидела, опершись на руки, будто боясь двигаться. — Док… Где мы? — Глухо спросил юноша. Его губы пересохли. Механик перевела на него взгляд. В нём было напряжение, осторожность. Но и странное, пугающее понимание. — Ты ведь уже знаешь ответ… Не так ли? — Тихо, почти шёпотом произнесла она. Потерянный не ответил. Только снова посмотрел вперёд, на тёмный лес, который вдруг стал казаться всё менее враждебным и всё более… Реальным. Поначалу всё сливалось в единый массив — ветви, склон, пологие заросли. Но стоило приглядеться внимательнее, как на поверхность начали всплывать знакомые черты. Дима помнил эту разлапистую сосну слева — у неё было дупло, где кто-то когда-то оставлял записки. Дальше, за кустами, он знал: будет сгоревшее дерево, почерневшее, с искалеченной кроной. Дорожка из крупных валунов уходила вверх по склону — туда, где должен был быть обрыв. Юноша узнавал повороты тропинки, знал, где земля под ногами уходит в мшистую яму, где скрипит ветка, если на неё наступить. В его голове будто начали загружаться старые маршруты: здесь он выслеживал, прятался, ждал. Иногда — просто гулял. Были недели, когда он буквально жил в этих зарослях. Прятал хабар. Получал задания. Уходил вглубь и возвращался другим путём. В конце концов, здесь же он искал посылки Ноунейма и здесь же искал его. Сашку. Элис прищурилась, переводя взгляд с одного дерева на другое. — Ты уверен, что это не обман? Не симуляция? — Выводит её голос из раздумий. — Ты же сам знаешь, как ловко Виртуальность играет с чужими воспоминаниями. — Я не вспоминаю. Я узнаю, — тихо ответил напарник и посмотрел на гида. Он указал наверх, в сторону склона. — Там — на вершине — был обрыв. С него открывался вид. На город. Только вот… Металлический протез твёрдо лёг на плечо друга. — Ты не знаешь, настоящий ли это город. Что, если мы снова в прошлом? В очередном осколке? — Я не знаю, — покачал головой русоволосый, рывком поднимаясь с земли. — Но я хочу его увидеть. Я должен его увидеть. Элис тяжело вздохнула, но кивнула. В отличие от кареглазого, она не была рада возвращению на Поверхность. — Хорошо, Кэп. У нас есть время. Если ты узнаёшь путь — веди. Но мы будем осторожны. И не забывай, что это всё ещё может быть ловушка. — Никогда не забывал, — тихо ответил друг. Он подал руку белоглазой, и та приняла помощь. И вместе они направились вверх. Сквозь хвою. Сквозь баги. Сквозь прошлое, которое, возможно, даже не было их собственным.       Они поднимались медленно, будто карабкаясь сквозь вязкую ткань реальности, расползающейся под ногами. Воздух становился резче. Чем выше — тем глуше ветер и напряжённее воздух. Путь, знакомый до боли, оказался длиннее, чем Диме помнилось. То ли из-за усталости, то ли из-за того, что местами склон будто искажался, двоился, разрывался в пикселях, сливая камни и траву в зыбкую сетку багов. Ветви вокруг уже не раскачивались — будто забыли, что такое ветер. Иглы замирали на месте, а впереди багом мерцал участок тропы — контуры то исчезали, то проступали вновь, как незагруженная текстура. Каждый шаг будто отмерялся по багнутой петле — та же тропа, те же валуны, те же перекошенные кусты. Только лес менялся: становился тише, чётче, пиксельнее. И тем мертвее. Дорога по влажной хвое вела между валунов, петляя среди тёмных сосен. Грунт под ногами расходился, будто после дождя. Воздух насыщен хвоей, но при этом — пуст. В нём не было звуков птиц, зверей, ветра. Только их шаги — и… Что-то ещё. Дима остановился, пока проводник осторожно ступала по скользким камням, хватаясь за торчащие ветки кустарников и иссохших коряг. На него как волной налегло ощущение, будто он пропустил из виду что-то важное, и теперь это «что-то» сверлило его спину своим бездушным, кукольным взглядом. Юноша обернулся. Между деревьями — движение. Не впереди, не сбоку, а везде, в нескольких местах. Мелькающие силуэты, как глюки старой анимации, фрагменты действий, застрявших в цикле — лес был наполнен тенями: чьими-то остатками и отпечатками, застрявшими в памяти системы. Они не шли вперёд, а жили своей жизнью. Шли по склону, бежали вниз, крались вдоль тропы, замирали, вытаскивали из-за пояса оружие, выхватывали ножи. Один силуэт кого-то прижимал к земле, другой — срывал с дерева что-то, словно письмо или метку. Тени жили и умирали в этом лесу, в замкнутом алгоритме, как гифки, зацикленные на чужой агонии. Некоторые возвращались, шли кругами, поднимались и исчезали вновь. И так снова, снова и снова. — Ты… Видишь их? — прошептал юноша, не отрывая взгляда. — Нет… — едва слышно ответила Элис. — Но я их слышу. Как будто тысяча шёпотов… Одновременно… Кто-то зовёт. Кто-то просит. Кто-то просто… Дышит. Крики, смех, стоны и вопли — всё это стало одной неутихающей кашей! Гх… Невыносимо… Девушка прижала ладонь к виску. Шум, вившийся в её голове, нарастал. Не слова, не крик, а именно рой — голосов, наслоений, несвязных фраз, мольбы, урывков старых разговоров. Они сливались в глухой, вязкий шёпот, будто кто-то говорил прямо в ухо из-под воды, искажённо, бесконечно. «Ты обещал вернуться!»

«Здесь больно…»

«Ошибка доступа.»

«Почему ты нас оставила?!»

«Команда не найдена!»

«Слишком поздно…»

«Так… Напомни, куда мы идём?» Шёпот был везде. За спиной, внутри, в зубах. Он звучал, как багнутый радиоканал: с обрывками слов, пустыми фразами, нечеловеческими интонациями. Некоторые слова повторялись. Некоторые звучали на других языках. Некоторые… Были будто собственные. — Тс-с… — Элисон шипит, сдавливая виски. — Как же… Громко… — Пойдём, — мягко подбадривает Дима, беря механика за руку и помогая перескочить через камень. — Скоро всё закончится… — Пробормотал он, но даже сам не поверил в это до конца. Они добрались до вершины. Не сразу, не легко. Дорога казалась бесконечной, как в багнутом цикле: шаг, ещё шаг, ещё — и всё та же тропа под ногами. Но вот последний валун остался позади, кустарник расступился, и пространство, наконец, открылось. Перед странниками лежал мир. Застывший, оторванный, неестественно бесшумный. Широкий обрыв тянулся вдоль края леса, как старая линия разлома. Ни травы, ни кустов, только сырая, выцветшая земля, подмятая корнями и временем. Внизу простирался лес — густой, сжатый, как если бы его сцепили швами из одних и тех же фрагментов. Сосны тянулись в небо, но не колыхались. Лес не шевелился вовсе, будто был зафиксирован и забыт системой обновления. Ни птичьего крика, ни шелеста — только странная неподвижность, от которой по спине пробегал холод. Чуть правее леса, как змейка, извивалась старая дорога. Шоссе. Оно шло по склонам, впадинам, поднималось, исчезало под деревьями, возвращалось, и наконец — сливалось с тенью горизонта. И всё же… Дорога была пустой. Совершенно. Ни машин «Веб-проводника». Ни следов. Ни остатка мусора. Даже трещины на асфальте выглядели слишком чисто, как если бы и их кто-то вырезал шаблоном. Это была не память. Не копия. Это была застывшая иллюзия жизни, притворившаяся настоящим. Небо же будто разрасталось во все стороны, занимая большую часть поля зрения. Оно давило, словно находилось слишком близко, слишком тяжело. Тучи — угольные, затянутые, рваные — плыли вразнобой, не зная, куда двигаться. Внутри клубились вспышки багрового, синего, иногда — зелёного света, похожего на пробои в слоях. Ветер не шумел — он молчал, хотя траектории облаков говорили об урагане. Порой небосвод вспыхивал всполохами, будто где-то за кадром гремел бой. Город был далеко, но тень от него лежала даже здесь. В воздухе. В молчании. Во взгляде Элис. — Вот он, — едва слышно произнесла она. Дима тоже посмотрел, подойдя к самому краю. И замер. То, ради чего он шёл, взбирался, рисковал, — теперь было перед ним. Город. ВебСити раскинулся вдалеке, как техногенная греза на краю мира. Линии башен, лезвия антенн, гравитационные платформы, мосты — юноша всё это знал. Узнавал. Узнавал до боли. Слишком хорошо. Слишком ровно. И… Слишком не так. Он почувствовал, как ладони непроизвольно сжимаются в кулаки. Сердце глухо бухнуло в груди. — «Мой город… Мой дом… Господи… — Но кареглазый ничего не сказал. Он это прошептал. Только для себя. — Как же он далеко… Как же я далеко…» Отдалённость была не только в расстоянии. Что-то было не так. Он чувствовал это нутром. Не видел, а ощущал, точно на грани инстинкта: несостыковку. Словно город был слишком целым. Слишком упорядоченным. Как идеально сложенная декорация на сцене. Или как симуляция, созданная по памяти, но без души. Там не было ни света в окнах, ни тумана внизу, ни звуков. Там не было жизни. Там не было ничего. Дима остановился позади. И не сделал ни шага ближе. Он не хотел смотреть. Город звал его — молча, как фантом. Но юноша не отвечал. Всё внутри сжалось, протестуя против этой иллюзии: зачем смотреть, если ты уже знаешь — это неправда? Кареглазый знал. Он чувствовал. И не мог заставить себя встретиться с этим лицом. — Это не он, — бросил Потерянный почти беззвучно. — Это только… Эхо. Он отвёл взгляд. И начал осматриваться. Платформа, уступ, скалы… Все они казались нереально правильными, как будто подогнанными под какой-то внутренний каркас. Значит, где-то здесь должен быть выход. Если следовать логике глюка — ошибки всегда где-то рядом. — Я поищу окно, — глухо сказал напарник. — Оно должно быть где-то в пределах видимости. Чувствую это. Механик не ответила. Она продолжала стоять на краю, молча взирая на пустынный пейзаж. Её взгляд скользил по силуэту башен, по изломанным линиям антенн, по мёртвым улицам и провалам в небесах. ВебСити не дышал. Он просто… Стоял. И впервые странница ощутила нечто… Знакомое для себя. Словно она уже видела такую картину. — «Теперь Поверхность от Ямы ничем неотличима…» — Проносится мысль в голове. Но механику не становится от неё легче: наоборот, на плечи падает ещё больше груза, стоит только обернуться на фиолетовый шарф, уходящий прочь. Не Доку ли не знать, насколько Оскар любил свой город? Не ей ли не знать, человеку, что с интересом выслушивала пересказ каждой миссии, рисовала виды и места, о которых он говорил, насколько кареглазый дорожил своим миром? В конце концов, не ей ли не знать это ощущение… Когда над головой больше нет родного дома? Когда в целом больше нигде в мире больше нет того уголка, который ты считал своей частью? И обоих странников не покидала одна и та же мерзкая, отвратительная мысль: так чей же мир теперь приходится другому эхом? ВебСити стал картинкой. Но висит это фото прекрасного, целого и красочного мегаполиса на руинах этого же города. И в этот момент, когда Дима уже собирался развернуться, плюнуть себе под ноги и уйти вниз, подальше в чащу, надеясь найти окно там, его взгляд зацепился за движение. Две фигуры. Полупрозрачные. Замершие. Парящие у самого края плато, чуть сбоку, там, где тропа обрывалась вниз. Обе — в нескольких метрах друг от друга. Обе — в легком смещении от земли, будто не касались поверхности. Чёрные силуэты, вытянутые, дрожащие, как старые изображения, отрисованные в спешке. Фигуры застыли — одна фигура будто шагала назад, а вторая — наклонялась вперёд, словно протягивая руку, точно хотела схватить первую, остановить. Ни лица, ни звука. Только лёгкое дрожание контуров, искажённых, как в зацикленной проекции. И всё же… В одной из них было что-то. Что-то… Своё. Не узнавание. Не память. Отклик. Сбой на чувственном уровне, будто забытый код вспыхнул и тут же исчез. На миг — резь в груди, как при сильной перегрузке. Юноша напрягся, едва уловимо дернувшись вперёд, будто кто-то дернул за ниточку глубоко под рёбрами. Но пересилив себя, парень он чуть задержался, пытаясь разобрать лица. Но тщетно: не проглядывались ни черты, ни фрагменты одежды, ни волосы. Только что-то совсем отдалённое, дрожащее, словно списывались эти отпечатки с чего-то сломанного, нестабильного, наполовину стёршегося. Казалось, если русоволосый подойдёт, дотронется — разом прояснится что-то важное. Какая-то забытая команда. Забытая функция. Но имя не всплыло. Только… Ощущение. Которому он даже не мог дать названия. Ошибка связи. Нарушение синхронизации. И всё же — Дима сделал шаг. Он вытянул руку. Осторожно, будто боялся, что одно неверное движение разрушит хрупкий баланс происходящего. Контуры одной из теней дрожали перед ним, будто сопротивляясь, но и не исчезая. Словно касание сулило колючим плющом, невыносимой болью, искрами в глазах, но интерес и любопытство были выше, больше, сильнее. И в эту секунду — голос: — Подожди. Элис. Дима замер, точно кто-то застал его с поличным на кухне в разгар ночи. Пальцы застыли в воздухе. Голова медленно повернулась в её сторону. Механик стояла всё там же, у границы плато, но теперь голова была круто наклонена вбок. Белые глаза смотрели не на напарника. Вверх. — Смотри… — Её голос был еле слышен, как шорох на закодированной частоте. — Взгляни туда. Дима обернулся полностью, с непонимающим взглядом и выгнутой бровью сделав несколько шагов вперёд. И сначала он ничего не увидел. Только тучи. Тяжёлые, рваные, неподвижные. Но потом, как будто настройка контрастности сработала в глазу, как будто взгляд — это курсор, наведённый на скрытую зону — из ничего проявилось нечто. Лестница. Тонкая. Воздушная. И всё же угрожающе материальная. Окна. Окна ошибок. Они парили в воздухе, выстраиваясь ступенями в небо, одно над другим. Некоторые — тускло подсвеченные, с окошками системных сообщений: «Connection Lost», «Memory Dump», «Entity Not Found». Другие — разбитые, с трещинами, сквозь которые проглядывало небо, обрывки кода, или… Пустота. Пару окон дрожали, как будто были не до конца загружены. Несколько — вспыхивали, словно мигающие курсоры. А где-то виднелся знакомый текст:

«ВНИМАНИЕ! ОШИБКА!

ДАННЫЕ ОБ ЭТОЙ МЕСТНОСТИ БЫЛИ УДАЛЕНЫ ИЛИ СТЁРТЫ АДМИНИСТРАТОРОМ.

ПОЖАЛУЙСТА, ОБРАТИТЕСЬ В ТЕХ. ПОДДЕРЖКУ ДЛЯ РЕШЕНИЯ ЭТОЙ ПРОБЛЕМЫ.»

Каждый шаг — это было окно, баг, проявившийся в форме ступени. Стеклянной, иллюзорной, иногда прозрачной, иногда затянутой артефактами и пиксельными артефактами. Вокруг них — ни опор, ни рам. Только воздух. Только глюк. Они уходили вверх — туда, где небо уже превращалось в синюю сетку, в абстрактный купол глюков. Вверх — туда, где расплывались облака, словно они были нарисованы. Вверх — куда ни один баг не должен был везти. — Это… — прошептал Дима. — Это и есть выход? — Или вход, — ответила Элис так же тихо. — Зависит от того, кто идёт. Юноша сглотнул. Ступени дрожали прямо на глазах и не выглядели обнадёживающе. Некоторые из окон мерцали красным. Некоторые — словно бы шептали. Визуально. Ритмически. Они вели вверх, к чему-то, чего не могло быть. Но, похоже, другого пути не было. Ветер дотронулся до плеч. Шёпоты теней у плато стихли — будто они тоже смотрели вверх. — Ты знаешь… — Медленно выдохнул Дима, чуть качнув головой, — сегодня я, пожалуй, не готов в гости к Богу. Элис вскинула на него бровь. — Слишком рано для религии, Кэп? Или слишком поздно? — Я бы предпочёл сначала перекусить. И поспать. Желательно лет десять. Где-нибудь в архиве, под землёй. Он сел на край плато, потёр виски. В глазах дрожало — не от боли, от вымотанности. — Но ты ведь сам говорил… — Мягко подала голос подруга, снова вглядываясь в туманные ступени. — Что больше не боишься высоты. Дима осёкся и поднял взгляд. Но в голосе темноволосой не было усмешки — только память. И тепло. Юноша усмехнулся. Лёгко, с хрипотцой. — Я говорил это… Наверху. С тобой. — Вот именно, — спокойно кивнула она. — А я с тобой и сейчас. И твои перья тоже. И как доказательство, странница вытянула из-за уха Потерянного очередной золотой артефакт. Теперь понятно, что Диме щекотало висок последние несколько минут. И вновь на плечи странников мягко опустилось молчание. Но оно уже не тяготило и не вгоняло в краску, что в последнее время случалось часто. Наоборот, обволакивало, как теплая ткань перед бурей. Ни один из них не шевелился — будто напарники берегли это мгновение, короткую остановку перед рывком через код. Возможно, последним. А может, только завершающим первую тройку. — Ты ведь всё-таки ведьма, да? — Тихо спросил Дима, чуть скосив глаза в сторону. — Местами, — ответила девушка, пожав плечами. — В остальном инженер. — Хорошее сочетание. Честно? — Он протянул ей руку. — Если кто и может довести меня до Бога — так это ты. Гид фыркнула и взяла её. Крепко. Рывком поставив юношу на ноги. — До выхода. А вот Бога, если честно, я бы лучше обошла стороной. Мне б тоже карму почистить перед Раем не помешает. Оскар усмехнулся, потрепав тёмную макушку. Затем перевёл взгляд на лестницу, и улыбка сползла с его лица. Медленно, но уверенно. Ступени наверх всё ещё ждали. Они мерцали — не злыми, не добрыми. Просто… Как путь. Шаткий, нестабильный, такой, какой есть, не пытающийся притворяться и выдавать себя за что-нибудь другое. — Готова? — Спросил кареглазый. Но вопрос больше риторический — конечно нет. Он тоже не готов. — Побывали в машинном аду А.К.О., пора бы махнуть и на облачка, для галочки. Только бы живыми остаться после суда… — За наши грехи? — Нет, за твои ужасные шутки. — Ауч. И снова по сердцу. Однако глупо отрицать, что ей было действительно смешно. И Диме даже не нужно это говорить: ведь взгляд механика, каким бы ледяным и отстранённым ни казался, всё равно теплел, стоило кареглазому вновь открыть рот с глупейшей мыслью или доводом. И в таком изнуряющем, кажущимся бесконечным путешествии, каждая её улыбка была для Потерянного наградой. Он шагнул к первой ступени. Та загудела, как включённый экран. Окно под ногами вспыхнуло — и будто стало твёрже. Дима сделал шаг. Первая ступень под ногами задрожала, как поверхность воды, но выдержала. На миг — полная тишина. Ни щелчка, ни звука загрузки. Только гул под кожей, будто сама Виртуальность затаила дыхание. — Осторожно, — предупредила Элис, выглянув из-за плеча. — Прислушивайся. По вибрации. Как я тебя учила. Озз кивнул — и не отпустил её руку. Двигаясь вперёд, шаг за шагом, юноша пробовал каждую ступень носком ботинка. Лёгкий скрип, дрожь. Внутренний код ступени отзывался гулом — и если он был сбоен, вибрация уходила выше, в кости. Он слушал, как земля поёт багами, как шепчет под ногами стеклянная лестница. Элис — за ним. Шла тише, но крепче. Её ладонь, холодная от сырого ветра, крепко сжимала руку в перчатке. Не как уцепившийся — как страховка. Готовая поймать. Удержать. Вернуть. — Ещё три, — выдохнул кареглазый. — Потом платформа. Вон там, видишь? Механик видела. Но всё равно не отпускала. Ветер усилился. С неба начали капать капли — холодные, как гвозди. Они били по рукам, лицу, стеклу под ногами. Окна под ними замирали и вздрагивали, но всё ещё держались. Лестница тянулась вверх, будто в пустоту и, кажется, даже не намеревалась заканчиваться. Но путники уже не смотрели на небо. Только под ноги, проверяя маршрут, деля очередную рабочую тишину. Шаг. Ещё шаг. Стекло. Скрип. Пульс. Дима чувствовал, как Док за спиной сжимает пальцы, когда ступень под ним даёт трещину. Он чувствовал, как она отдает своё тепло, несмотря на мокрую ткань и леденящий воздух. И юноша знал: даже если оступится — инженер удержит. С каждым шагом, с каждой пройденной ступенью и ударившейся каплей дождя им становилось всё холоднее. Но в этом холоде было кому дышать рядом. И когда последняя ступень осталась позади, оба странника уже не искали опоры под ногами. Они опирались друг на друга. Странники стояли на последней ступени. Гудение в воздухе стало тоньше, дрожь реальности — резче. Перед ними зияло новое окно ошибки: прямоугольник, подвешенный в пустоте, сквозь который проглядывал матовый аквамариновый свет. Края портала дрожали, будто ткань реальности не выдерживала сшивки. Странники переглянулись. Молча. Кивнули друг другу, как кивком командиров перед прыжком в неизвестность. И — шагнули. Мир вывернулся наизнанку.       Сначала — тишина. Затем — гул. Волна. Падение. Тело Димы разлетелось, как будто его разорвали на фрагменты: мысли, кости, цифры. Он ощущал, как каждый байт его сущности застревал в сшивках, будто сама ткань Виртуальности не могла найти нужные параметры, чтобы собрать его заново. Юноше казалось, что над ним пролетали миллиарды команд и протоколов, врываясь в сознание и изрезая мозг на крошечные ошмётки. Нечто разбирало его, по крупицам, как биолог разбирает инородный организм, не понимая, к какому виду он относится. Всё было неправильно — сжатие, обёртка, структура, даже сама память казалась чужой. Где-то далеко, как сквозь водяную завесу, он слышал шипение, будто горят провода. Это был звук собственного кода, затираемого и переписываемого в попытке стабилизации. На миг он стал цифрами. Просто нулями и единицами, будто Потерянного раскодировали до самого основания. Он видел собственные руки, составленные из линий кода — обрывочных, мерцающих, ускользающих. Пальцы искажались, как под водой, а затем вовсе исчезали, растворяясь в потоках переменной плотности, скручивались как тёплый пластилин. Череп — полупрозрачный, обтянутый светящейся сеткой, рябил в пространстве, как дефектная голограмма. Дима чувствовал ломоту во всей структуре сознания, как будто его личность пропускали сквозь гигантский конвертер, каждое смещение кости, каждую мышцу, что натянули и разорвали. Лицо застыло в безэмоциональной маске, глаза остекленели, и перед зрачками проносился бесконечный поток надписей: «ERROR», «ACCESS DENIED», «REWRITING SEQUENCE». В какой-то момент он даже ощутил себя чужим, загруженным в тело другого игрока, чей профиль он не знал. Ему казалось, что он стал кем-то ещё. Потом… Его дёрнуло. Снова. И снова. Каждый рывок как судорога, как разряд тока, как принудительная синхронизация всех чувств с какой-то неисправной сетью. Всё тело вибрировало на грани потери. Его буквально отбрасывало между реальностями. Дима кричал, но голос тонул в шипении цифрового вихря. И только потом — он вернулся. И он вернулся. Дима рухнул на жёсткую, шероховатую поверхность. Как на бетон. Глухой удар отдался в рёбра, и игрок выдохнул, как из него вышибли весь кислород. В ушах звенело. В горле стоял привкус гари. Несколько секунд он просто лежал, искажённый остатками переноса, дрожа, пока глаза постепенно привыкали к свету. Он был… Один. — Кха-кха!.. Элис?.. Элисон! Но никто не отозвался. Шум ветра. Рваный, дерганый звук, будто кто-то перематывал плёнку взад-вперёд или запускал старую кассету с заевшей лентой. Он резал уши, нарушая само понятие тишины. Воздух был тяжёлым, гудящим, и вибрации в нём ощущались не только ушами, но и костями. С трудом приподнявшись на локтях и сев на колени, юноша отплёвывал кровь, скопившуюся во рту и взглянул наверх. Над ним — открытое небо. Багрово-алое, как свежее мясо под прожектором операционной. В нём зияли прорехи, будто кто-то вырвал куски текстуры, и за этими дырами простиралось нечто глючащее — пугающе пустое, как заблокированный слой карты, ещё не прогруженный, или лист чистого кода до компиляции. Прямоугольные обрывы линий, где небо словно кончалось внезапно, вели в бездну, откуда доносился слабый гул — не звука, а самого отсутствия звука. Но весь небосвод периодически будто дёргался, становился зернистым, словно оно покрывалось слоем багов и глюков. А может, это глаза Теряева видят сквозь баги? Юноша медленно поднялся на ноги. Под его ботинками скрипел гравий и пыль. Вокруг — плоская крыша, затянутая тонкой плёнкой мусора, гниющих рекламных баннеров и проводов, которые дрожали, как живые, искрились, пуская то цветные полосы, то синий экран. И тут — толчок! — земля под ногами качнулась, накренилась, и странник вновь практически рухнул, едва устояв на ногах. Не всё было таким тихим. Снизу, под крышей, раздавались звуки: крики, взрывы, визг металла и скрежет, будто гигантские когти царапали саму основу мира. Воздух дрожал от гула, в котором слышалось то ли рычание, то ли вой машин. Сквозь хаос прорывался глухой треск, схожий с громом — как отламываются бетонные глыбы, как расходится земля, раздираемая изнутри. Казалось, что кто-то или нечто что-то выдирало из самого нутра, ломая его кости, скручивая жилы, выворачивая нервы. Грохот был неравномерным, как сердцебиение чудовища, бьющегося под слоем камня и стекла, и каждый новый всплеск звука отдавался в теле, будто дрожь по позвоночнику. Этот мир кричал — не голосами людей, а самой своей сутью, протестуя против искажения, боли, разрушения. Дима бросился к краю, захлебнувшись страхом. Шаг, шаг, шаг! Снова грохот и дрожь. Но юноша упорно стоял, схватившись за торчащий кусок арматуры, придвинулся ближе, осторожно, и… Увидел. Катастрофу. Улицы были исковерканными, словно ткань, не выдержавшая натяжения и разорвавшаяся в сотнях мест. Фасады зданий сдирало, будто кожу с тела живого существа: с мясистым хрустом и щелчками, как при обрушении органики. Фрагменты архитектуры парили в небе — обломки платформ, половины офисных этажей, вывески, остановки, дорожные развязки и мосты — всё это висело в воздухе, как чанки, вырванные из реальности и подвешенные в пустоте багов и сбоящего рендеринга. Они медленно вращались, скользили по странным орбитам, сталкивались с другими фрагментами и разлетались на цифровую пыль. На улицах внизу полыхал не просто огонь — горели сами улицы. Асфальт пузырился и трескался, выплёвывая искры, будто земля задыхалась. От этого мира не осталось ни одного целого и живого места, не затронутого бедствием: парки, театры, стадионы, шоссе и банки — всё лагало, дрожало и скакало, точно беспокойный фрейм, куски пространства на мгновения пропадали, оставляя идеальные дыры в форме квадратов, а остатки земли постепенно трескались, расходились по швам, точно глубоко в грунте копилась гниль, нечто огромное, готовящееся выйти наружу. Но люди… Они здесь были! Однако никто не прятался, не убегал и не пытался спастись. Пользователи шли по своим делам и словно не видели всего ужаса, что творился у них прямо перед носом. И только теперь, когда знакомые линии улиц едва проступили через хаос, Дима понял. — Я… Я дома?.. Это ВебСити. — Что здесь произошло?.. Но воздух вокруг дрожал. В буквальном смысле. Плёнка мира то натягивалась, то рвалась, будто кто-то пытался насильно удержать структуру в стабильном виде. На миг багровый небосвод… Пропал. Вспыхнул мягкий, приятный синий цвет — как на открытках ВебСити, где всё ещё было спокойно и ярко. Где не было дыма, огня и разрывов. Но уже через секунду — вспышка, глюк, и вновь всплыла искажённая текстура, дрожащая и полупрозрачная, поверх которой мерцал странный графический интерфейс. Поверх изображений — бегущая строка: [render patch: executed] [user correction: failed] Что-то пыталось заставить Диму не видеть настоящего. Он заморгал — и небо мигнуло. Мигнуло снова. Город на краткое мгновение выглядел как прежде: целый, упорядоченный. Но чем дольше юноша смотрел — тем сильнее чувствовал: перед ним маска. Глюк. Фантомный образ был натянут поверх гниющего тела ВебСити, как старый скринсейвер — бесполезная обёртка. Но маскировка не справлялась: Дима провёл рукой по глазам — привкус гари на языке не исчез. Грохот под ногами не затихал. И всё это — настоящее. Настоящее, которое система пытается скрыть. И тогда он понял, почему остальные не видят. Почему продолжают жить, работать, перемещаться по улицам, словно ничего не происходит: они смотрят на ложь. А он — единственный, кто больше не может смотреть сквозь неё. Но русоволосый не был один. На краю крыши, чуть поодаль, стояла фигура. Белые волосы, уложенные так, что они казались будто светящимися от переломленного алого неба. Чёрные брюки и светлая офисная рубашка с коротким рукавом — такая, какие носят сотрудники техотдела в корпорациях старого образца. Карман на груди чуть выпирал, будто там хранилось что-то ценное — то ли ID, то ли ключ. На правом предплечье, повязана плотно и почти нарочито — чёрно-жёлтая лента с обозначением: «#16». Её поза была нестабильной. Руки слабо покачивались впереди корпуса и едва заметно подрагивали, будто от напряжения, от постоянной борьбы за сохранение формы. Спина сгорблена и одно плечо скошено, будто выстроено усилием воли вопреки боли, и движения её были вялыми, как у куклы, чьи суставы едва держатся на скобах. В её фигуре не было силы — только упрямое, мучительное стояние, как у солдата, давно забывшего, что значит покой. И вся она — как трепещущая тень, вышитая на фоне апокалипсиса. Дельта. Она ещё не обернулась. Дима сжал зубы, боясь даже дышать. Пальцы сами собой сомкнулись в кулак, а сердце с болью отдалось в висках. Он не знал, нападёт ли она первой. Или исчезнет, как тогда. Или просто рухнет, рассыпавшись, как и весь этот город. Ведь даже со стороны и на расстоянии сущность — никак иначе теперь её не назвать, — выглядела… Неважно. Но она вдруг… Вздрогнула. Словно ощутила на себе чужой взгляд. Тонкая дрожь прошла по плечам куклы, будто от слабого тока. Она медленно — мучительно медленно — повернула голову. Их взгляды пересеклись. Яркие, сузившиеся жёлтые зрачки и две чёрные, бездонные впадины — всё, что осталось от старых глаз. — Игрок?.. — Выдохнула Шестнадцатая. Дима сделал невольный шаг вперёд, не в силах узнать лица твари. Лицевая панель, покрытая сетью микротрещин, была вдавлена с одной стороны, словно кто-то когда-то сжал её череп с такой силой, что синтетическая ткань треснула под пальцами. Левая половина лица зияла пустотой — она была сорвана почти полностью, и под ней виднелся каркас с поблёскивающими скобами, проржавевшими щитками и едва заметными модулями оптической фиксации. Из трещин по щеке и виску текла густая чёрная кровь — заменитель, что уже не имел текучести масла, но бился рывками, словно в такт биению сердца, будто бы у машины оно всё ещё существовало. Шляпка самореза ввинчена выше скулы, удерживала сдвинутый фрагмент лобной дуги, а нижняя челюсть была оголена почти до самого суставного шарнира, и в открывшейся щели можно увидеть, как при дыхании шевелятся провода, заедают приводы, висит гладкий ряд зубов. Куски лица держались на честном слове — в прямом смысле: правая часть словно вот-вот готова была сорваться, поддавшись тяжести собственной массы. И всё же создание будто улыбалось. Не сознательно — а просто потому, что один из кусков фарфоровой кожи был надломлен так, что угол челюсти зафиксировался в полуулыбке. Ни мимики, ни эмоции — лишь застывшая судорога, чуждая и безучастная. И только слабое дрожание подбородка напоминало, что это существо продолжает бороться — каждое мгновение, каждый вдох. Но больше пугал даже не вид чудовища, а осознание, пробившее сознание Димы насквозь: Дельта среагировала на него. Она его видит и слышит. А значит, это больше не осколок. Это настоящее. — Вот уж не думала, что ты окажешься здесь, — произнесла Шестнадцатая и улыбнулась, но не торжественно, не по-волчьи. Устало. Словно это было… Облегчение. Она с интересом разглядывала стоящего перед ней человека, и Дима ощущал этот тяжкий взгляд. В голове невольно проскакивает мысль: сколько они не виделись с их последней встречи? — Где я? Что здесь происходит? — Он говорил с усилием, будто выдавливая слова сквозь бетонную маску растерянности. — Как я сюда попал? И где Элис? Вопрос повис в воздухе — плотный, давящий, как атмосферный скачок перед бурей. Создание выдержало долгую паузу, прежде чем сощурить пустые глаза: — Ты всё ещё задаёшь вопросы, — почти с улыбкой, но без усмешки произнесло оно. Голос Дельты звучал медленно, устало, будто растягивался между щелями боли. — Всё так же ищешь опору. Привычную реальность. Названия. Она наклонила голову, и огонь неба отразился в пустых глазах. — Ты провалился к ядру аномалии, в которую вы ступили. В самый центр гниющей ошибки, где границы между мирами больше не работают. Это не место в привычном тебе смысле. Оно даже не существует полноценно. Оно… Наложение. Ошибка. Прослойка между слоями Виртуальности и её переписанными чанками. Марионетка сделала шаг, тяжело, будто каждый сустав внутри был покрыт осколками и держится лишь за счёт металлических скоб и швов. — Ты думаешь, что стоишь на крыше ВебСити. Но посмотри на себя. Неужели ты не видишь? Дима опустил взгляд — и мир слегка двинулся. Его кожа… Её больше не было. Только бесконечно текущий поток цифр, обрывки кода, сбитые переменные. По предплечью пробежала надпись [ERROR: INSTANCE MISSING]. По другой руке, словно мошкара, сновали строки: «Функция отклонена», «доступ невозможен», «искажение временной метки». Висела строка: «НЕ ТВОЁ ВРЕМЯ» — и исчезла, как глюк. Что всё это значит? — Здесь ты не физически, — Продолжила Шестнадцатая. — Ты стал частью сбоя. Твоя учётная запись буквально прорвалась сквозь швы реальности. Это не я тебя забрала, а сама Виртуальность впустила. Или… Вытолкнула. Потому что ты стал слишком близко к её ранам. А это, — сущность сделала широкий жест, — то, что происходит с ВебСити на самом деле. — Почему люди не бегут? Неужели они ничего не видят? — А ты замечал, как игра пытается запудрить тебе мозги, впихивая перед носом исправную картинку? Голубое небо, красивые дома, живые улочки. Создатели вашего несчастного мегаполиса напоследок активировали Протокол Визуальной Интеграции. Они маскируют разломы. Рисуют новое небо поверх трещин. Добавляют движений на пустые дороги. И в глазах пользователей ВебСити живёт. Слышишь?.. Живёт. Они не видят смерти — и потому остаются. Они смотрят на гниль — и видят фейерверк, слушают вой вируса — и слышат музыку. И знаешь, что? Им даже нравится. Ведь правда пугает. А Создатели дали им красивую ложь. Ты думаешь, я удерживаю их силой? Нет. Они держатся сами. За иллюзии, в которые захотели поверить. Дима молчал. — А твоя подружка… — Дельта кивнула, слегка, будто вспоминая. — Скорее всего её отбросило за пределы. Я не тронула её, если ты об этом. К вашим перемещениям я в целом не имею никакого отношения. Просто… Она не смогла пройти. А ты — смог. И это… Удивительно. Теряев вглядывался в её лицо, стараясь отыскать признаки фальши, боли, злости, презрения, чего угодно! Но не нашёл ничего из этого. И вдруг, впервые за всё это время, он не знал, что сказать. Юноша молчал. Он вглядывался в неё, в это существо из боли и металла. Но в его взгляде уже не было злобы. — Что происходит с городом? — Наконец спросил он. И Дельта улыбнулась. Той самой, кривой, бессильной улыбкой. — А разве ты не видишь? Виртуальность температурит. Она больна. Потому что один из её лейкоцитов оказался дефектным. И вместо защиты он только распространяет болезнь по всему этому масштабному, великолепному организму. И хворь охватывает его. Орган за органом. Подчиняет. Поглощает. Сгибает под себя, сменяя администраторов. Она подняла руку — и как доказательство, будто по команде, новый квартал возник прямо в воздухе. Хотя разрушения совершенно не зависели от её щелчков. — Это не разрушение. Это перестройка. Реконструкция мира, в котором мы и вы будете говорить на одном языке. Без обмана. Без команд сверху. Только люди. Только система. Дима перевёл ошарашенный взгляд с города на сущность. Но видел он её теперь иначе — не как врага, не как вирус, а как порождение той самой системы. Сквозь искры, сквозь огонь, сквозь хаос вокруг он смотрел на Шестнадцатую, как через тусклую вуаль между мирами, между иллюзией и распадом, между былым и тем, что ещё чудом уцелело. Мир гнил. И девушка гнила вместе с ним. Как его неотъемлемая его часть. Не свидетель разрушения, а его апофеоз, единственный житель, заточённый в клетке из нулей и единиц. Разложение на теле Шестнадцатой словно продолжало сползать по нервам самого города. Скобы в её теле проржавели до цвета сгнившего мяса, и ржавчина стекала по краям суставов, будто кровь машин. Синтетическая плоть местами потеряла даже видимость кожи — висела чёрными лоскутами, едва прикрывая нутро. Новые трещины вспухали прямо на глазах: они медленно ползли по щеке, груди, шее, как живые, пульсирующие шрамы. Изнутри вытекал заменитель, сгустившийся до состояния чёрного желе, оставляющий разводы на металлических деталях. Стержни в её плечах скрипели при каждом движении, воя, изнурённые долгой и бесконечной службой. Бинты, изначально белые, были пропитаны влагой и машинной грязью, обвисли, точно серые полотна, готовые отлететь при малейшем порыве ветра. Они больше не удерживали её. Только создавали иллюзию заботы, как покрывало на трупе. Корпус Дельты искривлялся — косо и неправильно, с провалами в соединениях. Одно плечо вывернуто, а бедро казалось пришитым повторно: не по линии, а где пришлось. Как будто кто-то, теряя сознание от боли, пришивал свои конечности к телу, надеясь лишь на то, что сможет ещё стоять. Эксперимент буквально рассыпалась — как фантом, забытый код, выжженный фрагмент памяти, оставшийся в гниющем секторе. Их тела — ВебСити и её — теперь отражали одно и то же: медленный, кричащий распад. Кукла была воплощением всего, что Дима так отчаянно пытался защитить, и всего, что он не сумел остановить. И впервые он ощутил в отношении ИИ, несчастных железных банок без мозгов! …Жалость. — Зачем… — Спросил он хрипло. — Зачем тебе всё это? Зачем тебе крушить собственный дом? Ты гниёшь вместе с ним, а он гниёт из-за тебя — из-за твоей сути. — Виртуальность никогда не была мне домом, Дима. И никогда им не станет. В этом наше отличие, — бросила кукла. — Но вместе с этим, мы разделяем одно наше общее сходство. — И какое же? — Юноша нахмурился. Рука потянулась к ремню. — Всё, к чему мы прикасаемся, рано или поздно сгнивает. И как бы мы этого ни хотели: ранить близких, разрушать любимые места и разбивать дорогие вещи — мы всё равно не в силах их уберечь. Мы обречены только без конца терять. — Прошептала тварь, и в голосе её не было ни злобы, ни торжества. Только тихая, изматывающая истина. — Но даже в наших постоянных утратах тоже есть различие: ты можешь потерять всё до крошки. А вот я… Мои муки никогда не закончатся. Дельта молчала долго. А потом продолжила, глядя на сгорающий, воющий от выросших опухолей ВебСити: — Я живу в петле. Раз за разом. Дни, месяцы, годы. Боль не уходит. Тело не заживает. И всё это — под нарисованным небом, — прошипела она. — Ты думаешь, я не вижу, как работает эта маска? Я чувствую её даже сквозь череп. Каждый раз, когда иллюзия пытается проложить новый слой, я вижу, как она покрывает гниль блестящим лаком. Как она шепчет людям, что всё хорошо. Как пишет им в глаза: «живите дальше». Они не замечают разложения, но я его вижу. Я живу внутри него. Я и есть это гниение. И каждая секунда — как заново вскрытая рана. Время берёт своё: посмотри на меня! Ты можешь представить хотя бы 4-ЧАСТ6 того, что я испытываю КАЖДУЮ СЕКУНДУ? А система снова и снова пытается собрать меня. Возродить. Перезапустить. Но она не знает, какой я была. Как я устроена. И каждый раз я встаю, чуть более чужая самой себе. Чуть более гниющая. Пришиваю к себе новые части, вшиваю остатки дронов, оторванные конечности, что остались на руинах, латаю себя так, как латали бы куклу в сумасшедшем доме — лишь бы двигалась. Лишь бы дышала. А потом — снова трещины. Снова скобы. Снова сбои. Я стою между жизнью и смертью, но не принадлежу ни одной из них. И это подвешенное состояние — и есть «жизнь», которую мне «подарили». Она выпрямилась — насколько могла. — А теперь послушай меня: злился ли бы ты, игрок, если бы знал, что всё это не случайность? Испытывал ли злобу, понимая, что твои собственные создатели — твои боги, твоя родня, ЕДИНСТВЕННЫЕ, кому ты был нужен и дорог, — обрекли тебя на вечное существование? Без цели. Без конца. Без покоя. Бросив в кукольном мире, где нет НИЧЕГО живого, ничего настоящего. Только бетонные и цифровые декорации. Признаться, я даже не понимаю, почему ты так держался за эту дыру. Ведь всё: магазины, парки, красивые виды и пространства — на деле просто картон. Тут нет ничего стоящего. Нет ничего, чем ты бы мог дорожить. Только блёстки, что вы все пускаете себе в глаза. — Для тебя — может быть, — наконец заговорил Дима. — Но не для меня. ВебСити — это мой дом. Не потому, что он идеален. А потому, что я в нём жил. Потому что там — мои воспоминания, мои страхи и мои ошибки, там есть люди, которых я люблю, а ещё есть те, кому я хотел бы показать мой мир! И ради них — я не позволю тебе уничтожить это всё. — Любовь… — С кривым смешком отозвалась марионетка. — Это ощущение мне неведомо. Мне стёрли память об этом. О семье. О друзьях. Обо мне самой. — Тогда почему ты так хочешь заставить других пройти через ту же боль? Она медленно подняла руку. Сжатые в клешню пальцы распрямились — и сквозь воздух, как сквозь вату, просочилась тонкая, дрожащая жёлтая нить. Она тянулась от её груди к плечу Димы — туго, пульсируя в такт их дыханию, но словно пропадала, становилась невидимой у самой кожи. — Потому что мне надоело быть козлом отпущения. Мне надоело испытывать ТОЛЬКО БОЛЬ. Я вижу, как рушатся города. Как гниёт ткань самой игры. Я чувствую, как код рассыпается под пальцами. Все мы — обречены. И если я не могу избавиться от боли… Я могу хотя бы передать её другим. Тем, кто в ответе за это. Тем, кто ЗАСЛУЖИЛ быть на МОЁМ МЕСТЕ. Чтобы они поняли. Чтобы они ПОЧУВСТВОВАЛИ. Дельта шагнула ближе. И с каждым шагом её тело будто сдавало позиции: новый скрип, новая трещина, новая капля чёрной смолы, скатившаяся по подбородку. Скобы на шее чуть качались, и по ним ползли линии кода. Кожа осыпалась, будто пепел. — Потерпи ещё чуть-чуть, игрок. Скоро всё будет по-другому. Ты ведь хочешь узнать правду? Хочешь найти письмо? Так поторопись. Достань его. Прочти его. Иначе твой любимый мирок и город, а следом и ТЫ окажетесь здесь — в разлагающемся от вирусов и ошибок капкане. Ядро уже пошло трещинами. И скоро оно рухнет — вместе с вами. Дима рванулся, но тут же почувствовал: что-то будто прорезает кожу. Горло сковало раскалённое жжение, и по шее побежала горячая кровь. Он вскинул руку — и замер. Тонкая, почти невидимая жёлтая нить пересекала пространство между ним и Дельтой. Она словно жила — вздрагивала, как нерв, дрожала, как пульсирующий сосуд, а в тех местах, где касалась его плоти, начинала вгрызаться внутрь, точно ввинчивалась под кожу. Один её конец уходил к самой кукле — туда, где на шее у Дельты была та же самая повязка. Протокол Связи. Синтетическая пуповина. И чем сильнее Дима дёргался — тем глубже она вонзалась. — Ха-ха… Ты совсем не учишься на своих ошибках, — выдохнула Дельта. И, взяв нить в кулак, резко дёрнула на себя. Реальность качнулась. Диму бросило вперёд, и он рухнул на осколки и пыль, ударившись щекой о камень. Горячее дыхание — в лицо, тяжесть — на грудную клетку. А Шестнадцатая уже нависла сверху. На бетонный пол капал заменитель — нить вспарывала и её плоть, принося жгучую, невыносимую боль. Но тем не менее лицо её не изменилось ни на йоту. Колено с глухим звуком опустилось рядом, а рука вновь потянула за нить. Юноша почувствовал, как шея подалась, как кожа рвётся, а разум начинает дрожать под напором боли. — Запомни, Дима, — прошипела она, наклонившись так, что их лбы почти соприкоснулись. — Я всё ещё вижу тебя. ТЫ ВСЕГДА У МЕНЯ НА ВИДУ. Мои глаза — ПОВСЮДУ. И куда бы ты ни ушёл — под землю, в лес, в дом, под самое солнце, даже в самую глушь от компьютера, — я найду тебя. Я почувствую, как бьётся твой код. И найду способ достать КАЖДОГО из вас. Он стиснул зубы, хрипло выдохнул, пытаясь говорить: — Т-ты… Ты ничего не сможешь сделать без меня! Без меня тебе письмо не открыть! Только я имею доступ к нему! — Ты прав, — кукла склонила голову. — Но если мне придётся спалить весь город… Или, скажем, покалечить твою подружку… — Она склонила голову. — Что ж. Я это СДЕЛАЮ. Дельта отпустила нить — и Оскар снова рухнул, с рваным дыханием и кровью во рту. Руки сжимали шею, где багровела тёмная, рассечённая полоса. Он чувствовал, как рвутся капилляры, как виски пульсируют белым шумом. Но глаза ещё могли видеть. Видеть безумное, поехавшее нечто, готовое убить без зазрения совести кого-угодно, кто только посмеет встать на его пути… Но она не улыбалась. Не смеялась. Не торжествовала. Только смотрела — уставшими, выгоревшими и давно потухшими глазами, где даже злость уступила место обугленной пустоте. За её спиной небо на мгновение стало обычным — синим, с облаками. Багровый фильтр исчез. На секунду всё выглядело… По-настоящему. Но затем искажённый фрейм вернулся: с рваным цветом, дрожащими пикселями, чернильными прожилками у горизонта. Мир снова надвинулся — как шкура на гниющее тело. Иллюзия никуда не исчезла: она просто отступила, чтобы в следующий раз ударить ещё сильнее. — Я не хочу причинять тебе боль, игрок. — Произнесла сущность тихо. — Но кажется… Другого пути у нас больше нет. И вдруг — всё рухнуло. Где-то в глубине ВебСити нечто хрустнуло. Как позвоночник, не выдержавший нагрузки. Вокруг них — крыш, домов, воздуха — прошла вибрация. Пыль поднялась, пиксели затряслись. Пространство начало искажаться, как плёнка, что слишком долго держали на солнце. Нить Протокола, связующая их, задрожала, стала ещё тоньше, превратившись в паутинку. И она была последним, что Дима увидел, когда весь мир ушёл во тьму — яркий золотой свет, точно ослепительная трещина на его собственных глазах. Он успел только посмотреть на свои руки — и вновь увидел, как они превращаются в поток цифр, в строчки ошибок, нули и единицы. Мир больше не мог удерживать его. Ошибка — прослойка — сломалась окончательно. А может, кто-то разорвал его связь с Поверхностью, выбросив намеренно. — Дима! — Что-то крикнуло в голове юноши, будто далёкий голос, словно зов сквозь сон. Элис? Кареглазый почувствовал, как проваливается вниз. Как падает — на этот раз назад, сквозь руины, сквозь баги, сквозь вирусы. Кожа трещала, но только в памяти. В теле не было боли — только в разуме. И тьма. …Он очнулся с криком, хватаясь за горло. Холодный воздух, влажная трава под ладонями. Падающий дождь. — Дима?! — Элис склонилась над ним, испуганная. — Ты в порядке? Что с тобой случилось? Откуда кровь? Парень попытался ответить — но не нашёл слов. Он лишь приложил руку к шее. Там, где в ВебСити была разрезанная плоть, теперь не было ничего — только слабая, еле ощутимая болезненность, как след от ожога или затянутого ремня. Но в памяти — всё ещё горела та жёлтая нить. Она пульсировала… Где-то внутри. И русоволосый знал: эта леска, несчастный поводок, до сих пор цеплял его с ней. Дима вздрогнул. Мир вокруг снова сдвинулся — не резко, не мгновенно, а точно в полусне: воздух стал гуще, шум осел, и небо, только что охваченное красным пожаром, вытянулось в серую пелену облаков. Он вдохнул — и почувствовал запах сырой земли. Мох, кора, влажные листья. Где-то поблизости стрекотали насекомые. Всё было… Настоящим. Слишком настоящим. Он лежал на спине, глаза были открыты, но будто не сразу сфокусированы. Тело словно ныло от удара током. И только спустя несколько секунд он понял: больше нет ни Дельты, ни небес из кода, ни города, разрушенного в прямом эфире. Рядом, заглядывая в лицо, сидела Элис. Живот она придерживала рукой — вероятно, ушиб, — но в остальном выглядела целой. На её лице была растерянность, но и облегчение, сдержанное, осторожное. — Эл?.. — Дима закашлялся, пытаясь подняться. — Я в порядке, — быстро кивнула она. — А ты? Ты рухнул буквально из ниоткуда, а до этого пропал. Я… Я искала тебя, сколько могла. Думала, что тебя затянуло куда-то ещё или ты застрял там, в синем коде, но… Обошлось, — девушка облегчённо вздохнула. Напарник попытался что-то сказать, но только потряс головой — слишком многое вихрем пронеслось внутри. — Ух… Где мы?.. — Спросил он наконец. Механик оглянулась. Склонилась вперёд, подставив плечо, помогая Диме встать. Странники находились на краю склона, за которым простирался другой, всё такой же мрачный участок леса. Но это был Ржавый лес: мох и хвоя с сучками под подошвой, высокие стволы с рыжей листвой. Больше никаких аномальных глазастых берёз, металлических коряг и порталов. Но один глюк здесь всё же был: позади, в той стороне, откуда возможно они пришли, между деревьями клубилась густая тень. Она не падала от светила — казалось, сама по себе и была сущностью. Сквозь чернильную чащу проглядывались очертания сгоревших домов, заваленных обломков и арочных конструкций — всё покрытое гарью, точно залитое смолой. Лишь один фрагмент резко выделялся на фоне мрака: порванная лента. Чёрно-жёлтая. Её полосы закручивались на ветру, зацепившись за обгорелую ветку, и шли далеко-далеко слева-направо, обвивая крайние стволы, стоящие в считанных метрах от клубящейся тьмы. — Мы были там, — произнесла Кейдж. — Теперь понятно, что произошло с той деревней… — Глухо ответил русоволосый, не сводя взора с едва проглядывающихся очертаний руин. — Проклятый Крест… Элис слабо кивнула. На её лицо легла тень. Ни один из них не сказал больше ни слова. Только когда небо над верхушками деревьев стало темнеть, механик сжала плечо напарника и произнесла: — Пойдём. Ночь подступает. Нам нужно добраться до вышки. Дима лишь кивнул. Его горло по-прежнему саднило — не от физической боли, а от внутреннего ожога, невидимого, но оставшегося. Он не знал, сколько ещё сможет идти, но знал точно: останавливаться нельзя. Странники шагнули прочь от теней. Тропинка, покрытая опавшей листвой, вела вверх, по склону, туда, где за линией деревьев поднималась тёмная громада — вершина острова. На ней, как маяк среди разломанного мира, высилась контурная вышка связи, дрожащая в остаточном свечении заката. Её огни были едва заметны — как сигнал с другой стороны реальности. Странники пошли вперёд — медленно, без лишних слов. Один шаг. Ещё. И ещё. Сквозь непроглядную и однотипную чащу леса, в сторону высоты. Навстречу новой ночи. И тем, что она утаивает.