Не-жизнь

Арнольд. Нольди. Вот кто действительно остался точно таким же, словно все эти годы стоял в кукольной коробочке, засыпанной сахарной пудрой… Я смотрел на него, и ждал, и дрожал от не ушедшего смеха. Дверца машины хлопнула неуместно громко, и я не успел поймать момент, когда каблуки лакированных парадных туфель, созданных явно не для дорог этого города, цокнули об асфальт. — А ты не растерял своего обаяния, братик. Даже когда болеешь… — голос с заметной хрипотцой в угоду ей больше не пытался казаться выше. Всё же сигареты не пощадили его, пусть по правде сказать и не испортили… — Уволь того, кто ляпнул эту чушь! — улыбка не уходила, и я готов был схватить Нольди за руки, чтобы показать, сколь дикую форму обрело это «обаяние». — Я совершенно здоров, а здесь — моя жена! — Жена. — он сморщил симпатичный носик, будто я говорил о назойливой мухе, жужжавшей над его ухом неделю без перестанку, но при том определённо не стоящей большого внимания. — Да, об этом я тоже слышал. Но, при всём уважении, мне всё же не врали, — он сделал ещё шаг, словно опасаясь, что без должной осторожности я вдруг подпрыгну и брошусь бежать. Я хихикнул, подавился, и рассмеялся опять. Покоя мне не было, да и не хотелось. А подпрыгнуть… Что ж, это можно, это даже весело. Но потом. — Что ж, игра во врачей, говорят, часть инцест-забав. Но это ведь неважно. — А что важно? — его сине-зелёные глаза выглядели столь огромными, когда он был серьёзен, что мне почти стало не по себе. Нет, не смей, не смей отбирать у меня моё счастье своей реальностью! — Если говорить обо мне, то мне сейчас важно, что в больнице твоя дура-жена, а не ты, хотя тебе помощь понадобилась гораздо раньше. Так к чему тебе оставаться здесь и караулить женщину, которая не сделала для тебя того же? — ещё два шага. — Не переживай, хотя не могу понять, с чего ты даже и начал переживать, я уже ухожу, — это начинало тяготить и даже раздражать. Неужели нельзя убить быстрее? Дядя ведь… Ждёт меня. — Нет, — предугадав прыжок, Нольди с неожиданной силой схватил меня за запястье. — Я не могу допустить, чтобы ты чуть более искусно повторил судьбу своей благоверной. Впрочем, какая она… Не важно, — меня потянули за руку столь настойчиво, что я чуть не потерял равновесие. — Ты едешь со мной. — А что такое? — я поддался, потому что без Нольди мне было бы не сделать того, что нужно. Хотя Семеново оружие все ещё приятно прижималось к бедру… — Застрелить мало, нужно разрезать на части? На мгновение Нольди остановился, но после дёрнул ещё сильнее. — Какой же ты идиот, Орлов!.. Тело, весьма утомленное ночным стоянием, с радостью свалилось на сидения, которые, кажется, были куда мягче, чем кровать в нашем с Полей доме. — Определённо, я идиот, и не понимаю, что тебе нужно, — веселье улетучивалось бесповоротно, а за ним снова была лишь чёрная дыра. — Для начала — ты! — Нольди явно негодующе захлопнул дверь и дёрнул сцепление. Я тупо уставился в крышу его машины. Чем больше меня обнимала мягкость, чем дольше дурманил здешний запах, тем тяжелее был я сам. — Приятно. А то я такого с тринадцати лет не слышал. Хотя тогда я был нужен, чтобы меня арестовать. Интересно. — Не волнуйся, с тех пор я не связался с полицией, — раздражённо мяукнул Нольди, то и дело бросая на меня странные взгляды. — Пф… Думаю, теперь я был бы им неинтересен. Удивляюсь, что ты другого мнения. Даже не знаю. Дядя не оставлял мне наследства, которое могло бы быть полезно Нольди. И после того, что я сделал… Нет. Незачем ему меня искать. — Полагаю, воровство табельного оружия — тоже преступление, — вздохнул Нольди, на этот раз на секунду обернувшись ко мне с видом уставшей воспитательницы. — Всевидящее же ты око, блять… — это было совсем грубо. Но потолок так противно кружился и пульсировал, что было наплевать. То, что было правдой, а не выученным умением с каждым говорить на его языке… — А я ещё хотел отвезти тебя в ресторан! — Нольди засмеялся, но вышло не очень убедительно. — Спи. Жаль, конечно, что я не смог приехать вчера… — Конечно, ресторан не вынесет такого позора… — я начинал подозревать, что был чем-то опоен. Но ведь я ничего не ел и не пил. Впрочем, в городе, где есть Академия, легко поверить даже в газ, который не действует, если ты куколка из сахарной коробки… А глаза закрывались. Тяжело-тяжело. Как крышка, навсегда.

***

Дядин голос эхом летал в голове. «Не волнуйся. Теперь их система защиты не сможет меня удержать…» Ну да… Да. Дядя справится. Конечно. И я не должен его подвести. Ни дрожать, ни плакать, ни кричать. Только делать то, что должен. Дядя вернётся и тогда Истребитель станет просить на коленях лёгкой смерти… Хотя бы для Растяпкина. Я засмеялся, представив эту картину, но собственный смех мне не понравился. Тонкий и жалкий, будто скулеж. «Не хнычь, Яся…» Да иди ты, дядя! Мне уже не пять лет, так что не жалей меня, не лги мне, не успокаивай!.. Ты правда можешь оттуда выбраться?.. В нос противно ударил сладкий запах, но я знал, благодаря весёлым девочкам со среднего звена, что так пахнут сигареты. Не скрывая недовольства, я метнул взгляд в сторону курившего. Мальчик. Похоже, ровесник. Что важнее, стоит у нужной двери. Надо думать, он там служит… Правда, больно худой для этого. Худой и ухоженный, в кружевной рубашке. И волосы длинные, даже вьются почти, но скорее от густоты и того, что недавно вымыты. А пальцы нервные… Так что не знаю, какую службу он мог бы сослужить. Но, во всяком случае, мне… — Бросай ты эту гадость, а то при нашей жизни скоро сдохнешь, — и совершенно бесцеремонно, я выхватил сигарету из его рук и бросил её в урну. Если она устроит пожар, мне плевать. С удовольствием посмотрю на алое пламя. Несколько секунд он смотрел на свои пальцы, которым больше нечего было держать, после поднял ярко-зелёный взгляд на меня, моргнул, почему-то краснея, но после резко сунул руки подмышки и отвернулся, изобразив обиду. — Не суди по себе, грубиян! Я прыснул, хотя и тут же остановил себя. Конечно, неясно, как с таким характером он сюда попал, но это ещё может помочь попасть сюда и мне. — Последняя, что ли, была? Ну ладно тебе, не дуйся, возьми взамен конфету, — конфета, для кого-то, может и не стоила того… Но я-то знал её цену. В первую очередь, потому что хранил, чтобы отдать дяде, как только он вернётся. Целый кулёк… И к концу каждого дня съедал ту, что носил с собой целый день. Не потому, что не мог удержаться, а просто потому, что пытался скрыть от себя горечь разочарования от неслучившейся встречи. Он выхватил у меня конфету со скоростью, неожиданной для столь изнеженных пальцев, и осмотрел с напускной придирчивостью. — У меня ещё три пачки! А вот у тебя точно последняя, — с этими словами он протянул карамельку обратно, с брезгливостью, свойственной благородной даме, нашедшей мышь в своём парике. — А знаешь, как говорят? Дают — бери, бьют — беги, — конечно, не знает. Судя по его виду, совершенно не знает. Забирать конфету обратно я не спешил. Не с чувством, что она недостаточно хороша для него. — Тронешь — тебе все кости переломают! — гордо пискнул он, при том покраснев ещё сильнее. Я снова не удержал смешка. Ну, во-первых, пусть попробуют, а во-вторых… — Тебя — не трону. Не у всех грубиянов отсутствует понятие чести, — слово, конечно, дядю бы позабавило, слишком далёкое от нас. Но этому оно как раз под стать. Он вздёрнул нос, будто пытался при нашем общем низком росте казаться выше меня. — Больно честолюбиво распускать руки без разрешения! Но конфету всё же столь же молниеносно развернул и закинул за щёку, отчего стал ещё больше похож на обиженную куклу. — А кто же, по-твоему, такие разрешения выдаёт? — в самом-то деле, откуда здесь он такой? Наверное, все-таки, не простой прислужник. — Ой, а ты пришёл и не знаешь? — он победно прищурился. А я знал. Знал, что это дом господина Тэ. Я знал, что он дядин старый знакомый и что дядя уверял, будто я могу рассчитывать на помощь этого человека, если будет очень нужно. И я пришёл, но разрешение достать что-то силой или чего-то силой не отдавать, или, тем более, защищать себя, мне от него не нужно. Ни от кого не нужно. Но, может быть, господин Тэ к этому относится строго? — Не думал просто, что его здесь до того слушаются. Как же они действуют, когда его рядом нет? — Не подходят ко мне и на пушечный выстрел! Папа не любит, когда вокруг меня крутятся всякие мужланы! — он перекатил конфету за другую щёку, но постарался сделать и это заносчиво. У дяди получалось куда эстетичнее… — Да не собирался я тебя трогать! — и думать, что мы все ещё говорим о нем, а не о любой драке. Что-то я сомневаюсь, что его отец хотя бы кому-то выдаёт разрешение… Кстати, что куда важнее… — А кто твой папа? — Господин Тэ!.. — обидившись теперь на мою недогадливость, пропишал он, почти топнув ножкой. Я сдержал напряженную улыбку, и только медленно оглядел его с ног до головы. Тут он был прав. Можно было и догадаться. Одет так дорого, и так уверен, что никто не смеет причинить ему вред. — Вот как, — почти равнодушно произнёс я. — Жаль. На миг он из куклы превратился обратно в мальчика, и каждый волосок на его голове шевельнулся. Но прямой взгляд на меня был вновь кукольным, хоть и щёки этой куклы отчаянно алели. — Почему? Папа добр ко мне, хоть и преступник для прочих! — А потому, что, очевидно, мне больше не доведется так свободно встречаться с тобой, — объяснил я. Рядом с дядей, конечно, я чувствовал себя не менее гордым и важным. Но сейчас мне не следовало упоминать его имя. — Ты, похоже, принц в этом доме. А я думал, что говорю с равным, — но, очевидно, такие вот конфеты ему могут приносить на золотом блюде по одной в течение трех часов. — Как будто ты не собирался тут работать! — судя по торопливости речи, он явно смешался. — Так уж и быть, я тебя прощаю… — Конечно, собирался. Но не думаю, что ты дружишь с местными работниками. Спасибо… — я постарался улыбнуться нормально и протянул ему руку. — Я — Ярослав. — Нольди, — он положил свою руку в мою, словно для поцелуя, и наконец улыбнулся крайне довольно. А я… Что ж, решил, что он сам на это напросился и с лёгким поклоном действительно поцеловал его ладонь. Если честно, просто он слишком уж… Невинный, для сына кого-то вроде господина Тэ. Но, может быть, все как раз не так. Чем увереннее и сильнее глава семейства, тем спокойнее себя чувствуют его родные. Вот и не нужны им особенно зубы… Он удивлённо пискнул и отдёрнул руку, но как-то… без возмущения отдёрнул, будто только от неожиданности. — Буду считать, что ты ещё не совсем противный… — кажется, у него задымились уши. В этот раз улыбка вышла как-то сама. — Приятно знать… А совсем противных очень много? — наверное, таких как он растят в коробочках. Среди сахарной пудры. — Ну… — он задумался ненадолго, и выразилось это на его лице совершенно по-детски. Хороший знак… — не то чтобы я часто вёл с ними светские беседы, но из того, что знаю — все они совершенно точно хамы и грубияны, помимо тех, кому дозволено входить в папин кабинет без особого приглашения. Многие из них неаккуратны, а некоторые каждый вечер бывают не вполне трезвы. Пару раз они даже позволяли себе драки, благо, охрана подоспела вовремя. В общем, тебе не позавидуешь… Но папа не жадный, так что, думаю, ты не пожалеешь. — Не волнуйся за меня. Я умею за себя постоять. И за тебя постою, если придётся, — но продлится это недолго. Впрочем, уверен, он привык к временным людям, пришедшим ради денег. Нольди мягко хихикнул, и, будто смущаясь (хотя его настоящее смущение я уже увидел в полной мере), прижал к щеке ладонь. — Что ж, тогда тебе не должно быть сложно. Тех, кто захочет навязывать своё общество после первого предупреждения, тут мало, — он вздохнул будто даже с сожалением. — Тебе, наверное, тоскливо? В окружении таких… Даже навязаться толком не могут, — мне, конечно, лучше скорее попасть в дом, но торопить его было бы совершенно глупо. Такое запоминается… Что ж, может быть, только у слишком обидчивых. — Ни навязаться, ни поспорить, ни обидеться, — скорбно пропел Нольди, закатив глаза, словно актриса немого кино. — Что ж, тогда со мной намучаются все, — фыркнул я. До этой минуты мне казалось, что никакой надежды на свободное поведение в этом доме не может быть. Но если Нольди так развлекается… Хотел бы развлекаться… — Я все это как раз умею отлично. Мне почти показалось, что он начал светиться от предвкушения, но, может быть, именно поэтому вновь решил изобразить из себя диву и требовательно заявил: — Так чего же ты медлишь? Проходи, раз настолько уверен! Я благодарно кивнул и решительно шагнул к нему. Но, открыв дверь, все же откликнулся: — Разумеется. Но входить в дом прежде хозяина — невежливо. Кажется, я слышал мурлыканье Нольди, когда он милостиво принял моё предложение и прошёл вперёд, лишь чтобы остановиться и дождаться меня. Лучше бы он никогда этого не делал.