Молчание. Секрет. Утайка.

Вам, наверное, очень интересно, как я оказался в таком положении, — думает Гром с руками на руле, ладонью Волкова на бедре и поющим Серёжей в панорамном люке тачки с пушкой наперевес. — А мне-то, блять, как интересно. Звучит выстрел, Гром матерится и перестает разговаривать сам с собой, вписываясь в поворот. А правда, где он так налажал? Игорь полагает, что во всем винить будет Волкова: тот завалился на подпольные бои с видом благородного зверюги. На фоне общей своры он выглядел, как статуя, или, может быть, клякса — черный квадрат в зале, увешанном барокко. Самоуверенно зашел и с поднятым подбородком смотрел, как Гром мажет кому-то рожу. Игорь едва не пролетел, когда заметил Волка, но умудрился выйти победителем. Тот подсел к нему после, сунул бутылку воды, из которой Гром тогда и глотка не выпил, и зарассуждал о какой-то чертовщине издалека, но завел все к вопросам о том, кто крышует, легально ли, а ловить не будут? Игорь решил бы, что Волков мент. Но он ментом не был, своих Игорь чует. А значит, и дела до легальности ему никакого быть не должно — разве что, говорила наглаженная рубашка и идеальная стрелка на брючине, мажорчик волнуется за свою репутацию. Но выправка у Волкова была совершенно не мажорская. Игорь таких видал, и не раз — военный. Если еще не сидит, значит, и не сядет. Справился, отошел, не лезет сесть в любой противоположный двери угол, не смотрит на людей, как на мишени. Или очень хорошо скрывает. Волков по-светски и как-то совершенно по-питерски интеллигентно провел поверхностный смоллток, пока на Игоре мерзко стыл пот, а потом смылся, будто никого такого здесь и не появлялось. Оно и к лучшему, — думал Игорь, — таких кадров нам тут не надо. Арена вопила за спиной на новое месиво, когда Игорь уходил и слушал привычный звук и запах. Уходил и думал, что Волкова больше не встретит. Но чуйка, омерзительная в своей правоте, говорила, что свести знакомство в случайность не выйдет. Ну, не ошиблась. *** А вообще, зачинщиком оказался Сережа. Серёжа говорил про ментенка долго, беспрерывно и муторно: Игорь то, Игорь се. Да боже мой, — мысленно причитает Олег, — вы виделись всего-то пару раз, а ты в нем какого-то героя разглядел. И проблема была не в том, что у Волкова мало терпения, и даже не в ревности. Проблема в том, что интонации Серёжи он знал на зубок, и его вечные причитания несли за собой четкое и определенное «сделай что-то, сделай для меня». Разумовскому не надо было озвучивать четкие просьбы, чтобы Олег оказался безоружным и покоренным. Очевидно, что дело было не в ментовской благодетели, не в каких-то душевных качествах и даже не в том, насколько задушевно Гром с Серёжей болтали о наглости коррупционеров. Вот это Серёжино восторженное вечно упиралось в не очень возвышенное "хочу" — Олег с ним знаком, и это происходит не в первый раз. Обычно он не против, веселье есть веселье, но остальные Серёжины зазнобы не имели таких длинных предварительных подводок под себя. Значит, будет сложно. Значит, Серёже хочется вот прямо по-настоящему. Олег его отлично понимает. Всегда. Серёжа перестает восхищаться качествами Игоря на пару мгновений, и выдает после пары секунд тяжелой тишины: — А ещё я хочу в тот древнющий храм в Новгороде на выходных. Духовный речардж и все такое. Или не всегда. — Храм так храм, — кивает Волков и притягивает Серого к себе за волосы, чтобы заткнуть его ртом. Может быть, границы терпения у него примерно там же, где границы понимания. Поцелуй выходит медленным и настолько мокрым, что получается громко. От вкуса слюны Серого до сих пор в груди зудит и трепещет. — Давай тогда так, чтобы было, что замаливать. *** Гром — птица интересная и редкая. Волков в юности видал сериалы про честных милиционеров, но образ дяди Стёпы как-то давно стерся о реальность и с ней не вязался. Идеальных людей вообще не существует — если бы и были, он пытался бы найти эту идеальность в Сером, но и тот отличался некоторыми чертами, которые иногда заставляли ёжиться. И восхищаться — но это уже история о тараканах самого Волкова. В целом-то, поднять связи и освежить навыки оказалось легко, и темные делишки Грома оказались достаточно безобидными. Ходит махать кулаками, и ладно, зато не торчит, зато не имеет каких-то еще более безобидных, но и более непонятных хобби: по-честному, увлечение гончарным делом или макраме напугало бы больше, чем простое человеческое почесать кулаки. Там он его и нашел в первый раз. Игорь, вообще-то, оказался ничего таким — и тут все Серёжины восхищения умом и добротой стали понятны: обнаженный торс на ринге, крепкие руки и крепкие бедра, осанка несгибаемая, ни тени жира на животе. Волков не дал себе залюбоваться, но отдал отчет, что мог бы. Все завязалось неплохо, ментенок не быковал в разговоре и вообще держался ровно — мировой мужик в понятиях дворовой шпаны, но перед Волковым в костюме за его полугодовую зарплату не млел и не дергался. В целом-то, первое впечатление сложилось. Во второй раз Олег пошёл искать его в естественную среду обитания под закрытие, не желая юлить — не ожидал решения заготовленной проблемы, конечно, но если есть повод заглянуть в ментовку, глупо не пользоваться тем, что плывет в руки. Олег не то чтобы без проблем, и что-то кусачее в нем хочет, чтобы Гром послал его с такими запросами. Хочется отмахнуться, понять, что тут совсем не так тяжело и глубоко, как придумал Сережа. Олег собирается закинуть загадку, а потом цокнуть и уйти, когда ее не разгадают. Полицейская система по-совдеповски ворчит, что требовать определенного следователя не положено, но за грузинские звезды добреет и начинает радушничать, тянет Олега за собой в камеры, — и тут-то Волков ссыт, что коррупция в стране побеждена, — но надежды не оправдываются, и ему за шкирку вытаскивают Игоря. — По твою душу пришли, — сообщает следователь, и деликатно оставляет их смотреть друг на друга. Брови-то какие тематические, — с внутренней улыбкой замечает Волков ранее упущенное, и кивает майору. — Оп-па, — подскакивают молнии. — А ты как сюда попал? Олег остро чувствует себя ребёнком, которого пустили через КПП, только потому что тут мама работает. Он так пару раз делал, чтобы навестить Серёжу, когда его укатили лечить в городскую больницу. Схема работала и без матери. — Пойдем расскажу. Олега тащат в общее приемное и усаживают на казенный стул. Вокруг тысячи ушей и тысячи глаз, и он чувствует себя особенно некомфортно. И дело, разумеется, не в том, что он сидит спиной к двери. Гром щелкает ручкой, достает обычный а-четыре и смотрит на него откровенно настороженно. Волков понимает, и решает, что действовать лучше напрямую. — Мне о тебе друг сказал, — понижает голос Волков и склоняется над столом на локте. — Что работаешь нестандартно, не по протоколу. Тут протокольная помощь не поможет. — А что за друг-то? — Гром напрягается ощутимо, Олег чувствует в воздухе электричество, но это лишь статика, не сумасшедший грозовой ток. — Хороший друг, — увиливает Олег. — Расскажу, если возьмешься. — Ближе к делу, — требует майор и крутит ручку в пальцах. Что ж ты так волнуешься, майор, все ведь так хорошо начиналось. — Ну, слушай. *** Нельзя сказать, что Олег вляпался — система была построена так, что ему просто не собирались позволить отмыться. Еще там, в жаре и песках, сослуживцы поговаривали, что путь с войны, лишь в могилу. Волков тогда качал головой, улыбался под бородой и думал о Сером, Серёже, Серёженьке — и скомканных письмах в кармане на сердце. Олег считал, что вот он, его билет обратно. Справедливости ради, он считает так и до сих пор: просто тогда не углядел некоторые грядущие тернии. Он вернулся: под стальное небо и на шумную Неву, под крыло Разумовского, хотя и привык представлять, что укрывать его придется самому Волкову. Спецназ по возвращению пытаются утянуть в трясину не сразу: дают подышать, дают почувствовать, что ломка по прикладу накатывает шажками. Олег виделся со своими сослуживцами на гражданке, и целые из них в основном делились на две категории: с опухшими от спирта лицами или с трясущимися от адреналиновой ломки руками. Вторые, как оказалось, были полезными — и на них Волков смахивал куда больше, чем на первых. Если бы он знал, что засекреченное перепродается, то попросил бы Серого почистить, хотя бы попробовать — но он не знал. Его имя, наверное, где-то числилось, его дело, наверное, из официальных архивов затерялось, и попало в руки тем, кому была нужна способность убивать без запинки. За ним, конечно, никто не приходил: началось с пары сообщений с непробиваемых адресов, после — звонки от сослуживцев. Те просили вернуться. Не в Сирию — к ним. Он не рассказывал об этом Серому, замял разговор — дело в том, что хотелось. Но также было дело и в том, что те крохи, вернувшихся и ставших жить нормальной жизнью, возвращались к семье. У Волкова есть семья. Ему уже есть, за кого грызть глотки. *** А не перенести ли нам разговор в другую локацию, — предлагает Волков, лишь начав дело, но заприметив заинтересованность. А перейти, — соглашается Гром и протирает глаза от сумрака опустевшего участка. Крохотный бар находится в подвале дома напротив — таких в Питере не сосчитать, прячутся на каждом шагу, каждый со своими вечными-постоянными пьяницами по углам. Серый в такой и носа бы ни сунул, даже по молодости, а вот Олег по рюмочным нашатался немало, и сейчас помещение толкает его в смутную ностальгию по студенчеству — не лучшим его временам, тем, которые просто были, да стерлись в водовороте иных событий. Но время шло, рюмочные ютились все в тех же щелях между домом и грунтовыми водами. От сырости хочется прокашляться. Они с Громом заказывают графин на двоих, и Олег решает, — глупо, спонтанно, нелепо, — удариться в откровенность. Возможно, потому что в самом начале лицо Грома не изменилось, когда он заговорил о Серёже как о чем-то драгоценном. Возможно, потому что его не послали мигом, и надежда быть кинутым со своими проблемами не оправдалась. Вышедшего из приюта мальчишку внутри него иногда очень легко подкупить нейтральностью, даже не добротой. Они распивают по пятьдесят, а потом вспоминают про обязательную краткость перерыва. Становится теплее и будто бы не так влажно в помещении. Только глаза Игоря бликуют в скудном свете ламп по-живому влажно и чутко. На мгновение Олегу кажется, что он реально пришел к нему за помощью — что есть, кто может помочь. Он рассказывает, что их пытались завербовать грамотно, и дело изначально шло деликатно, а потом его прижали, по-глупому и по-киношному, как девчонку в переулке, — тут Гром сжимает кулаки, — и напомнили, что такие, как он, в итоге ищут одного. Вообще, Волкова подстеречь сложно... — Да ты тоньше меня, не пизди. — А давай на спарринг, и проверишь. Так вот, зажать его сложно: но тот человек был с подготовкой. Не простой. Даже не как ты, Гром. Волков прошерстил своих знакомых и не узнал толком ничего нового: те, кто пошел, куда звали, получали заказы строго анонимно и не хотели задавать вопросов. Распространяться тоже не хотели. Олег не стал копать глубже, только отпустил ситуацию, только заметил, что сослуживцы перестали собираться со старой регулярностью. Он забил на ситуацию, она стихла. Все было тихо два года. Около месяца назад Волкову на телефон капнуло сообщение снова. Снова со скупым предложением встречи. — И что ты ссышь, может, отвалят, как в тот раз. — Может, и отвалят, — кивает Олег. — А может, и нет. Игорь, ты понимаешь, чем они занимаются, и о чем они меня просили. Не на кого писать заявление. Считай, из жажды справедливости к тебе пришел. Он вертит дешевую рюмку в пальцах и думает, что лучше бы он это Грома просто так где-то зажал. Что херня идея, и, конечно, это вина Серого. Проблема в том, что винить его нормально не получается никогда, все равно все перетягивается на себя, и взваливается на свои плечи. Но, наверное, Серёжа бы одобрил этот ход: красиво совместить две проблемы и привести к знаменателю. Еще и справедливость приплести. Олегу очень хочется похвастаться, чтобы Серёжа похвалил, да вот только рассказывать о всей ситуации с самого начала — дерьмо идея. — Я помогу тебе, — после молчания кивает Гром. — Хороший ты, Волков. Он забирает рюмку из его пальцев — руки сталкиваются ненадолго, и Олега от чего-то пробирает: совокупностью прикосновения, взгляда и слов. Поможешь? Все Серёжины восторги собираются в кучу, и Олег словно озарением понимает, что когда тот говорил о его доброте, он имел в виду не то, что мельком углядел на просвете рубашки. Охренеть. — Спасибо, — кивает Олег, имея в виду и подлитую водку, и ситуацию в целом. Они выпивают, и Олег пристально смотрит на то, как Гром не морщится и не закусывает. У него огромный ворот футболки, и то, что Олег мельком видит под ним заставляет фантазию играть совсем уж незнакомо сладко: раньше такого не было. Серёжины пассии всегда были интересны в основном Серёже. Олег, если честно, в предвкушении — и в непривычной неуверенности. Раньше не было страшно, что оттолкнут, а тут Гром сидит и смотрит на него своими глазищами, и черт знает, что с ним делать. На оставшиеся полграфина уходят байки со службы: Гром хохочет пронзительно. Гром понижает голос, когда рассказывает о своих служебных буднях и явно незаметно для себя осанится, прячет гордость в приподнятых уголках губ, когда речь идет о том, как он выкручивался просто невероятно: и Олег удивленно распахивает глаза, принимает его крошечные незаметные жесты и послушно смеется когда история подходит к концу. Потому что смеяться действительно хочется. Они вываливаются наружу к прохладе еще до полуночи, и Олег ловит себя пересчете пустых арок, на воспоминаниях том, как хорошо было там зажимать Серого — и понимает, что Гром так просто не поместится в руки, и ощущения будут иные совершенно. Но Игорь, с грудью нараспашку, подставляет лицо ветру, и Олегу кажется, что его усадят за решетку, если он помешает тому наслаждаться ночью и воздухом настолько откровенно. Они расходятся на перекрестке, где скучают рядки шашек такси. — Ты обещал мне спарринг, — напоминает Гром. — Время и место? Они забиваются встретиться через пару дней в знакомой локации: Игорь на пониженных тонах секретничает, в какие будни арена пустует, кому дать на руку, чтобы войти потренироваться и не найти там лишних глаз. — А чем нам помешают лишние глаза? — пьяно интересуется Волков. И немного выпадает из реальности, когда Гром тупит взгляд с очень юной робостью. Боже мой, — улыбается Волков. — Будто уловил флиртующее за шуткой. — Не хочу, чтобы ты позорился прилюдно, — созревает, наконец, Гром, и явно озвучивает не то, что имеет в виду. — Боишься, что я тебя нагну, — выбирает выражение Волков и смеется от того, как дергается кадык Игоря. Обнимать его на прощание оказывается излишеством, которое Волков себе позволяет, и запрыгивает в машину, без оглядки. Хотя, обнаружив, что задние стекла затонированы, все же оборачивается. Гром смотрит вслед задумчиво и без улыбки. *** — Твой Гром ничего такой, — мельком роняет Волков на следующий день, и Серёжа аж отрывает глаза от экрана. Распахивает их так, что становится лестно. — Судя по твоей улыбке, он сейчас скорее твой Гром, — но Серёжа улыбается не менее ярко, и подсаживается к Олегу, деловито закидывает ноги ему на бедра и дожидается, почти не поддаваясь, пока Олег поймает его холодную ступню в руку, чтобы согреть. — Значит, ты мне готовишь сюрприз. Рассказывай. — Пока что рассказывать нечего. Завтра днем станет яснее. — Значит, у вас свидание, — делает излишне романтичный вывод Серёжа. Он вообще становится ужасно сентиментальным и размягшим, когда его ступни гладят и разминают. Олег находит это очаровательным до волнения в грудной клетке. Какой же он. — Типа того, — не хочет расстраивать его Олег. — Ничего особенного, лишь узнаем друг друга поближе. — Он как, поддается? — Маленькими шажками. И я хотел попросить подтереть данные обо мне. На сайте компании. И вообще. Сможешь? Это нужно для сюрприза, — просит он и убеждает себя, что это не ложь, если спрятаться хочется не только от Грома. Это лишь так, сопутствующий бонус. — Да без проблем, — кивает Серый беззаботно и подтягивается к Олегу поближе, тут же снова переключаясь на Грома. — Скажи, он добрый? Олег поворачивает голову к лицу Серёжи, чтобы понять, что конкретно тот имеет в виду. Он не видит ни закушенной губы, ни прищура, ни даже влаги у губ, будто тот их и не облизывал. Ого, и правда душевные качества. — Даже очень, — кивает Олег и растерянно пытается уловить момент, когда Серёжа стал на такое вестись. Хотя, признается он себе, было бы честнее начать рыть в себя, отыскать внутри зашуганного приютского мальчишку и признаться, что любая протянутая в искренности рука становится немного драгоценной, немного сокровищем. Ему больше не хочется говорить о доброте Игоря, иначе придется вспоминать и маленького Серёжу, грусть в его глазах и собственное отчаянное желание помогать, защищать. Ему не хочется думать, что после стольких лет и столько помощи друг другу смотрят куда-то еще — и ведутся на первого попавшегося мента с большим сердцем. Серёжа притих. Олег тянется к его ладони и улыбается: все будет хорошо. А сам понимает, что как раньше уже не будет. *** Игорь трясет связкой ключей, находит нужный со второго раза и отпирает тяжелую металлическую дверь. Боковой вход в будто бы бывшую блистательной парадную: плитка под слоем пыли под ногами. Мозаикой выложен животный силуэт, не то пес, не то волк. Олегу хочется считать это хорошим знаком. Без толпы внутри зал кажется огромным и настороженно тихим. Игорь спускается по железной лестнице на заглубленный уровень пола и входит в скоп света из окна: темный силуэт в косых лучах из оконца под потолком. Поднятая ими пыль взлетает мутной взвесью. Игорь снимает кепку, и Олег видит в темноте силуэта колкий взгляд — острый, как ворсинки теней от пыли вокруг его головы. Волков замечает трогательную отпущенную недо-кудряшку на затылке, и очень четко ощущает, что бить Игоря не хочется. — Что замер, Волков? Волков не замер, Волков выжидал. Он спускается к Игорю, кидает сумку, стаскивает пальто — четыре знака в зеленых, и так небрежно на около-школьную деревянную скамью. Олег еще привык считать, гуглить подарки Серого, но переступать через себя и давить из себя небрежность с легкой руки. Серёжа говорит, что он выглядит круто в эти моменты: и его "круто" — тоже около-школьное, он так его пресс когда-то хвалил и дурацкие перчатки без пальцев. Восхищался. Олег смотрит на Игоря и обнаруживает, что тому, очевидно, на крутость поебать. Олег не признается себе, что в пятнадцать это бы разбило ему сердце. Ему очень резко хочется, чтобы рядом был Серый, и вслух с ним пофлиртовал. Гром успел с досадой поделиться, что размяться на службе сегодня не довелось, — сейчас он крутит головой, как болванчик, затекшая шея, бумажная работа, несказанное "майор, а, майор, может массаж", — и предложил воспользоваться спортзалом на месте. Олег не против, Олегу хочется размяться тоже. Игорь порой говорит что-то. Про завал на работе – с раздражением. С сожалением – про то, что залу осталось жить не долго, какие-то проблемы с ветхостью недвижки. Когда они заканчивают с пресным и необходимым, на часах уже полвосьмого, на Игоре мокрая в груди майка, а на Олеге, очевидно, взгляды — не мокрые, изучающие, выжидающие, Игорь примеряется и расценивает шансы на победу. Судя по дрожи мышц на его последней тяги от груди, тот красовался, а значит оценивал Волкова пару дней назад недостаточно точно. Небрежно. В Олеге потихоньку начинает кипеть, знакомо, сладко-солено, и будто под стопами пружины. В животе пружина тоже, но сжатая, вечно-напряженная, сейчас будто обретающая большую жесткость и просящаяся наружу. Олегу хочется, ему надо, недо-кудряшка дурацкая эта слегла и сгладилась от пота, а значит, у Игоря ни шанса. Волков игнорирует тренировочные маты и поднимается на ринг. Снимает футболку. Это тоже влияние Серого — в желании эффектности, в необходимости медленно тянуть мокрую футболку и стереть с лица пот. Покрасоваться. — Свободный бой, три раунда по две минуты? — предлагает Игорь и поднимается к нему. Отходит в противоположный угол. У Волкова частит перед боем сердце и чешутся кулаки. — Без времени, — отзывается он и поворачивается к Грому. Тот ухмыляется широко, в пол-лица. Вмазать хочется сильнее. — Поражение... — Добровольная сдача. Будешь разумным? — А ты? — Волков скалится. Третьего дня он видел, как Гром уложил мужика вдвое больше себя в нокдаун и не моргнул. Волкова не нокаутировали с подготовки к Сирии, черт знает, сколько прошло лет. Объективности ради, в спарринги он вставал редко, с мальками из службы безопасности Серого. Хороших противников можно пересчитать по пальцам. Гром знакомо осанится. Будто хвастается. — Раз. Два. — Три, — договаривают они уже вместе. Первые секунды раунда летят в танце: Олег пытается настроиться и поймать волну, поймать ощущение боя и не отвлекаться на бьющееся и трепещущее в груди: не то азарт, не то возбуждение, не то злость какая-то странная, почти детская. Игорь не идет напролом, ловко уворачивается, очевидно привыкший к партнерам помассивней Олега. В легкости его поступи скользит нечто дворовое и совсем забытое, отголосок старой потерянной неопытности. Олег делает классическую комбинацию челюсть-печень и мажет, уклоняется от ответной с левой, и решает, что бегать вокруг да около ему надоело. Идти напролом опасно и интересно, и Олегу кажется, что все четко, что он вырулит, но Гром отбивает раз за разом, нападает сам, встречает блоки, и, вообще-то, Олегу нравится: часто-часто-часто, не вдохнуть, желание схватить воздуха становится слышимым и хриплым, натужным — звук-усилие, звук-упругость. Волкова едва не отшибает, когда Гром выдает то же в ответ — старается, выкладывается, давай, сука, давай, нападай сильнее, уложи, если сможешь, смотри, как легко. Олегу хочется хохотать, пары ударов-блоков становятся интуитивными и разгоняются как в старой лагерной игре на скорость хлопков — думай только телом, не головой, иначе собьешься. Олег мысленно подстегивает его, разжигает себя, намеренно заводит — лишь бы только на ярость, а не в ту степь, где блестит пот на чужой коже, где в силе рук и их ударов хочется угадать чувственность, страсть — как бы сжали, как бы схватили, как бы... Олега сбивает под лодыжкой и он прилетает на маты боком. Грому удается устоять после ответной подножки. Олег обнаруживает, что мышцы его рук забиты и после кратких секунд без нагрузки начинают дрожать, а потому не продолжает отрицать очевидное: продул, отвлекся. Он переворачивается на спину. Каркас панельного потолка пробит чернотой в паре мест, и из одного, в углу, проглядывает лепнина. Руку Грома Олег принимает — не то чтобы он не мог встать без нее. Они переглядываются и одновременно говорят: — Еще раз. Олег замирает, потому что Игорь начинает как-то очень здорово смеяться, глядя на него. А потом просто улыбается. У Олега что-то внутри шевелится от его взгляда. Взгляд не остается неподвижным, он наскоро окидывает Волкова с ног до головы, и Олег готов поклясться, что тот приценивается не к силе. И они пробуют еще раз. *** Они видятся уже вторую неделю. За это время они почти что сдруживаются, появляется что-то такое совсем легкое: для Олега это похоже на товарищество с ребятами из одной футбольной команды в детстве. За это время Игорь успевает приноровиться к стилю боя Олега, за это время они лишь пару раз обсуждают, кто охотится на Олега и как их найти — и, между тем, неясный страх Волкова усиливается и начинает расти. Он заказывает перепрошивку системы сигнализации за какую-то невероятную сумму и надеется, что Серёжа его настолько сильно любит, чтобы ничего не сказать. Серёжа начинает расспрашивать о Громе на повседневной основе, и у Волкова, наконец, появляется больше слов: он действительно хороший, он сообразительный (для мента? — Да нет, вообще), постоянно храбрится, но сдувается в умиленное при виде собак. Олег раскрывает карты и рассказывает, чем они занимают досуг — вообще, изначально не хотел, боялся чужого неодобрения, но ссадины и синяки выдали с головой. Сказать правду оказывается спокойнее для них обоих. Серёжа, вопреки ожиданиям, не попрекает, а лишь кивает и подсаживается к Волкову на диван. — И каков он? — Подготовленный. Веришь-нет, а я видел, как он мужика в два раза больше него завалил, — Олег не скрывает восторга, поворачивает голову на Серёжу и его кроет горячим и знакомым взглядом. Олег сглатывает. — Голыми руками. Серёжа смотрит на него, а в глазах темным-темно. Олег знает этот его вид на зубок, по загривку ползут мурашки, собирается в паху предвкушение. Ему даже не стыдно — да, заводится лишь от взгляда. Кто кинет в него камень, того жалко, потому что они очевидно не видели такого Сережу. Тот продолжает пониженным голосом: — Ты тоже так можешь, — не нужно (не нужно ли?) льстит Сережа и лезет пальчиками на пуговицы рубашки. Расстегивает деловито, легко. А вид такой невинный, будто не он это делает, и вообще не понимает, к чему все идет. — Мне нравится. С ним, — голос становится ниже, и Волков не отрывает взгляда от опущенных ресниц Серёжи. В пальцах того на долю секунды мелькает дрожь. — У него руки сильные пиздец. Схватит, так не вырвешься. Серёжа заканчивает с рубашкой, прикладывает ладонь к груди: проверяет, как колотится. — Еще говори. — Вообще, он типа спокойный, если драться серьезно. Но его раздразнить легко, как мальчишку. Как тебя. Притворяться, что поддаешься, что позволишь ударить. Подставляешься, а сам уходишь, — Олег откидывает голову и сглатывает. Пальцы Серёжи торопливо и грубо разбираются с ремнем. — Раз позволишь, второй, третий. Он заводится. Краснеет весь, становится, как на иголках. Серёжа сползает с дивана на пол и утыкается лицом Олегу в промежность поверх белья. Часто дышит, трогает ртом полувозбужденное. И Серёжа тоже — как на иголках. — Олег... — Он рычит, Серёж. Серый стаскивает ткань трусов и припадает открытым ртом к члену. Олег и сам чуть не рычит. Запускает руку ему в волосы и сжимает. Осторожно, но крепко: чтобы можно было направлять голову. Он трёт открытый рот Серёжи о свой член и почти задыхается. Все-таки издает звук, когда Серый высовывает язык и принимается инициативничать, подгонять, почти вырываясь из хватки. И вот тогда Олегу приходится взяться за волосы крепче и усмирить наглеца. Он толкается головкой ему за щеку и продолжает: — Рычит и кидается на тебя, как животное. Олег толкается глубже и кажется, сходит с ума. Внутри свербит от воспоминаний, от рта Серёжи, от его безупречной покорности в такие моменты: тот завелся быстрее Олега, он вообще легко слетает в темное-сладкое, только щелкни пальцем. — Типа злится, становится таким безумным и вообще перестает думать, работает только на злости. Ему такому под руку страшно попасться, страшно, но хочется. А знаешь, что еще лучше? — он выжидает, потому что голос бы сорвался: Серый пропускает глубоко. У него хорошо получается, но редко, сугубо по настроению, и Олег, блять, обожает ощущение, Олег течет, стонет слишком высоко и отчаянно. Серёжа внизу, кажется, улыбкой, трется о него, передыхая, и берет снова, когда Олег решает продолжить. — Еще лучше, когда он продувает. Так хорошо та-а-ак... Серый заходится внизу, стонет, увеличивает темп и совсем не слушается руки, которая пытается попросить его притормозить. — Так охуенно его злого уложить и заломать руку. Чтобы он бился под тобой, рычал, искренне верил, что сможет скинуть. Но нихрена не сможет, пусть сколько угодно дергается, скребется скалит зубы, а ты держишь его такого неукротимого и смотришь на то, как сползла его майка, как мышцы бугрятся, как он потихоньку утихает и тебе сдается... Речитатив обрывается стоном, Олег дергает Серого на себя раз, второй, третий — и спускает. Под глазами стриженая макушка и одинокая кудряшка, широкая спина, ему мерещится чужой, не их с Серым, запах пота. И взгляд: молодец, победил, сученыш. Хороший взгляд. Упрямый. Олег распахивает глаза и смотрит на Серёжу. Внутри очень много нежности к нему: взъерошенный весь, вспотевший, возбужденный. — Достань мне ебанного Игоря, — шипит Серёжа, глядя на Олега зло, но снизу. Из-под ресниц. Беспомощно. Олег тянет руку, чтобы стереть каплю спермы с уголка его рта — и пропихнуть палец Серому в рот: слижи. — Он еще не ебанный, солнышко. Серёжа фыркает, но жадно вылизывает Волковский палец. С этим пора заканчивать. *** Часом позже Серёжа дремлет после полученного оргазма, а Олег лениво берется за готовку. Внутри засело нехорошее чувства мандража. Поэтому он решает испечь булочки. Ни Олег, ни Серёжа их особо не любят, но каждый раз все же замешивается тесто, ставится греться противень — Олег так признается в слабости перед самим собой. Бессмысленность действия даже немного успокаивает. Обычно, когда тесто помещается в духовку, у Олега наступает момент затишья — если этого не происходит, ему приходится делать крем. Но сейчас в теле сидит что-то вроде лени. Он садится на пол прямо около плиты и ждет, когда же там уже потемнеет, чтобы золотой теплый свет духовки начал казаться ярче. Но в Питере белые ночи, башня высокая, тепло не сменит холод. Вдруг замерцавший экран телефона тоже — холодный. Олег успевает подумать о вредном синем свете, о балансе работы-жизни и о паре нехороших вещей, когда видит имя своего зама. Но трубку, конечно, берет. — Олег Давидыч, — рапортуют ему трусливым каким-то басом. — У нас тут ситуация... Ситуация заставляет подскочить на ноги и начать нервно расхаживать по комнате: авария, срезанные тормоза на тачке Олега, чудом выживший водитель. Олег давно гнал его на ТО, просил съездить за него, и вот. И что, несчастный случай? — без надежды сухо спрашивает он динамик. А сами-то как думаете, Давидыч, — хрипит с той стороны. Олег слушает рапорт, злится, что сказали с запозданием, пусть и небольшим. — А камеры, блять, на что? — А нет ничего на камерах. — Как? Совсем? — Есть мысль... Дорогущая система охраны, настроенная, четкая, всевидящая, — Олег проверял лично, — работает на ура. Момент перехода и момент перестройки занял меньше шести часов. Еще сутки — исправление коллизий, корректировка, но уже при наличии минимума слепых зон. Значит, кто-то удачно подгадал момент. Олег, вообще-то, не слишком часто ездил на своей машине — чаще подрабатывал водителем для Серёжи, когда тому не хотелось терпеть компании даже безмолвных третьих. Это заставляет ярость кипеть сильнее. Непонятно, зачем кому-то убирать Олега, — своим охотникам он был нужен живым, — но Серый. Его Серёжа. Олег некрасиво почти-срывается в телефонную трубку, но успевает сбросить вызов. Сбивает костяшки о столешницу из цельного камня. Успокоиться помогает лишь мысль, что, вероятно, его так пугают — конечно, разумеется. Он был нужен живым, точно. Он дышит. Еще раз дышит. Рассказать ли Серёже? Олег привык решать проблемы превентивно, не вмешивать его в что-то, что совсем его не касается. Но честности перед самим собой хватает, чтобы признать: он боится рассказать не из-за волнения за Серёжу, а от стыда. Все это дерьмо, которое происходит — им надо делиться. Оно лично его, Волковское. Но надо. Они договаривались когда-то, клялись, не скрывать друг от друга важных вещей. И вот теперь Олег оказался в ситуации, когда переоценённость собственных сил ставила их всех под угрозу. Рассказать Серёже сейчас — значит, напугать его слишком сильно. Олег даже толком не может гарантировать, что все машины в гараже целы. Он подбирает телефон и набирает письмо с указаниями связаться с сервисным центром как можно быстрее. Устранить неполадки, если они есть. Это помогает немного заглушить бессилие. Он набирает номер Игоря как-то совсем автоматически, глядя на уже совсем оранжевый свет из духовки. Не сжечь бы, сколько там минут осталось, десять, пятнадцать?.. — Гром слушает. — Ты любишь булочки? Игорь на том конце провода очень долго молчит, потом посмеивается. — Привет, Олег. Ну какие булочки, а? — Да обычные. Знаешь, такие, с корицей. Вкусно пахнут. — Люблю, — признается Игорь с улыбкой в голосе. — Ты только из-за этого позвонил? Олег не знает, из-за чего он позвонил. Из-за того что он не справляется со своими служебными обязанностями, из-за того что боится. Что, кажется, он очень сильно виноват перед Серым. — Не только. Он коротко описывает ситуацию, коротко описывает свои подозрения. Гром вдруг становится иным: даже молчание у него тяжелое, голос глубже, мысли излагает точнее. Даже в самый первый их настоящий разговор в участке, и тот не включал режим следака. Олег не хочет признаваться себе, что его это успокаивает: уверенный голос. Детское желание поверить, что его вытащат из дерьма, что есть люди с работой такой — помогать. Нет людей с такой работой. Но есть люди с такой душой. Удивительно, иногда это менты. — Выдохни, Олег, — просит Гром, выслушав. — И, пожалуйста, обработай то, что я тебе сейчас скажу. Олег кивает. Молчит. Потом одумывается, и вслух говорит: "окей". — Это произошло сразу после того, как ты пришёл ко мне в участок. Олег очень громко думает. — Блять, — выдыхает он. — Думаешь, всё же покушение? Кто вообще мог подумать, что я полез этим дерьмом к ментам?! Игорь молчит, пока до Олега не доходит, что, ну. Он полез. Они оба начинают смеяться одновременно. У Олега выходит что-то истерическое, но порыв быстро угасает. Нервы кончились, эмоции больше не бьют через край. — Я наворотил дел. — Олег, ты не виноват в том, что от тебя пытаются избавиться. — Это могло навредить кому угодно ещё. Водителю вот. Или Серёже, — он опускается на колени и выключает духовку, когда понимает, что булочки готовы. Молчание тянется. Игорь почему-то становится тише. Немного небрежнее, как Олег может судить по голосу: — Вы же уже начали проверку машины. Машин, мысленно поправляет Олег, но не вслух. Порой он забывает, что Игорь не знает о нем всего. — Начали. Надолго, наверное. — Ради безопасности. — Всё ради неё. Он прижимает телефон плечом к уху и достаёт противень. Пахнет действительно вкусно, но от постэффекта волнения Олега подташнивает. — Олег, послушай. Действия других людей — не твоя ответственность. Ты не виноват, что у кого-то заточен на тебя зуб. Ты не делал ничего плохого, а сейчас пытаешься сгладить последствия чужих поступков чтобы защитить себя и Сережу. Это здорово. Ты действительно хорошо справляешься с этой ситуацией. — Да конечно. — Да, — давит голосом Гром. На самом деле, сейчас лучше. Гром теперь терпеливо молчит в трубке, изредка слышится его дыхание. Олег такое ценит: если волк молчит, его лучше не перебивать и всё такое. — Игорь, — вдруг доходит до него. — А скинь свой адрес. — Слушай, у меня, конечно, не прибрано, но если хочешь... Олега кроет чем-то совсем, ни капельки не похожим на огромную нежность и благодарность. — Для булочек, — перебивает он. — Я отправлю тебе курьером. Напек столько, что деть некуда. — Что ты сделал? — Игорь звучит настолько удивлённо, что это стоит всего. — Ты слышал... — Да, да, боже. Слышал. Слушай, тебе не стоит... — Мне реально некуда деть дурацкие булочки. В качестве благодарности считай. — Не за что благодарить. — Тогда просто так возьми. Пожалуйста. Игорь обречённо и очень трогательно вздыхает. Олег умиляется чужой скромности. — Хорошо. Отправлю тебе смс. Олег издаёт согласный звук и возится, чтобы уложить всё в контейнер так, чтобы это выглядело прилично. Парочку на всякий случай оставляет для Серёжи. И что-то происходит: мысли о Сером, разговор с Игорем, его мягкий вдруг тон, спад адреналина после тяжёлых новостей. Эмоциональный откат. Волкову почему-то оказывается нужно сказать: — На самом деле, мне много есть за что благодарить. Мне сейчас нормально, если брать только этот разговор. Я успокоился, — он вспоминает вечные Серёжины причитания, что чувства важно проговаривать, что это не стыдно, так всегда всем проще. — И спасибо, что вообще за это всё взялся. Даже если ничего не выйдет, я... В общем, Серый ничего об этом не знает, и мне очень важно иметь на своей стороне кого-то. На секунду кажется, что Игорь там отрубился. Но потом он выдаёт ласковое: — Ну и чудик ты иногда, Волков. *** Когда они в следующий раз встречаются с Игорем, Олегу немного не по себе. Детское смущение берется черт знает откуда: он так себя ощущал в последний раз, когда лет в четырнадцать купил Серому дурацкую валентинку и зассал подарить. Было стыдно. Сейчас, вроде, нормально: Игорь расслабленный хорошей погодой стягивает куртку и улыбается, крутит ключи на пальце, не поправляет съехавшую набок кепку. Олег тянется к ней сам. Поправляет. Ловит немного настороженный, немного позабавленный взгляд Игоря и отводит глаза. Когда тот совсем отвлекается и возится с дверью, Олег злится на свое смущение, думает про себя "ладно, какого черта", и стягивает кепку с Игоря вовсе. Будто дерганье за косички когда-либо помогало кому-то покорить чье-то сердце. Игорь вот тоже покоренным не выглядит, но и хорошего настроения не теряет: — А примерь. Олег натягивает кепку и улыбается, когда Игорь начинает хохотать. — За пятихатку до гостинки подкинешь, бомбила? — Для вас еще и скидку сделаю, — улыбается Олег и продолжает, понизив голос и коснувшись пальцами козырька: — Товарищ майор. Игоревская улыбка становится из веселой какой-то совсем мягкой и растерянной. Он все-таки открывает дверь, и Олег чувствует, что сейчас им обоим неловко. У Олега юно начинает биться сердце, теплится надежда, начинает робко ворочаться что-то внутри от такого Игоря. Дурацкий угловатый недо-флирт бьет в самое чувствительное: в то, как так же неловко из дружбы рождалась самая большая и самая первая любовь. В целом, ничего удивительного, что спарринг идет по пизде: драться Олегу не хочется, сосредоточенность пропадает. Игорь тоже какой-то не такой: не злой, но упрямый, мелькают крохотные крупицы раздраженности в его жестах. Их хваленая ловкость растворяется, и Олег будто в жизни никому не набивал рожу, будто никогда не сбивал костяшки и не делал никому больно. Он мысленно принуждает себя сосредоточиться. К его удивлению, Игорь все равно продувает: он оказывается расхристанным на мате и умудряется выглядеть лохматым даже с короткими волосами. Олег засматривается и ждет, когда его скинут, когда дадут отпор. Занесенная для удара рука легонько подрагивает. Игорь как-то растерянно улыбается, и вот тогда начинают дрожать уже колени, и Олег не может позволить, чтобы это стало заметно. Сесть Игорю на живот оказывается как-то очень морально сложно. Может, потому что колени не перестают дрожать или потому что улыбка сползает с чужих губ, но не уходит из глаз. Может, потому что тихо — никто из них не подначивает, не оправдывается, не исходится на злость. Злости будто вообще в этом мире нет. Олег тонет в мягкости, в своем ставшим огромным сердце. Это ведь почти объятие. Игорь укладывает нерешительную ладонь Олегу на коленку: лучше бы схватил, а не вот так вот осторожно провел пальцами. Одна подушечка пальца, вторая, короткое поглаживание вверх, чтобы накрыть.. Щекотка получается совсем легкой, зуд от нее ползет по нервам вверх и утекает в пах. Игорь тихо, растерянно смеется, и Олег вдруг начинает чувствовать себя каким-то совсем потерянным и непонятным — облако пара, а не человек. — Не получается сегодня нормально, да? — негромко уточняет Игорь. — Не идет. — Может, наоборот. Вот только сейчас, наконец, нормально? — упрямится Олег, испугавшись, что вот это воздушное и зыбкое между ними, это только от него самого. Он не даст Грому свернуть. Сейчас уже нельзя обратно. — Может, — кивает Игорь. Он выглядит смущенным, каким-то остро-одиноким. Олег спохватывается, накрывает его ладонь на собственном колене. Рука напрягается, потом расслабляется, потом будто хочет куда-то ускользнуть, и Олег крепче хватает запястье. Тянет к лицу. Глядя в глаза Грома, он гладит его пальцами себе по щеке и тычется носом в ладонь, оглушенный звуком биения своего сердца. — Олег... — Ну что? — Так... Так не надо, — говорит рот Игоря, его тело говорит вещь противоположную: подрагивает рука, колотится пульс подо ртом и горячеет где-то внизу, где соприкасаются их тела. Олегу хочется научиться не бояться говорить, хочется объяснить, как ему приятно, что, конечно, именно так с Игорем и надо. Только разреши, только позволь, ну я же вижу, что тебе чувствительно, волнительно. Вместо этого он отпускает руку и скатывается на мат рядом. Пытается отдышаться. Олег думает, что, верно, все пропало. Ему по-детски обидно: и если обиду за себя он может пережить, то обида за Серёжу куда более болезненная. Разумеется, с Игорем и не могло быть слишком просто. Он не похож ни на кого, кого они раньше пытались привести в постель. Ни в кого из тех людей они не влюблялись по-настоящему, и это тоже осложняло дело — физика зачастую проще химии, и предложить кому-то секс всегда было проще, чем предложить всего себя. Запоздало накатывает понимание: а ведь он к Грому изначально пошел с очень личным. Что Серёжа заприметил его в не самый простой момент своей жизни, тронутый внешними событиями до самой глубины, он увидел в Громе что-то очень личное тоже. Они очень сильно облажались, вдвоем нырнув с головой туда, где надежды на взаимность почти не было. — Я, наверное, зря это затеял? — решает подытожить Олег, чтобы свести последствия неслучившегося в безболезненное. Игорь возится где-то рядом. Садится, и его макушка появляется в поле зрения. Олегу нравится, что он может видеть Игоря, становится спокойнее. — Не зря, — Игорь поворачивает к нему голову и смотрит так, будто ничего не утаивает, не прячет. Олег снова ловит ощущение, будто зла в мире нет, будто два крошечных человека в большом мире не могут обманывать. Будто есть только хорошее, будто люди, разговаривающие друг с другом, обречены на искренность. — Все хорошо, Волков. Непонятно, но неплохо. Олег на секунду готов полезть к Игорю с очевидным предложением, но тот успевает сказать раньше: — Кстати. Как там этот твой Серый? О. До Олега постепенно доходит, где он налажал. Олег поднимается в сидячее положение. Ноют мышцы, от недополученного ноют и губы. Тела не соприкасаются, но будто чувствуют друг друга. Воздух обретает плотность, почти утраченная надежда немного поблескивает — светлячком. В открытое окно влетает ветерок с запахом озона. — Поболтаем об этом? — неловко предлагает он, боясь услышать отказ. Но Игорь не разочаровывает. — Поболтаем. И Игорь замирает на крошечную секунду нерешительности, настораживается. А потом отпускает себя — наклоняется, будто хочет поцеловать его, но вместо этого каким-то животным жестом трется щекой о голое плечо. Приятно чешет щетина, ползут по спине мурашки. Господи, думает Олег, господи, как же он мне нравится. С повадками, с улыбкой, с неожиданной деликатностью и с тем, как не завершается этот дурацкий момент. Игорь встает первым и протягивает Олегу влажную ладонь. — Тебе придется заглянуть ко мне на чай, Олег. И тут случается нечто совсем смешное: у Игоря урчит живот. Олег подбирается и мигом воспринимает это как вызов, хватая чужую ладонь. — Не только на чай. *** То, что у Игоря не оказывается чая, не расстраивает Волкова — но пробирает на истерический смех. Квартира Игоря ему нравится — ностальгией по эпохе, в которой он не был, странным дыханием не их времени, присутствием крохотных крупиц чужой жизни. Распахнутая форточка и снова запах озона (ассоциация с трогательным волнением становится прочнее), кружево занавесок, неухоженный паркет, бельевая веревка: здесь вдоль — там поперек. Только ворочается глубоко внутри что-то недовольно ворчащее на беспорядок: армейские привычки не нравятся иногда и самому Олегу, но вытравить их он не может, и с очень сложным лицом смотрит на явно давно не мытый пол. Кошмар. — Тут мило, — вместо очевидного выдавливает Волков. — Пиздецки, — хмыкает Игорь и скидывает с себя кожанку. Олег оставляет пакеты с купленной едой у кухни. За окном раздается пронзительный треск грома, а после катится громкий шелест: утреннее тепло и духота закончились логично и хорошо. Он краем глаза замечает, как Игорь распахивает еще и створку окна. В помещение влетают отголоски ветерка и запах сырого асфальта. Олег скидывает пиджак, закатывает рукава водолазки и все-таки доносит продукты до кухни. — Что мы будем готовить? — интересуется Гром и приваливается к столешнице, где Олег неторопливо раскладывает продукты. — Вообще-то, я надеялся, что ты готовить не будешь вообще ничего, — откровенничает Олег. — Позволишь похозяйничать на твоей кухне немного, а? Не люблю, когда под руками мешаются. — Так может быть, я бы помогал, — с ненастоящей обидой отзывается Гром. — Значит, не люблю, когда под руками помогают. В целом, Гром оказывается настроен удобно: делай, что хочешь, за собой можешь ничего не мыть, и вообще спасибо, что все это делаешь. Олег понимает, что знай Гром его чуть получше, то узнал бы в желании немедленно что-то самостоятельно приготовить отголосок тревоги и волнения, которое не получается унять. Разговор о самом важном все никак не начинается, и Олег позволяет самым простым словам течь самим по себе между ними — как тут в старом фонде, а крыши не текут, а что с отоплением, ванна посреди комнаты — это потому что тебе одному мыться одиноко? Это еще что, — смеется Игорь, и рассказывает про недавно починенную дверь в туалет, которой тут не было черт знает сколько лет. Это все Юлька, — продолжает Гром, — моя... — Подруга? — угадывает Олег. — Хорошая подруга, — поправляет Игорь. Из него не приходится вытаскивать клещами, что это за Юля: Олег слушает внимательно и угадывает в рассказе очень много нежности, которая не вызывает ревности. Где-то для себя он делает пометку о том, что Грома к женщинам ревновать не стоит вообще: что-то такое есть в его тоне, на что чутье Олега реагирует безошибочно. Не то чтобы Олег вообще умеет ревновать, но иногда может прочувствовать момент, когда кто-то мог бы. Простенькая паста оказывается готова через полчаса разговора. Гром рассказывает про квартиру ещё, плавно начинает говорить об отце вскользь: этот шкаф при нём никогда не ломался, а я сколько не чиню, да всё никак. Он просто уже очень старый, — не говорит Олег и оставляет загадку неразгаданной, лишь бы не перебивать. Стол крохотный, они под ним сталкиваются коленями, и Олег усиленно старается об этом не думать, пока Гром нагло не придавливает его ступню своей где-то внизу: "Я тоже заметил, я тоже об этом думаю". Олег не убирает ноги, пока они жадно и молча едят. Стремление Грома потрогать его любой ценой становится яснее, и Олег не знает, умиляет его это или заводит — эти прикосновения невзначай. Но место в желудке заканчивается, игоревская нога растворяется: тот встаёт убрать посуду и за неимением чая ставит на стол графин с прохладной водой. Графин вдруг отражает блеск молнии. Олегу нравится советская посуда: он видел её, когда приходил к кому-то из домашних в гости. И только тогда. Она будто сама по себе пахнет пылью, пирогами, чьими-то кошками — но в сумме как-то приятно. Грохочет гром. — Семь секунд. Двадцать один километр, — тихо говорит Игорь. — Совсем близко. Посчитал, или бровями родное уловил, а? Игорь смеётся. — Оставлю в секрете. У меня вообще много талантов. — Например? — флиртующе пристаёт Волков. А вот Гром отвечает серьёзно: — Смотри, — он подтаскивает стоящий на столе горшок, используемый как подставка под мятые салфетки. — Сам сделал. Олег сначала не понимает. А потом всплывает какая-то старая мысль, совсем неуловимая сейчас, и он начинает хохотать. — Невероятно красивый горшок! — Игорь подхватывает смех, но потом он становится тише. Олег сидит и воображает, как бы смотрелись чужие руки в глине, как крупные пальцы делали бы что-то настолько тонкое, растягивали глину, погружались, мяли. Затихает вся комната, у Олега из рук забирают салфетки и ставят на место. Игорь очевидно хочет что-то сказать, и Олег понимающе не перебивает молчание. Тот начинает важное: — Я хочу услышать про Серёжу. Что ж, они для того тут и собрались — поесть и поговорить, и тарелки уже пусты. Олег перебирает свои мысли, чтобы рассказ оказался ёмким и не затянутым. — Мы с ним с детства вместе. Вообще всю жизнь, понимаешь? Я почти не помню себя без него. И без того, как я его, ну. Люблю, — Олегу легко говорить это Серому, слова идут естественно и сами, но вытаскивать личное при ком-то, пусть даже при Игоре, это до сих пор что-то неуютное. Олег поднимает глаза. — Ага, — кивает Игорь с печалью в улыбке и внимательным взглядом. Он чертит пальцем по столу круги, и Олег сосредотачивается на этом движении: оно ласковое и какое-то четкое. Заземляет. — У нас никого больше не было, вообще, и никому мы не были нужны. — Друг другу, видимо, были. — Да. Конечно. — Странно говорить это, но вам повезло вот так вот встретится. И на всю жизнь потом. Это... Как в сказках, — в тоне Игоря нет ни зависти, ни ревности, только робкое чувство радости посреди невзгод. — Ты точно подметил, — кивает Олег и радуется, что Игорь не юлит, говорит, что думает. Кружащий палец замирает, и Олег касается его своей ладонью, подталкивает. — С ним у меня было всё самое первое. Это, на самом деле, здорово — расти вместе, учиться друг на друге и всегда знать, что для другого лучше. Конечно, мы разные. Мы вот с тобой, кажется, куда больше похожи, чем я с Серым. Это я к тому, что абсолютное понимание существует, но оно не всегда единственное, что необходимо. — Никогда не верил в это твоё понимание. Тем более абсолютное. — Поверишь, когда нас увидишь. И узнаешь хоть немного. — А я увижу? — Да. Но... Погоди. Дай закончу, о чем я? А, точно. Не подумай, что я на тебя запал только из-за разницы, резонанса какого-то. Так очень легко подумать, да? Но дело не в том, если буду объяснять, совсем в сопли пущусь, так что давай потом. — Я так не думал, — успокаивает Игорь. — Иногда стреляет что-то, бывает, случается. Не нужно это объяснять. Лучше расскажи, как твой Серый будет смотреть на меня. Олегу становится неловко за то, что он утаивает очевидную для себя вещь: знакомы вы с Серым, и он от тебя без ума. Игорь касается костяшек его пальцев, слегка гладит руки — и Олег готов сдаться, забыть про то, что готовил сюрприз. Эта планируемая неожиданность уже тянет на обман, но что-то мешает вывалить всю правду сейчас. — Мне кажется, он будет смотреть на тебя примерно так же, как я. — Волком? — Ну, это совсем неправда, — смеется Олег и подтверждает слова: поднимает глаза. Он знает, что нет в это ни капли злости и недоверия. К Игорю он тянется, как к кусочку мира, который он всегда хотел. В нем есть старый родительский графин и сломанный шкаф, вера в хорошее, желание справедливости и нелепая привычка помогать незнакомцам в беде. У Игоря сейчас — какая-то впервые замеченная Олегом доверчивость. И вот это душит сильнее всего: ни вздохнуть, ни выдохнуть, настолько огромно. Он вздыхает, собирается с мыслями и подводит к основному: — Лет пять назад Серёжа влюбился в кого-то, кто не я. Помнишь про абсолютное понимание? Я не мог его осуждать, и ревновать не мог. Знаю, что он меня любит совсем крепко, вот прямо неразрывно. И что это совсем не уменьшает той другой влюблённости. Я не был против. Мы не то чтобы сдружились, но было... Это было неплохо, — те воспоминания легкие, как перышко. Наверное, настоящее чувство не должно оставлять после себя что-то настолько малозаметное, но Олегу не кажется, что все было несерьезно. Они просто были, а потом, когда время прошло — перестали быть. Вот и все. тут не о чем грустить. Олег жует мысль, как жвачку, безвкусную, старую, и как будто не имеющую ничего общего с текущей ситуацией. Продолжает: — Я люблю Серёжу, — при этих словах он смотрит на Игоря, и боится, что доверие растает, но этого не происходит. Тот лишь терпеливо кивает и просит продолжать. — Очень. Он — это не то, что я готов вынести за скобки. И уверен в том, что он любит меня. Дело в том, что мы... Мы влюблялись, в других людей. Вместе, раздельно, по-всякому. Иногда выходило неплохо, иногда даже хорошо. Олег сжимает руки Игоря покрепче. Ему хочется рассказать о том, что происходило раньше, что его самого так никогда не пробирало, аж до костей, от человека. У Олега непривычно много слов и привычно много историй, которые он готов выложить, но капают секунды, шумит дождь, складывается в голове паззл — как уместить самое главное в самые простые слова. — Сейчас я влюбился в тебя, — он роняет подбородок на грудь и смеется. — И я все уши прожужжал Серому, если честно. Олег не смотрит на то, как Игорь тянет его руку к своему лицу и притискивает ее к слегка колючей щеке. — Он очень хочет с тобой встретиться. Руку бережно целуют, и Олег тонет в колкости мурашек — те пробегаются снизу-вверх, сверху-вниз по загривку. Стыдно встают дыбом волоски на руках, и он все же поднимает лицо. Гром глупо-растерянно улыбается и упрямо не отпускает руки. — Раз хочет — то встретится. *** Шум за окном не становится мягче, но начинает казаться фоновым. Вручив Олегу чашку с кипятком, Игорь возится с посудой и притворяется, будто не видит, как его рассматривают. Олегу нравится молчать, их тишина длится минут двадцать, пока перевариваются уже сказанные слова, пока зреет что-то тонкое и горячее между. Как нитка слюны при очевидном, — думает без стеснения Олег, — будто вот-вот порвется, вот сейчас, но нет, и жар натекает плотнее, и вязкость преодолевает все мыслимые границы — вот так они сейчас молчат. Потом Игорь сыто раскидывается на диване: колени в стороны, руки на спинке вширь, пузо к верху, и Олег лишь из исключительной и феноменальной симпатии удерживает себя от щекотки. Вместо этого садится под бок. Сталкиваются колени, голова задевает где-то сзади предплечье. Они сидят и размеренно дышат рядом. От Игоря пахнет улицей, немного потом и собственным запахом дома. Сначала Олег дышит тихо, чтобы не дать знать, потом нарочно глубоко и всей грудью — смотри, как наслаждаюсь, смотри, как ты мне разрешаешь. Вдруг Олега пихают в плечо — то, что от Игоря подальше, вынуждая упасть щекой прямо в Игоря. Обнял по-киношному, закинул руку на спинку дивана — и напугал! Волков поднимает глаза, спрашивает так, мол, что за дурачество, будто тебе нельзя нормально меня обнять. Граница напряженного не-флирта будто пересекается. У Игоря сосредоточенное лицо, немного будто отчужденное. Олег хочет подколоть за несоблюдение правил, которые никто не озвучивал, а потом понимает, что Игорю это объятие нужно настолько сильно, что он ужасно боится отказа и, кажется, так защищается — полудружеским неловким жестом, от которого пахнет попкорном на последнем сидении, запахами из школьной столовки и объятием в закоулке, где никто никогда не найдет — всем самым юным и неловким. Ну и напрасно боится. Олег перекидывает руку ему поперек груди и удобнее устраивается щекой ему на плечо. Бедро прижато к бедру, жарко, еще и руки лезут сжать теснее. Они медленно сплетаются в рассинхроно дышащий и трепещущий комок. А потом совсем синхронно затихают. — Хорошо, — неслышно выдыхает Игорь, пока Олег слушает, как мерно стучит в его груди. С закрытыми глазами ещё слаще: Олега давно не обнимали вот так, со всех сторон — Серому не хватает габарита. Что, конечно, не проблема. Но. Но. Он трется щекой о грудь, трется носом. Хотел бы вот так размазывать об обнаженное слюну, хотел бы вернуться в прошлое и узнать, каково было бы облизывать Игоря, заломав ему руки. Но Игорь не Бастилия, Игорь — неньютоновская жидкость, и Олег берет его нежностью, позволяет им обоим неловкость. Он прижимается губами едва над воротом футболки, и жмется мягкостью рта в реберную твердость — и чует по выдохам сверху, как вытягивается стальное из Грома, как тот по ниточке распускается. Выше шея мягче, а руки на собственном поясе меж тем все тверже. Олег вот, может быть, и крепость, и с ним так можно, ему так нравится, и он улыбается в чужую шею, поощрительно громко выдыхает. Рот на чужом, — не Серёжином, — теле начинает ощущаться сам себе незнакомо, будто заново учишься, и Олег тщательно лижет под подбородком, стекает зубами по мышце, задевает ногтями где-то под ухом и тянется на изданный звук: идет туда же ртом. Игорь дрожит. Блять, Игорь дрожит. Тело думает быстрее головы, Олег взлетает и хочет усесться на колени, заносит бедро и одергивает себя: слишком резкое движение, надо бережнее, надо было... Гром усиливает хватку, но не отталкивает, а приподнимает (кошмар, будто ему легко, будто он может вот так вот таскать Олега) повыше, подхватывает под бедро и усаживает его. Лицом к лицу, не слишком плотно, оно и к лучшему. Рука остается на бедре, и Олегу кажется, что если Игорь будет просто его вот так держать, что если схватит покрепче, то что-то внутри Олега надорвется слишком рано, и он пустит Игоря туда, куда обычно надо было с трениями пробираться — заставит по-настоящему стонать, умолять потереться, хоть немного. Трепещет волнение и азарт внутри, Олег идет в атаку и слегка встряхивает Игоря за плечи, чтобы тот поднял откинутую голову и посмотрел. — Волков, — тянет он хрипло и гладит большим пальцем Олегу по бедру.— Охуенный. — Нет, ты, — упрямится он и подтягивается ближе к его лицу. Они соприкасаются носами, и будто внизу никто не лапает олеговские ноги, будто бы не готов заурчать от почесываний головы Гром. Они соприкасаются носами — потом угадывается наклон головы, потом скользит кожа по коже. Рот Игоря полуоткрыт, он позволяет потрогать его губами, тут, там, позволяет пройтись языком между, совсем мельком, с щекотным мазком на уголке. Он очень много позволяет, ощущение тянется, очерчивается вкус слюны, а потом Олега хватают поперек спины и на вдохе неожиданности целуют крепче. Гром лижет его рот, ласкает языком и жадничает. Олег обожает, когда его перехватывают покрепче и не позволяют дернуться, когда можно утонуть в том, как прикосновений много: ногти вдоль спины до мурашек и стыдного тонкого выдоха, потом ладонь на заднице, потом, когда Гром снова проворачивает эту безумную вещь — приподнимает его. Подхватывает под бедра и вплотную тянет к себе. Олег крепко держит его за волосы, оттягивая от своего рта, так же крепко держит глазами: его темный, счастливый взгляд (счастье, Игорь, откуда, мы ведь всего лишь?..), его красный рот. Игорь не перестает трогать, будто не может перестать, то тут, то там, без передышки, и только сам из рук не вырывается — непредусмотрительно, так тебе и надо, — думает Олег, и с наслаждением от предвкушения подается к нему пахом. Игорь открывает рот. Закатываются его глаза. А потом он стонет. Олег дичает и дергается навстречу еще раз, и на этот раз звук получается тише, а его самого кроет до кончиков пальцев ног: мелкая дрожь и жар, теснота и беспомощность. Игорь хватает его за бедра и тянет на себя плавнее и мучительнее, невозможно тяжело, непомерно — Олег рвется, не поддается и хочет толкнуться резче, впечатать Игоря в диван и двигаться, не дав дернуться. У него получается один раз, второй, а потом Игорь рычит и сжимает его так крепко, что самовольничать не получается. Олег смотрит на него зло — Игорь улыбается уголком рта и ме-е-едленно тянет его на себя. Сволочь. — Сволочь, — беспомощно и тонко выдыхает Олег, и Игорь посмеивается. Как-то очень тепло. Олегу в этот момент как-то особенно сладко давит на член, и он всхлипывает. Они раскачиваются в ритме Игоря и целуются в ритме Волкова, сбиваются и тут, и там — растет жар, тает вообще все напряжение, и становится просто хорошо, очень хорошо, правильно, идеально, именно так, как с Игорем всегда и было. У Игоря под футболкой что-то невероятное, они гладят друг друга, Олегу удается стянуть чужую футболку, с собственной водолазкой тяжелее, и ему не помогают: стоит задрать руки, чтобы ее снять, как ладони ложатся подмышками, гладят большими пальцами соски, будто чуть жестче становятся толчки внизу, и Олег почти готов упасть, но его ловят. Бадлон отлетает, Олега берут в захват поперёк туловища и тянут целовать снова. Когда Игорь почти не замолкает и дышит вслух, когда у Олега не прекращается дрожь бедер, они все-таки расстегивают штаны: прижимаются друг ко другу, сплетаются внизу ладонями, и этого будто слишком много, слишком горячо, близко, очень близко, пульсирует, бьется, ты мокрый, Игорь, заткнись, еще, сделай так, да, да, да! К удивлению Олега, Гром спускает первым: он тихий, но яркий сжимает еще крепче, и еще не придя в себя начинает снова двигать рукой. Оргазм Олега мягкий и сильный — он длится, раскачивает, лижет и тянет обратно,спазм за спазмом. Он падает на Игоря. Они снова дышат вместе. Дышат. Олег вдруг тихонько фыркает от радости и ощущения близости, потом посмеивается и сжимает Игоря в своих руках так сильно, как только может слабыми после оргазма мышцами. Тот отвечает взаимностью, качает Олега в своих руках из стороны в сторону, а потом делает вещь, из-за которой Олег мог бы завестись, если бы только что не кончил: подхватывает его и ловким движением переворачивает, укладывая спиной на диван. Прижимает тяжелым телом сверху. — Вот и лежи так, — довольно шепчет он. — Ну и лежу, — согласно улыбается Олег. Игорь молчит, а потом вскидывает голову: — Смеешься? Я же тебя раздавлю. — Разберемся с этим позже. Они засыпают быстро: Игорю все же приходится скатиться слегка в сторону, но он не перестает обнимать, будто боится оторвать руки на лишнюю секунду. Вечно мерзнущий Олег согревается — он в целом чаще всего позволяет насладиться себе теплом либо в ванне, либо в постели с кем-то, — Олег оттаивает потихоньку. Марево наползает с темнотой, с воем ветра за уже закрытой форточкой — и между швов дышащего так дома. Игорь дышит тоже и проваливается в сон первым. Олег слушает совокупность звуков, как музыку, и засыпает тоже. *** Утро наступает с будильником на ранний подъем, Олег вздрагивает от незнакомой мелодии, но потом все вспоминает и расслабляется снова. Его начальник не будет против, если узнает обстоятельства задержки, а на остальное сонному и согретому Олегу плевать. Тепло из постели испаряется, когда он выныривает из дремы второй раз: звенит тихонько посуда, ругается шепотом Игорь. На этот раз уснуть снова не выходит, и Олег потягивается. Открывает глаза. Игорь в трусах роется в шкафчике над раковиной, достает кружку и, кажется, ругается с чайником. Закинув руки за голову, Олег наблюдает, почти подсматривает: ему нравится видеть кусочки чужого быта, нравится видеть непринужденность и простоту людей, когда на них не смотрят. Совесть не гложит подглядывать, а потому, когда Игорь поворачивается к нему, Олег лишь улыбается ему. — Доброе. — Доброе, Олеж. Олеж — легкое прозвище, какое-то очень Серёжино, и странно звучащее из чужих уст. — На службу спешишь? — Сегодня в участок я к обеду, — с долей недовольства отзывается Игорь и подходит ближе к разложенному дивану: идет решительно, а опускается скромно, лишь на самый край. Олег подкатывается к нему, чтобы они коснулись, пусть и лишь сквозь одеяло. — Не из-за меня, надеюсь? Подрываю честь и распорядок полиции. — Был бы рад польстить тебе, — улыбается Гром и почесывает его по спине, над поясницей, где дотягивается. — Но нет. Не только. Сейчас Юлька по делу придет, а потом в архив. Выездной день, считай. — Наоборот, невылазный какой-то. — Не придирайся. К словам Олег решает и правда не придираться, но вот к самому Игорю не получается — тот вскользь заявляет, что как-то, ну, завтракать не привык, и Олегу приходится вставать из теплой постели. На кухне мало что можно найти, но минимум для гренок находится. Олег пускает в ход одинокий помидор, найденный в холодильнике, и получается что-то неприлично жирное, но все еще съедобное, с символическим намеком на сбалансированность за счет тонко нарезанного помидора — Олег выкладывает ломтики аккуратно, пока Игорь не грациозно ворует из тарелки. Олегу не жаль за влажный отпечаток, который остался у Игоря на трусах от щипка. — Кстати, — вспоминает Олег. — Ты занят на выходных? — Не поздно решил на свидание звать? — Игорь обнимает его со спины. Прикосновение кажется совсем легким, и Олегу приходится свободной рукой прижать ладони Игоря к себе крепче, чтобы тот обнял смелее. — Почти. Хочу познакомить тебя с Серёжей. Мы собирались выбраться в какой-то там храм в Новгороде на выходных. Хочешь с нами? — Хочу, — сонно кивает он. — Значит, с машиной уже разобрались? Олег замирает. Вот же черт. Серый ничего не знает про машины. Если осмотр и успеют завершить, он не уверен, что стоит ехать так далеко, не обкатав машину. — Не уверен. Каршеринг? — Так далеко на нем? Черт знает, что может произойти. — А у тебя нет машины случайно? — Нет, — признается Игорь, и что-то в нем включается озорное. — Могу угнать. Олег фыркает, а потом начинает хохотать. — Угони! Они завтракают, Олег угрожает прислать ему чай и хоть какие-то овощи курьером, Игорь пристыженно жует и отказывается — да только кто его слушает. Олегу хочется остаться, продлить момент: обещаю сидеть тихо, когда придет твоя Юля, в уголочке, тихонько, только не прогоняй. Олегу кажется, что Игорь может и согласиться: тот смотрит расслабленно, они не чувствуют утренней неловкости, — Олег вообще вспоминает о том, что она может существовать, лишь сейчас. Запах теплого утра, щебетание, трепещущая кружевная занавеска. Скол на кружке, отсутствие скатерти, наличие фотороботов на стене. Олегу нравится. А потом экран его телефона вспыхивает и больше не гаснет. Звонок на беззвучном, но он идет. — Прости, — вздыхает он и встает из-за стола. Мелкая суетность на фоне большого чувства раздражает, как камешек в ботинке. Приходится поговорить: уточняют его присутствие на послеобеденном совещании, настаивают, очень сильно настаивают на том, что его присутствие на видеомосте с поставщиком нового оборудования необходимо. Олег так не считает, но не хочет упускать ни малейшей возможности узнать, можно ли вытащить информацию о том промежутке, когда кто-то разгулялся в их паркинге. — Прости, — повторяется он и подходит к Игорю, укладывая руки на его плечи. — Кажется, мне пора бежать. — Не прощаю? — как-то неуверенно отзывается Игорь и запрокидывает голову. Олег целует его легонько. — А вот так, может быть, прощаю. Олегу везет успеть натянуть всю одежду, когда в дверь звонят. Отсутствие кофеина, слишком скорое пробуждение и ноющая от ужасного дивана спина не располагают к свежим знакомствам. Не то чтобы Олег не может попробовать быть вежливым, конечно. Юля влетает к Игорю как к себе домой: у нее свои ключи, красные волосы и немного замученная улыбка. Она обнимает Игоря, а он — ее, и только в самом объятии Юля замечает третьего. Мелькает мгновенная растерянность в ее взгляде, но потом глаза спокойно закрываются и она позволяет Игорю самому выпустить ее из рук. Пауза затягивается на неловкие пару секунд, пока они оглядывают друг друга. Юля смотрит сначала на Игоря, потом, оценивающе, на Олега — и, не дожидаясь, пока её представят, сама протягивает ладонь. — Юля. — Олег, — жмёт он ладонь. У Юли цепкая хватка, но руку она жмет будто бы мимолетно и легко. Олег не знает, что сказать, только вежливо улыбается, выпускает ее ладонь. — И, к сожалению, мне пора. Надеюсь, еще увидимся. До встречи. — Ага, — кивает она и поворачивается к Игорю. А потом расцветает хитрющей, довольной улыбкой. Олег слабовольно радуется, что знакомство откладывается — слишком уж пытливым казался ее взгляд. *** Беседа ожидаемо не приносит плодов, поставщик не несёт ответственности за ещё не включенную систему, совещание тянется на час дольше ожидаемого, а его подчинённые вроде и неплохи, но вызывают раздражение сегодня. Олег возвращается домой к пяти вечера. В переписке с Серёжей он не упоминал, что происходило ночью: хотел сделать сюрприз. И не тревожить Серого раньше времени. Тот сидит в кабинете и щебечет с кем-то по зуму: английская речь звучит из его уст особенно мягко. Олегу нравится, как он раскатывает рычащие, как певуче тянутся гласные. За час он успевает приготовить мясо, прослушать самые глупые и самые любимые песни о любви с динамиков, и уже почти заканчивает с овощами, когда на входе в кухню слышатся тихие шаги. Олег поворачивает голову и кивает Серёже: немного усталому, немножко будто сонному после длительного дня. Не отвлекается, помешивает овощи, продолжает мурчать под нос песню, и совсем не удивляется, когда чувствует руки на боках, острый подбородок на плече. Накрыв сковородку крышкой, разворачивается, чтобы обнять Серёжу. Но тот вдруг отступает на шаг назад. Склоняет голову с улыбкой и протягивает Олегу раскрытую ладонь в приглашении. Мелодия звучит очень знакомая. Олег берет Серёжу за руку. Сложно перестать удивляться, насколько тот кажется крошечным в руках, если держать его за пояс — почти талия. Это ощущение обманывает широкий размах плеч, крепкие жилистые руки. Олег с нежностью смотрит в чужое довольное лицо, они неэлегантно топчутся на месте. Серёжа делает шаги, пытаясь затеять что-то вроде вальса, Олег путается, а потому получает по пальцам чужой ногой. Но это ничего. Лишь бы музыка продолжала играть, лишь бы на кухне всегда так пахло — и лишь бы Серёжа, едва выскальзывая из его рук, чтобы покружиться, возвращался в объятие снова. Всегда. Фантастика. Избороздили друг друга. Музыка замолкает. Они продолжают стоять, держа друг друга в руках. — Привет, — наконец, говорит Серёжа. — Привет, — отзывается Олег и наклоняется, чтобы коротко его поцеловать. — Ты же у Игоря был? — уточняет Серёжа, разорвав поцелуй на мгновение. — У него. Поцелуй возвращается и затягивается. Олег чувствует себя счастливым в этот короткий миг: мир будто полон, почти через край. Взаимность робкой симпатии, проявления уже родного полного принятия — так много всего он ощущает, пока мнёт губы Серёжи. Губы разъединяются, волшебство никуда не пропадает, и он смотрит в лицо Серёжи, когда вдруг начинает: — Так вот, про ебанного Игоря... И замолкает. Сережа глядит на него выжидательно, распахивает глаза и кивает, мол, продолжай. Сжимает руку. Смотрит в довольное волчье лицо. А потом до него доходит. Он ахает и подпрыгивает. Расцветает улыбкой и в восторге жмет ладонь Олега к собственной груди. — Правда?! — Правда-правда, —посмеивается Олег его восторгу и прижимает его к себе, обниматься. — Ну, почти. Петтинг, все такое, но, считай, что да. Ночью. Все прошло хорошо. Он согласился с нами поехать в Тулу. — В Новгород. — И туда тоже, — отмахивается Олег и легонько целует его улыбку. — Ты рад? — Очень. Но, кажется, не так сильно, как ты, — замечает Сережа. Олег опускает глаза и кивает. Серёжа вмиг всё понимает и принимает его в объятие, сочувствующе гладит по волосам. Влюбляться страшно — они когда-то говорили об этом в контексте друг друга. Хотя между ними никогда не было препятствий, собственная уязвимость во враждебной среде ощущалась остро и страшно. Нежность — только одна грань. Серёжа продолжает гладить и знает, что его не оттолкнут, что примут. Но Олег осознаёт, что мог бы и скинуть руку, и посмеяться над жестом — будь он кем-то злым. Или если бы они друг друга не поняли. Если бы было не время. Много разных других "если". Но хрупкость продолжается, они умеют балансировать в ней друг с другом, это длится года. Уже не умеют иначе. А если ещё кто-то? Как это? Олег вздыхает. — Игорь и правда очень хороший.